Жанр: Любовные романы
Звезда моря
...убернатора и всех дамах вместе взятых. Когда мы вернулись в Нью-Порт,
все жители города хотели попасть к Тью на следующее плавание, потому что за
тот год каждый пират имел больше, чем сам губернатор за три года. Все
мечтали стать шейхами и моголами.
— А вы пошли еще раз? — Кормак подался вперед. Рейнор помедлил с
ответом, наблюдая за Анной и ее матерью.
— Да. Я плавал с ним в тот год. Но удача изменила ему. Удача так же
необходима пирату, как и его судно. Мы взяли еще одно разрешение, на этот
раз от губернатора Флетчера, который был только рад принять участие в таком
деле. Мы еще раз пошли в Красное море. За довольно короткий промежуток
времени мы наполнили трюмы богатствами Востока. Улов даже превзошел наши
ожидания. Алмазы, золото, серебро, шкатулки слоновой кости, бочки с вином. А
потом, во время взятия небольшого судна, Тью был убит выстрелом в живот.
Пуля вырвала кусок мяса, и он умирал, держа в руках собственные
внутренности.
За столом воцарилась тишина. Кормак уставился на Рейнора, а потом вспомнил о
Мэри и Анне. Он украдкой взглянул на них обеих. Лицо жены было спокойным, а
у дочери — пылало от возбуждения, Рейнор по-хозяйски обвел комнату взглядом.
— Извините за такой отвратительный рассказ, леди. Я очень надеюсь, что
не оскорбил ваши чувства. Но такова жизнь пиратов. Война — наша работа.
Кровь — плата за войну. Ты спасаешь свою жизнь, убивая другого.
Уильям ответил за женщин, внимательно глядя на них. Мэри, наверное, половины
не слышала, а отгораживать от этого Анну было уже слишком поздно:
— Уверен, они слышали и похуже, капитан. — Он поторопился сменить
тему.
Когда разговор перешел к делам и торговле, Анна уже не слушала. Несмотря на
все обаяние Рейнора, ей больше нравился Кон Кэсби. Он и пугал, и зачаровывал
ее одновременно своей золотой серьгой, кинжалом с ручкой из слоновой кости,
с которым он не расставался даже за столом. Она редко говорила с ним, но
наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. И порой ей казалось, что он тоже
смотрит на нее.
Анна быстро росла. Она замечала это, когда стояла обнаженная перед зеркалом
и осматривала себя. Ее грудь стала полной, но первое, что она заметила — это
бедра. Всегда плоские, они начинали округляться. Она осматривала свои
выпуклости с беспристрастным любопытством. В свои неполные тринадцать лет
она была почти такого же роста, как и отец. У нее начались месячные, и она
была к этому готова. Фулборн заметила, что девочка слишком быстро растет и
рассказала, чего ей ожидать. Анна не могла поверить, что что-то ее так
стеснит. Еще одно наказание! Она достаточно натерпелась от ненавистных
корсетов и сафьяновых тапочек, сводивших судорогой ее ноги.
— В эти дни ты не сможешь купаться, девочка, есть свинину, пить красное
вино, а, если будет слишком больно...
— Больно? Это еще и причиняет боль, Фалли?
— Да, девочка. Некоторым причиняет. Я знаю женщин, которые неделю в
месяц не могут встать с постели. А некоторые чуть не сходят с ума от боли.
— А у тебя бывают боли? Фулборн засмеялась:
— Нет, девочка. Из моей жизни это уже ушло навсегда. Мое время прошло.
— Слава Богу! Значит когда-нибудь это все-таки кончается. Сколько же
лет мне это терпеть?
— Много, дорогая. Тридцать или даже больше.
— Какую злую шутку сыграла природа над женщинами! Я так понимаю, что
нам достаются все неприятности, а мужчинам — все развлечения, Фалли..
— Девочка, нехорошо упрекать судьбу. Разве ты когда-нибудь слышала,
чтобы женщины жаловались на свою долю. А теперь иди сюда, я покажу, что ты
должна делать, когда начнутся месячные.
Анна слушала, но никак не могла смириться. Когда месячные начались, она с
облегчением почувствовала, что особой боли нет, только тяжесть, которая
сковывала ее, и мучительная головная боль, делающая ее усталой и
раздражительной. Вскоре она нашла хорошее лекарство. Она седлала Фоксфайер и
долго стремительно скакала по равнине, пришпоривая лошадь, пока они обе не
выдыхались совсем. Часто Анна завидовала Фоксфайер. Ей хотелось быть такой,
как она: быстроногой, свободной от этих изнурительных ежемесячных
кровотечений.
Отец стал бережнее к ней относиться. Анна чувствовала, что он наблюдает за
ней с легкой улыбкой влюбленности на лице, когда она двигалась по комнате,
шурша юбками. Уильям всегда замечал ее новые украшения, новые детали в
прическе, как она пыталась подчинить себе непокорные рыжие локоны.
— Твои волосы, как пламя, девочка, никогда не обрезай их. Они, как
солнце, я мог бы узнать тебя на любом расстоянии среди множества других
женщин. — Он нежно проводил рукой по ее волосам. Она успокаивалась и
опять думала как уложить эту гриву, чтобы понравилось отцу.
Анне казалось, что ее тело меньше ее самой, и внутри ее росло какое-то
незнакомое чувство. Она все чаще замечала, что мужчины смотрят ей вслед, но
отводят взгляд, как только она поворачивается. Когда Анна вошла в зал на
балу у Дрейтонов, казалось, все повернули головы в ее сторону — и не только
мужчины. Женщины тоже скользили по ней завистливыми взглядами.
Филипп Дрейтон, младший сын их ближайшего соседа, приблизился к ней и
склонился, чтобы поцеловать руку. Он увлек ее в круг танцующих и робко обнял
за талию. Анна с детства знала Филиппа, но сейчас, когда он прикоснулся к
ней, его рука была влажная, и сквозь перчатку Анна почувствовала легкую
дрожь. Девушка нахмурилась, не понимая, что так обеспокоило парня.
Но когда Джон Дрейтон опустил руку на плечо сына, а затем обнял Анну за
талию, она была поражена еще больше. Мистер Дрейтон был ровесником ее отца,
но она могла поклясться, что чувствовала, как его пальцы скользят по ее
спине, слегка прижимая ее, почти ласково и намеренно интимно. Анна робко
улыбнулась, чтобы скрыть свое изумление. Что ж, значит это был флирт между
мужчиной и женщиной. Она глубоко вздохнула, грудь ее вздымалась над
корсетом. Она следила за Дрейтоном из-под опущенных ресниц. Было заметно,
как кровь приливает к лицу мужчины, когда он следовал за движением ее тела.
Этот урок стоит запомнить, — думала девушка, — и я, кажется, буду
прилежной ученицей.
Зимой Мэри изъявила желание возвратиться в Чарльзтаун. Уильям был рад, что
она опять интересуется жизнью общества, и купил дом на одной из тенистых
улиц недалеко от моря.
Рано утром — в свое любимое время суток — Анна слышала песни уличных
торговцев и звуки, доносящиеся с причала. Разносчик тащил серых креветок,
голубых крабов, угрей, барабульку, кефаль и распевал:
— Эй, лежебоки, вставайте! День начинается! А рыбка уже здесь и не
кусается. Не трудитесь ловить ее сами, коль есть денежки в вашем кармане!
Звуки этой песенки на рассвете заставляли девушку улыбнуться и оставляли
хорошее настроение и вдохновение на весь день.
Кормакам принадлежал один из кирпичных домов на Бейстрит. Под действием
солнца и воздуха красный кирпич выцвел, и дом стал розового цвета, а крыша
была сделана из прочной, ураганоустойчивой черепицы и становилась зеркально-
черной, когда шел дождь. Просторные веранды, на дверях и окнах которых были
прикреплены жалюзи, пропускавшие ветер, защищали от безжалостных солнечных
лучей. Прекрасные черные экипажи, запряженные парой, а то и четверкой
породистых лошадей, джентльмены, спешащие в жокей-клубы, красавицы-
полукровки, по дороге к рынку старающиеся заглянуть за высокие стены,
холеные леди, гуляющие под руку друг с другом — все проходили под окном
Анны. Ей нравились шум и суматоха города, его толчея и движение. Стервятники
были настолько привычным явлением в Чарльзтауне, что они, не торопясь,
расхаживали по мясному рынку прямо под ногами покупателей. Мэри находила их
отвратительными, а Анна считала красивыми и сильными, к тому же очень
полезными. Когда дважды в день вода спадала, чайки и стервятники очищали
гавань от отбросов, что делало воздух не таким вонючим. Часто, когда спадала
полуденная жара, Анна сидела на веранде и слушала звуки, доносящиеся из
гавани. Индейцы называли Чарльзтаун пересмешником. На улицах можно было
услышать чистый английский и с шотландским и ирландским акцентом, протяжную
французскую речь, индийские и африканские диалекты, испанский, немецкий
языки и Gullah — африканский диалект, разбавленный словами-заимствованными
из французского и английского языков. Чернокожие не могли произнести
некоторые слоги, поэтому они их пропускали, а за счет этого удлинялись
гласные. Конечно дети, воспитанные своими чернокожими мамашами, перенимали
их речь и поэтому целые поколения леди и джентльменов на юге говорили на
таком же ужасном английском, как их рабы. Одним из любимых занятий Анны были
поездки на рынок, где она могла увидеть охотников, спустившихся с гор. Они
приходили в Чарльзтаун в штанах из оленьей кожи, на них не было ни париков,
ни кружев, ни ботинок — только рваные мокасины и мушкеты. Но они приносили
удивительные вещи: тигровые и буйволовые шкуры, лосиные рога, шкуры
медведей, перекинутые через плечо. Прилавки были заполнены спелыми
апельсинами, манго, лимонами; коровьими и свиными тушами, связками цыплят;
лечебными и ядовитыми травами; бренди, винами, ромами, изготовленными из
лучших сортов сахарного тростника и тысячами других экзотических вещей.
Джилла — повариха — не доверяла доставкам по реке и охоте Чарли и поэтому
предпочитала покупать продукты у уличных торговцев. Имея под рукой запасы,
она умудрялась на отведенную ей сумму покупать множество разнообразных
продуктов. Она готовила пирог с креветками, тушеных крабов, устриц и паштет
из них — баварский паштет и бланманже — все деликатесы, которые она не имела
возможности состряпать в Белфилде.
Той зимой в Бэттери повесили двух воров. Собралась толпа, Анна могла видеть
эшафот со своей веранды. Казалось, веревка была короткой, и несчастные какое-
то время извивались в конвульсиях в воздухе, прежде чем умереть. Когда их
приговаривали к распятию или четвертованию, агония была еще дольше. После
повешения за шею полуживую жертву снимали, вспарывали ей живот и удаляли
внутренности. Затем тело разделяли на части, которые позднее демонстрировали
в людных местах на пристани. Обычно, в таких случаях собиралась огромная
толпа, детей сажали на плечи, чтобы они лучше видели, что бывает за
совершение греха.
С 1657 года женщин в Чарльзтауне не сжигали. Землевладельцы и прочие
собственники неодобрительно относились к такому варварству. Правда, две
женщины были раздавлены, но эти казни не происходили публично-нельзя же было
смущать народ. Анна слышала, что женщина была распластана на полу абсолютно
голая, только лицо закрывала маска. Ей на грудь клали огромный камень,
каждый день женщине давали три кусочка ячменного хлеба и немного воды из
ближайшей лужи, только для того, чтобы чуть-чуть поддержать ее жизнь. Каждый
день клали все более тяжелый камень. Говорили, что смерть наступала только
через три дня.
Анну иногда удивляла жестокость, которую она видела вокруг, девушка
недоумевала, как такие вещи могут сочетаться с гимнами, которые каждое утро
доносились из шести церквей. Но она знала очень немного, как и все, кто
толпами шел в Уайт-Пойнт, чтобы увидеть казнь, ни на мгновение не сомневаясь
что правосудие Каролины более гуманное и цивилизованное, чем в северных
колониях, о которых рассказывали вообще ужасные вещи.
Анна бродила бы по городу каждый день, но у отца возникли другие планы.
После некоторых размышлений и консультаций Кормак отправил дочь к вдове
Варнод, изучать сложности вышивания, украшения гобеленов, рисование и другие
премудрости. Так как Анна уже читала Мольера, Мильтона, Боккаччо, она очень
быстро устала от многозначительных фраз вдовы по поводу кулинарии и шитья.
Как-то раз одна розовощекая девчушка отчитала Анну за ее непочтительное
отношение.
— Если Вы не научитесь тому, что должна уметь настоящая леди, госпожа
Анна, — говорила девочка, моргая, — Вы никогда не станете хорошей
женой.
— Женой? — Воскликнула Анна так, чтобы все слышали. — Почему
все женщины стремятся к этому? Я не хочу быть никем изнасилована! Благодарю!
По застывшим лицам вокруг Анна поняла, что опять сказала что-то не так.
Вскоре она стала пропускать занятия и проводить целые дни в доках со своими
новыми приятелями.
С широко раскрытыми глазами девушка бродила среди большого скопления
покупателей и продавцов пядь за пядью исследуя побережье. Она заглядывала в
темные зловонные таверны, где перемешивался запах соли, вина и пота. Она
видела проституток которые сидели на коленях у пьяных моряков или
высовывались в окно, обнажив груди и предлагали свой товар. Она наблюдала
драки, возникающие в одном месте и расходящиеся волнами по улицам, слышала
нецензурную брань мужчин, ругающихся из-за женщин или рома. Но пассивное
наблюдение ее больше не устраивало, и Анна присоединилась к небольшой шайке
хулиганов из доков.
Так как отец был постоянно занят, а мать не вставала раньше полудня, Анна
имела больше свободы, чем под присмотром прислуги в Белфилде. Она прятала
бриджи и жилет в пустом доме за верандой вдовы Варнод. Никому в городе не
было дела до того, что она делала и куда пошла. Вдова заметила только то,
что девочка все чаще отсутствует, но решила, что это — забота ее родителей.
Пока обучение оплачивалось, вопросов у нее не возникало. Когда карета
Кормака оставляла девочку у двери веранды, она тут же исчезала за углом,
сбрасывала свои юбки и надевала бриджи. Затем, как только юные леди гуськом
входили в гостиную вдовы, Анна натягивала кепку и бежала на берег.
Два-три дня в неделю она охотно бегала с бандой мальчишек в возрасте от
десяти до пятнадцати лет, единственной целью в жизни которых было стать, по
крайней мере, подмастерьем на торговом судне и уйти в море. Многие хотели
стать пиратами и иметь собственный корабль. Каждый мечтал о том дне, когда
сможет войти в гавань со своей командой, а причал будет пестреть дамскими
шляпками и юбками, и все женщины будут замирать от восхищения. Такими были и
их игры, когда они, крича и сражаясь, кружили над доками, как чайки. Это был
мир, который открывался перед ними: алые знамена, стоны раненых, отважные
кличи и возвращение домой на закате, когда весь Чарльзтаун собирается на
причале, восклицая: Да здравствует Братство! Слава капитану!.
Бои с деревянными саблями и украденными где-то тесаками происходили между
мальчишками повсюду в доках, в надежде быть замеченными. У Анны было
преимущество, потому что Чарли Фофезерс научил ее владеть саблей, пистолетом
и томагавком еще в детстве. К тому же, она была на полголовы выше всех
мальчишек. Ее посвящение было жестоким, но быстрым. Как-то раз она выполняла
поручение проститутки из Зеленой Чайки, которая попросила ее за шиллинг
принести от повивальной бабки уксус. На девушке были надеты бриджи, волосы
спрятаны под кепку а перевязанную грудь скрывал жилет. Когда Анна
возвратилась в таверну, к ней стали приставать трое хулиганов, желающих
поразмяться.
— Эй! — остановил ее тощий парень, дернув за рукав, — ну,
что, тупоголовый, проветрился?
Анна окаменела от такого оскорбления, ее рука инстинктивно потянулась за
кинжалом.
— Да он же и на мужика-то не похож, да, Том? У него нежная розовая
кожа, как у шлюхи!
Рыча, Анна вырвала у него свою руку, размахнулась и нанесла удар прямо ему в
челюсть. Парень не ожидал такой быстрой реакции и отшатнулся. Но, быстро
оправившись, сделал стремительный выпад и ударил ее по голове. Анна рухнула
в пыль, увлекая за собой соперника, изловчилась и перевернула его на спину.
Она попыталась сесть ему на грудь, но парень оказался сильнее и сбросил се.
В руках у него осталась кепка, а спутанные волосы упали на плечи девушки.
— Это девчонка! — отшатнулся он, оказавшись в таком глупом
положении.
— Эй, парень, — начал один из его друзей с ехидной улыбкой, —
да ты не можешь отличить парня от девчонки! Ты не узнаешь ослиную задницу
даже если осел наложит тебе на ботинки!
Громко хохоча, ребята обступили их. Анна тоже не смогла удержаться от смеха,
глядя на растерянное лицо своего соперника.
Но, все же, ее не приняли, пока она не зарекомендовала себя, выполнив
несколько поручений. Она больше не была на побегушках у проституток; Анну
окрестили именем Эндрю и научили воровать с выстроившихся вдоль причала
прилавков. Все украденное она приносила Тому — главарю банды. Он был старше
и выше других и обрушивал на своих младших собратьев угрозы, ярость и силу.
Он громче других ругался и лучше всех дрался, поэтому, как в стаде
мустангов, стал ведущим жеребцом, выбив всех конкурентов.
После того, как Анна заявила о себе, украв у купцов фрукты и кое-какие
безделушки, она поднялась на следующую ступень, и ей было позволено обчищать
карманы пьяных моряков, которые валялись в тени, напротив таверны. Вначале
она боялась: сердце подпрыгивало, руки тряслись, когда она выполняла свою
работу, но после нескольких краж, получив поздравления и одобрение своих
товарищей, девушка стала получать от этого удовольствие. Она была
единственной представительницей слабого пола в компании, и должна была
зарекомендовать себя.
Анна поняла, что в драке важны нападение и вызов. Мальчишки помладше боялись
ее из-за неистового темперамента и сильного удара. Но Том не боялся и
использовал любую возможность, чтобы ощупать се. Вначале она стала замечать,
что тот пытается столкнуться с ней, давая волю рукам и всегда отводя глаза,
чтобы не встретиться с ней взглядом. Анна не испытывала страха, ее лишь
злила его неотесанность. В конце концов, однажды он застал ее одну и
продемонстрировал свои интимные части тела.
— Ты когда-нибудь видела такое, девочка?
Анна осторожно оглянулась и обнаружила, что они одни. Он поставил ее в такое
положение, когда она должна либо победить, либо уйти из банды навсегда. Он
хотел власти, а не удовольствия.
Она смело смотрела прямо ему в лицо:
— Да, видела. — Пока она смотрела, его орудие увеличивалось в
размерах и толчками подпрыгивало вверх. — Мне падать в обморок от
удовольствия или как? Ты бы лучше оттягивал его каждое утро, чтобы укрепить,
парень, а то он выглядит так, что согнется даже при легком бризе. Может, вот
это придаст ему силы? — Анна медленно расстегнула жилет и обнажила свою
маленькую, но спелую грудь с дерзкими розовыми сосками. Уверенность покинула
Тома.
— Ну, что, самодовольный петух? Остроумие иссякло? — Она
приближалась, покачивая перед ним грудью, раззадоривая его своей манящей
улыбкой, а про себя молила, чтобы он сдался и ушел, как Филипп. Ее хриплый
голос еще больше понизился, а слова звучали угрожающе и... обещающе. —
Это — для настоящего мужчины, мальчик. Будь уверен, ты никогда не
притронешься к ним своими грязными руками.
Он набросился на нее, штаны его все еще были спущены, и прижался грудью к ее
груди.
Она в испуге попыталась оттолкнуть парня:
— Убирайся, идиот! — Она извивалась, пытаясь вырваться из его
объятий. Том покачнулся, и Анне хватило этого, чтобы освободиться. Он
потерял равновесие и упал в море, так и не успев натянуть штаны. Анна
удивленно смотрела, как он барахтается в воде, и торопливо застегивала
жилет. Она не хотела так сильно толкать Тома. Всплеск воды вернул ее к
действительности. Она знала, что парень не потерпит больше насмешек, и
понимала, что если хочет остаться с ним в хороших отношениях, она должна
помочь ему выйти из этого затруднительного положения. Поэтому, подавляя
смех, девушка быстро пошла прочь из дока и оставила его восстанавливать свое
достоинство в одиночестве. Больше они никогда не возвращались к его
поражению.
Союз Анны с этими пиратами-любителями был коротким, но поучительным. Она
научилась владеть ножом лучше, чем иголкой. Год спустя ей стала надоедать их
компания, и к тому же губернатор издал указ об аресте Вильяма Сандерса —
нормального телосложения, темноволосого, возраст — около десяти лет; Ти
Уэзерли — коротко остриженного, очень маленького роста, одноглазого, около
четырнадцати лет и Томаса Симпсона — высокого, с раскосыми глазами,
шестнадцати лет — за воровство. Все они были друзьями юности Анны.
У Мэри была хоть какая-то надежда, что поездка в Чарльзтаун, возможно,
восстановит ее силы. Она помнила суматоху и веселье первых лет, проведенных
в городе, — но теперь все было по-другому. Светский статус Мэри не
изменился, она по-прежнему входила в элиту Чарльзтауна, но ее физические
возможности не позволяли ей оставлять за собой это положение. Каждый день
она испытывала глубокую усталость и почти болезненный страх от одной только
мысли, что ей придется покинуть свои покои. Анну раздражало безразличие
матери и растущее влияние на нее Клары. Однажды девушка подкралась на
цыпочках к комнате матери, чтобы, что бывало очень редко, поделиться с ней
каким-то секретом, и увидела, как горбатая сморщенная старуха прижимает Мэри
к груди, качает ее, как ребенка, и тихо напевает убаюкивающую песенку. Анна
непроизвольно сморщилась и ушла. Как-то днем девушка бежала вприпрыжку из
доков, чтобы переодеться в своей комнате. Она делала это дважды за последнюю
неделю и, как ей казалось, оставалась незамеченной. Анна задержалась на
лестнице и услышала, как мать с кем-то разговаривает в гостиной. Она узнала
это участливое мурлыканье. Их дом посетил нежданный гость — вдова Варнод. По
спине у девушки пробежал холодок, когда она поняла, что очная ставка
неизбежна.
Анна побежала вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки, осторожно
ступая по скрипящим половицам наверху, и влетела в свою комнату. Она
вздрогнула, кровь прилила к лицу: на ее кровати, сложив на груди руки и
прищурив глаза, сидела Клара.
— Ты опять носилась по докам, — зашипела она. — А теперь
собираешься прокрасться мимо матери, прикидываясь прилежной ученицей в
юбочке. — Ее голос звучал тихо и угрожающе. От одного его звука все в
Анне восстало:
— Ты шпионишь за мной, старая ведьма? — Девушка еле сдерживала
себя.
— Кто-то должен быть глазами и ушами твоей матери, мерзавка. Ты
позоришь весь дом.
Анна, сохраняя достоинство, повернулась к ней спиной:
— У моей матери есть свои глаза и уши, старая карга. И уж, конечно же,
свой язык. Я не собираюсь выслушивать ничего подобного от наемной
проститутки. — Теряя контроль, она резко повернулась, сверкая
глазами, — убирайся из моей комнаты, и чтоб больше я тебя здесь не
видела!
Клара медленно встала, намеренно высмеивая приказание Анны:
— О, да, госпожа. Как скажете, госпожа. — У двери она
повернулась, — но больше ты не будешь отдавать приказы, отродье! Когда
твоя мать узнает, как ты проводишь время и тратишь отцовские деньги, гоняя
по докам со всяким отребьем, как уличная шлюха, она упечет тебя в монастырь,
где никто не будет исполнять твои прихоти. — Она злобно
расхохоталась, — вот там тогда и отдавай свои приказы, за высокими
стенами. Ты не увидишь дневного света, пока не выйдешь замуж. С такими, как
ты, только так и нужно поступать. А будь я на месте твоего отца, я бы порола
тебя, пока ты не завопишь, прося пощады.
— Я скажу отцу и он продаст твои документы работорговцу, старая
телега! — набросилась на нее Анна.
Клара язвительно усмехнулась:
— Что ж, посмотрим, кто кого, миледи! — Она повернулась на
каблуках и вышла из комнаты.
Девушка несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Ее трясло от
ярости. Мало ей этой вдовы и матери, так еще слуги будут совать нос не в
свое дело!
Она сердито сорвала с себя бриджи и надела муслиновое платье. Черт побери
эту старуху! Анна не могла понять, как та все разнюхала. Но у нее повсюду
были глаза и уши, да еще рот в придачу. Вдруг Анна почувствовала свою
беспомощность, понимая, что не может ничего сделать, чтобы заставить Клару
замолчать. Но она поклялась, что сплетня не выйдет за стены этого дома. А
пока девушка не испытывала особого удовольствия, предвкушая ту сцену,
которая должна была разыграться внизу.
Когда Анна вошла в гостиную, она услышала голос матери, холодный и твердый,
как камень.
— А вот и наша Анна, госпожа Варнод, — мать окинула ее
отсутствующим взглядом, в котором не было и капли лю
...Закладка в соц.сетях
