Жанр: Любовные романы
Звезда моря
...ься с цифрами, да они никогда об этом
и не думали, я уверена.
Анна спокойно выслушала замечания матери, но при упоминании о веере — самом
бессмысленном, по ее мнению, женском аксессуаре, она вспыхнула. Он нужен,
как собаке пятая нога — думала она, и, ища поддержки, взглянула на отца.
Уильям посмотрел на Анну, как будто читая ее мысли. С глупой улыбкой он
повернулся к жене:
— Дорогая, может, это не такая уж плохая мысль. Эти знания не повредят.
Иногда она сможет помогать мужу в управлении имением. Но, безусловно, она
будет учиться и всему тому, о чем ты говорила.
Анна просияла. Она была благодарна отцу, и хорошо знала, что надо
попридержать язык.
— Я не допущу, чтобы она уехала из Белфилда, Уильям. Ей нужно больше
присмотра, а не меньше.
— Да. Но ей также необходимо светское окружение для того, чтобы она
смогла перенять хорошие манеры. Я слышал, что Элиас Болл хочет нанять некого
Бенджамина Денниса из Эдинбурга, чтобы открыть в Гуз-Крикс школу. Это будет
удобнее для девочки. Ты или Фулборн сможете присматривать за ней вечером.
От этой новости сердце Анны забилось сильнее. Девочка знала, что мать не
испытывает особого желания учить ее, но она также не хотела и отпускать ее с
плантации. Здесь, возможно, открывалась лазейка к свободе. Но как к этому
отнесется мать? Клара, как всегда, стояла за ее спиной, подавая ей еду и
пристально глядя на Анну, как будто именно девочка и никто другой была
источником беспокойства ее госпожи. Анна, злорадно улыбаясь, уставилась на
Клару, не заботясь о том, что кто-нибудь заметит. Она знала, что победила.
— Но о каком светском окружении идет речь в такой школе? Чернокожие
дети и бедняки? И чему может научить молодую леди Бенджамин Деннис? —
не сдавалась мать.
Анна больше не могла молчать. Игнорируя предупреждающий взгляд отца, она
надела милейшую улыбку и обратилась к Мэри.
— Но, мама, я уже знаю движения самого модного менуэта, могу говорить
по-французски, сносно играть на клавикордах и вышивать на гобелене турецкий
узор, если придумаю какой. Но неизвестно, как сложится моя жизнь здесь, в
Новом Свете, мама. Более или менее стоящий мужчина не захочет иметь жену-
недоумка. Если я смогу быть другом и помощником своему мужу, то знание
бухгалтерии будет достоинством, а не преградой замужеству. Мой муж не будет
знать нужды. — Свой самый веский довод она приберегла
напоследок, — к тому же, мама, мне надоел Белфилд. А ты знаешь, если
мне что-то надоедает, я совершаю поступки, которые, по твоему мнению, меньше
всего мне подходят. Разреши мне поступить в эту школу, и я обещаю, что не
опозорю тебя. Я надену корсет, буду скакать в дамском седле и делать
прически.
Мэри размышляла. Все-таки она решила не сдаваться.
— Ты будешь вести себя как порядочная юная хозяйка Белфилда? Будешь ли
готовить себя к роли жены достопочтенного мужа?
Анна ненавидела сами слова вынужденной клятвы, но, опьяненная предвкушением
победы, она ответила:
— Да, мама. Я сделаю все возможное, — пообещала, чтобы завтра
забыть об этом.
Мать улыбнулась и взглянула на Уильяма. Ее ладонь опять легла на его руку.
Мэри чувствовала, что одержала одну из своих редких побед над Анной в этот
вечер.
В школе Гуз-Крика училось двадцать семь белых учеников, два индейца и один
чернокожий. Бенджамин Деннис, доставленный из Англии должным образом,
получивший образование в Шотландии, снял одну большую комнату в летнем
домике — самом прохладном месте на плантации в жаркие дни — в имении Элиаса
Болла в Кенсингтоне вверх по реке Купер. Вначале Анна очень радовалась
возможности общения с другими детьми и просто присутствию в классной
комнате. В школу она наряжалась тщательнее, чем на бал. Девочка надевала
тугой кружевной корсет, алое платье, нижние юбки, передник и шляпу. Она
ехала в Кенсингтон на своей лучшей лошади Фоксфайер в сопровождении Чарли,
одетого в чистый кожаный жилет. Втайне она носила на талии для защиты и
просто для забавы собственный пистолет, оправленный серебром.
Первую неделю учитель внушал ей благоговение. Но очень скоро она нашла в нем
недостатки и стала показывать свое презрение. Девочка забрасывала его
вопросами на французском языке, на которые тот не мог ответить. Ее мечта об
изучении арифметики была разрушена, как только она обнаружила, что учитель
слабо знает умножение и совсем не знает деления. Анна поняла, что до сего
времени она не знала, что такое настоящая скука, пока как-то ее не заставили
двенадцать раз читать псалмы, в то время, как один из младших учеников,
заикаясь отвечал на простой вопрос.
Девочка продержалась в этой школе меньше года. За это время она больше
узнала о своих ровесниках, чем получила знаний. Вначале Анна, хоть и с
неохотой, предложила помогать учить младших, думая, что это развеет ее
скуку. Но, получив отказ, она открыто отвергла мистера Денниса, считая его
глупцом. Анна попыталась подружиться с другими девочками в школе — их было
только четыре — но потерпела неудачу, так как была слишком высокой и слишком
сообразительной. Одна юная леди с локонами сказала ей, что в ней
отсутствует набожность и что она слишком умна, чтобы это обернулось ей во
благо. После того, как Анна обмакнула ее в лужу, девочка организовала
заговор против нее: Анну высмеяли и она осталась в одиночестве.
Мальчишки предлагали больше развлечений, но они слишком быстро сдавались.
Вначале они брали ее в игру на равных, но, когда в больших домах и школе
стали распространяться сплетни, мальчишки дали ей понять, что не будут брать
ее в свои игры. В действительности, она не понимала, почему ее выгнали, а
потом совсем перестала об этом думать, внушила себе, что не должна. В
последней попытке доказать свою значимость, она вызвала одного мальчика на
дуэль. Он подбил ей глаз, после чего она повалила его на землю.
Вначале Анна только пожимала плечами на вопросы родителей о школе. Даже
когда она пришла домой с синяком под глазом, Чарли подтвердил ее байку о
том, что Фоксфайер занесло в сторону и Анна ударилась о седло. А потом все
вопросы внезапно прекратились. Мать не выходила из своих покоев целых семь
дней. Доктор приходил и уходил. Когда он входил в кабинет к отцу, то плотно
прикрывал двери. Уильям был там один. Когда Мэри вышла из своей комнаты, она
была бледна и безразлична ко всему, глаза впали, она почти ничего не видела.
Она потеряла ребенка. Доктор сказал, что у нее еще может быть ребенок. Да, с
ней все в порядке. Но Анна думала иначе. Она посмотрела на мутные глаза
матери, на волосы, клочьями росшие на висках и поняла, что в матери уже нет
жизни.
Девочка слышала, как на приемах мужчины поднимали бокалы и произносили тосты
вначале за Англию, затем за королеву, а потом за свободную страну, честных
мужчин и плодовитых женщин. И правда, Анна знала очень плодовитые семьи,
где было по десять-двенадцать детей у женщин, которые были не старше Мэри.
Многие женщины становились мамами в пятнадцать лет и бабушками — в тридцать.
Не успев родить одного ребенка, они уже вынашивали другого. И Мэри собирала
бельишко для малыша. У нее было стеганное сатиновое одеяльце, белые расшитые
шелковые платьица, кружевные рубашечки всех размеров. Мэри говорила, что все
это достанется Анне, когда ей придет время рожать.
Девочку интересовало, почему ее мать потеряла ребенка. Она слышала, что одна
женщина отказалась от куска свинины, который очень хотела съесть, и у нее
был выкидыш. От чего же отказалась мать, чего она так сильно желала? Но
девочка подозревала, что это та цена, которую платит женщина за вынашивание
детей.
У Анны было смешанное чувство относительно потери сестры или брата. Она
осталась совсем одна и хотела иметь друга. Тем не менее, несмотря на
одиночество, она была вовсе не уверена, что хочет разделять свою жизнь и
свой дом с кем-то еще. Они ведь были бы совершенно разными — она и этот
другой ребенок. Они даже, может быть, разговаривали бы по-разному. Ведь Анна
была вскормлена кормилицей-ирландкой, поэтому ее речь живая и певучая, как и
у родителей. А ее брат или сестра вскармливались бы негритянкой и переняли
бы ее речь и повадки Анна предполагала, что они даже не будут похожи, потому
что ее мать слишком изменилась с тех пор, как вынашивала ее.
Прошло немного времени, и девочка уже не сожалела о потере. Да и мало что
изменилось в поведении ее матери. Если только то, что теперь она стала еще
спокойнее и раньше вставала из-за стола.
Отец вначале был очень опечален, потом его поглотило желание как-то развлечь
Мэри. Он предлагал ей поехать за границу: в Ирландию, Нью-порт. Но, не
находя заинтересованности в ее голосе, оставил эти предложения. И вскоре,
как всегда, он занялся своими обычными делами в Белфилде.
До Белфилда стали доходить слухи, что не все так гладко в школе Гуз-Крика.
Однажды вечером Уильям пригласил Анну в свой кабинет. Она знала, что теперь
ей не удастся увильнуть. Отец был рассержен сильнее, чем она ожидала.
— А как же твои обещания маме, дочь? Ты опозорила меня перед всем
графством. Все говорят, что моя дочь скандалит с юными дикарями и даже
дерется с ними!
Анна допустила ошибку, слегка улыбнувшись.
— И ты еще смеешь смеяться? Ты применила грубую силу к одному из ребят!
О, и не пытайся отрицать это, мисс. На этот раз я не хочу слушать твои
оправдания. Сэм Брейлсфорд отвел меня в сторону во время аукциона и
жаловался на твое поведение! Что ж, я вынужден обсуждать свою дочь с лучшими
людьми графства в самом разгаре ярмарки рабов?!
Неожиданно для себя Анна почувствовала досаду из-за того, что о ней
сплетничают в каждой гостиной:
— Мама знает?
— Только то, что может видеть сама — ты не сдержала своего обещания
вести себя, как подобает настоящей леди. Она не глупа, девочка, хотя ты и
пытаешься одурачить ее. Тебя надо впихивать в юбки и надевать на тебя
уздечку, как на строптивого жеребенка. — Он в раздражении смахнул
волосы со лба. — Теперь послушай меня внимательно, дочь. По-моему, ты
провалилась. Ты нарушила данное матери обещание; за год ты ничему не
научилась, кроме петушиного боя и скандала!
— Па, ничему другому я там и не могла научиться! Мистер Деннис — дурак!
— Но ты сама туда просилась! Ты на ложном пути, Анна! Правда в том, что
ты опозорила нашу фамилию. — Он бродил по комнате, неуверенно
похлопывая по своему камзолу.
— Они нечестно дерутся, папа. Они дразнят и мучают меня, а когда я бью
их, не отвечают мне тем же, а все вместе восстают против меня! — В ее
памяти всплыло воспоминание, — они, как Суини, па!
Но этот довод не подействовал на отца. Наоборот, он побледнел от злости.
Девочка почувствовала панический холодок. В голове у нее застучало. Голос
отца стал низким и угрожающим:
— Как ты смеешь говорить мне о Суини? Закрой рот, дочь, или я тебя
ударю. Ты все еще не понимаешь, что натворила. Годы самоутверждения,
устройства жизни! Ты все испортила в одно мгновение. Прямо у меня на глазах
ты занесла руку над моими владениями! Может, отправить тебя обратно в
Англию, чтобы тебя продали, как вольнонаемную служанку, и чтобы ты
почувствовала, что разрушаешь своими собственными руками!
Его угроза до слез потрясла Анну. Ее решимость защищаться рухнула перед
яростью отца, ей стало стыдно. Она стояла неподвижно — высокая и бледная,
только глаза говорили о боли. Они наполнились слезами, и щеки Анны
повлажнели. Кормака поразили ее слезы, потому что она редко плакала, даже
когда была совсем маленькой. И она была всем для него! Но голос его стал еще
тверже:
— Не думай, что разжалобишь меня своим нытьем, девочка. На сей раз это
не пройдет. Ты задела меня за живое. Не ожидал! — Он опять взглянул на
Анну. Она стояла, как каменная, опустив голову, будто ожидая расправы. Он не
мог перенести ее слез. Уильям подошел к ней, осторожно обнял и хрипло
проговорил, — ну не реви, как сосунок. Ты оказала мне и маме плохую
услугу, а себе — тем более. Я никуда не отправлю тебя. Но с этого момента ты
будешь воплощением женственности. Ты сдержишь обещание, данное маме. Больше
никаких школ! Мы найдем тебе хорошую гувернантку в Белфилде. Больше никаких
разговоров о математике. Ты будешь носить платья и изучать все, что тебе
пригодится как женщине и хозяйке.
Анна застыла в его объятиях. Она сразу же почувствовала, что любима и
прощена, хотя все еще находится в западне. Она закрыла глаза, слова отца
окутывали ее, как теплое покрывало. Может, пришло время становиться
взрослой! Девочка чувствовала одиночество. Мысль о том, что ее обсуждает
каждая старая ведьма, по всей реке, была невыносима. Возможно, все к
лучшему. Но в глубине души она все-таки сомневалась.
За год Анна превратилась в прекрасную миниатюрную леди, как того желали ее
родители. Она сражалась с корсетами, училась пользоваться веером,
прикрепляла маленькие черные мушки на лицо, чтобы подчеркнуть цвет глаз или
скрыть веснушку, и превратила свой туалетный столик в аптеку.
— Анна, — говорила ее мать, в то время как Фалли стояла рядом в
страхе за последствия, — твой веер так же важен для мужчины, как и твои
глаза.
Девочка непонимающе моргала.
— Да, девочка. Ты должна знать, как обращаться с веером так же, как
делать реверанс. Каждый из твоих вееров, — она разложила на кровати
полдюжины вееров, чтобы продемонстрировать их дочери, слушающей ее с большой
неохотой, — каждый стиль что-то означает. Ты должна научиться выбирать
нужный веер для каждого конкретного случая. Это — веер Мэкленбург, а вот это
— свадебный, это — траурный фон, а это — повторно-траурный...
— Что это за повторно-траурный?
— Это когда ты хочешь показать возлюбленному, что он уже не так любим,
как раньше.
— О!
— А вот это веер, которым ты делаешь джентльмену знак, что принимаешь
его ухаживания. Ты просто должна помахать этим красным кружевным веером у
его носа, и он все поймет.
— Но не проще ли сказать ему об этом, ма?
— Но это скомпрометирует тебя, девочка! За тебя должен говорить твой
веер.
— Как удобно, — Анна улыбнулась, чтобы скрыть насмешку в своем
голосе.
— Да, очень. И, кстати, дочь, я уже говорила тебе, чтобы ты не звала
меня ма, а отца — па. Это грубо и невежливо. Так называют женщин-
негритянок, вскармливающих младенцев своей грудью. Я твоя мать, а папа —
отец, и нам хотелось бы слышать только такое обращение, независимо от того,
в компании мы или одни.
Мэри продолжала просвещать ее. На кровати были разложены пуховые муфты и
палантины; карманные книжечки в сафьяновых переплетах, обрамленные серебром;
корсетные крючки; различные пузыречки с гравированными подставочками;
расписные табакерки — не для нее, а для того, чтобы она могла предложить их
джентльмену; корзина с принадлежностями для шитья. Количество всех этих
вещей поражало.
Мэри закрепила корсетный крючок на крае корсажа Анны. Фалли просияла от
удовольствия, что ее подопечная так преобразилась в этом наряде. На крючок,
который был достаточно большим, чтобы поймать на него карпа, мать повесила
маленькую коробочку, небольшой несессер, корзину для рукоделия и несессер
побольше. Она положила в коробочку бутылочку душистых солей, зубочистки и
шелковый носовой платок. В корзинку для рукоделия — пару маленьких ножниц,
наперсток и набор игл.
— И все это я должна тащить, да еще чтобы они болтались на моей груди,
как якори?
— Каждая воспитанная леди должна, девочка моя.
— Тогда я не понимаю, как они вообще могут ровно стоять. Карманы
гораздо удобнее. Фалли закатила глаза.
— Возможно, — невозмутимо ответила Мэри, — но мы говорим не
об удобстве, а о моде. А теперь — предметы туалета.
На столе стояли заморские ароматизированные воды, пудра, румяна, губная
помада, живая вода и средство для чистки зубов, вода от загара, миндальный
крем для лица и лаванда для устранения запаха пота, который Анна начала
чувствовать после бега. Девочка гадала: то ли продолжительная болезнь, то ли
потеря ребенка заставили ее мать так ненавидеть свое тело, лишили ее осанки.
Какая еще может существовать причина, чтобы женщина была так скована?
— Я оставлю тебя Анна, чтобы ты могла сама все здесь осмотреть. Если
возникнут вопросы, Фулборн поможет тебе.
— Хорошо, мама. — Анна наблюдала, как она плавной походкой
покидает комнату, шелестя юбками.
Девочка упала на мягкую кровать, корсет врезался ей в живот.
— Фалли, сними с меня эти оковы. Я не могу вздохнуть и уже промокла до
костей в этом проклятом панцире.
— К этому придется привыкать, девочка. У тебя скоро начнутся месячные.
Твоя талия уже слишком велика для этого корсета.
— Или мой корсет слишком мал для моей талии. Фалли, как дамы гуляют,
бегают, даже просто разговаривают при такой пытке?
— В основном, они предпочитают делать это медленно или не делать
совсем. Дыши грудью, а не животом, как старуха в жаркий день. Ты привыкнешь!
— А если нет? Если я при каждом шаге буду опрокидываться килем вверх?
— Нет. Ты должна будешь использовать ароматические соли, чтобы
благоухать. Помни, однажды ты понравишься какому-нибудь мужчине, выйдешь
замуж и тогда можешь делать все, что тебе будет угодно.
Анну мало успокоили слова Фулборн, потому что, как она понимала, ни одна
женщина не делает того, что ей угодно, несмотря на ее красоту, ум и
состояние.
Дебют Анны в качестве леди был непродолжительным, и она постепенно
возвратилась к своим старым привычкам. Просто теперь она тщательнее скрывала
это от родителей. В Белфилде были важные гости, и Кормак думал, как
приумножить свое состояние.
В Чарльзтауне, как и в других портах колонии пиратов принимали в лучших
домах. Их называли каперами, чтобы не смущать их клиентов. Как деловые
партнеры купцов, они наполняли сундуки города испанскими золотыми монетами,
серебром, долларами и кронами, а также привозили со всего света свою добычу.
Они атаковывали испанские корабли, которые конкурировали с флотом колоний и
продавали награбленное дешевле, чем такие же товары из Англии. Более
шестидесяти кораблей ежегодно приходило с родины, и еще восемьдесят судов
курсировали между Карибским морем и северными колониями. Только одному
Чарльзтауну требовалось более тысячи рабов ежегодно, а товарооборот с
Англией составлял более ста шестидесяти фунтов стерлингов в год. Пираты были
необходимы для экономики колонии.
Англия душила колонии налогом, таким же образом, как она сдерживала торговлю
Ирландии. По новым законам, все товары, предназначенные для колоний, вначале
отправляли в метрополию, облагали налогом, а затем перевозили на кораблях в
Новый Свет.
Купцы, плантаторы и аристократы верные короне ворчали тайно по поводу цены
их преданности.
Анна слушала тираду отца о родном правительстве и ненасытных вигах и
осматривала комнату, подсчитывая, что было куплено у братьев. Ром на
столе, бархат, из которого было сшито платье матери, кружевной воротничок,
замечательное охотничье оружие, вино в погребе, свечи и канделябры,
драгоценности, специи, даже сам стол — все было куплено у пиратов по цене,
которую те сами устанавливали.
В 1713 году самым знаменитым в Чарльзтауне капитаном был Поль Рейнор. Он
часто ужинал в Белфилде со своим компаньоном, Коном Кэсби. Глядя на Кэсби,
Анна думала, что именно так и должен выглядеть настоящий пират. Рейнор был
высоким, привлекательным, смуглым, учтивым, в прекрасном камзоле с кружевным
жабо и манжетами из голландского полотна, а Кэсби напоминал отвратительную
корабельную крысу в человечьем обличий — одноглазый, с красным лицом —
результат усиленного употребления рома и крепких вин, в красных бриджах и
золотым кольцом в одном ухе. Рейнор имел большой и мощный флот, полностью
укомплектованный. Он вернулся из Вест-Индии с грузом мелассы и табака, что
увеличило и его состояние, и состояние Кормака. Сегодня капитан был в добром
расположении духа. Больше всего ему нравилось рассказывать морские истории и
наблюдать, как сияют глаза дам.
— Расскажите нам о своих недавних сражениях, Рейнор! —
подзадоривал Кормак гостя, и капитан, развалившись на стуле с высокой
спинкой, закурил кубинскую трубку. Он щурил глаза от дыма, а свечи мерцали,
как будто от дуновения морского ветерка. Рейнор обращался к Кормаку, но его
диковатый, неукротимый взгляд скользил от Анны к ее матери.
— Скорость и внезапность — вот наше оружие. Наше основное преимущество
— страх. Я видел людей, которые пронзали себе грудь шестидюймовыми
кинжалами, когда из пушек по ним палили всего лишь дубовыми щепками и
желудями. А корабельный хирург ничего не мог сделать и только ждал, кто
перенесет агонию и выживет. Гангрена в тропиках — не очень приятное зрелище,
мэм, — он, улыбаясь, слегка склонил голову перед Мэри. — Но в
прошлом плавании у нас было серьезное сражение. Мы отошли от Ямайки и
находились в открытом море. Наблюдатель заметил корабль примерно в
двенадцати милях и крикнул: Прямо по курсу — судно! Это была испанская
бригантина, судя по флагу и, похоже, возвращалась в Испанию с Золотого
Берега. Она погрузилась глубоко в воду, значит, трюмы были полны. Мы
проголосовали и решили ее взять. Полдня мы сидели у нее на хвосте, пытаясь
рассмотреть, настоящие ли пушки у нее на борту или камуфляж. Знаете, эти
испанские шавки изображают пушки на борту даже самых маленьких судов, но нас
не проведешь!
— Вы ее взорвали? — торопил события Уильям. Анна сидела тихо,
чтобы ее не попросили из-за стола в самой середине рассказа.
— Нет, мы редко стреляем более одного раза. Нам нужно захватить судно,
а не потопить его. Мы ударили по ту сторону носа и подняли свой черный флаг,
а они без боя спустили свой. Конечно, такой бой нам нравится.
Кормак был явно раздражен:
— Значит, вы никогда не видели настоящего сражения?
Рейнор усмехнулся:
— Видел и сам участвовал, и видел кровь. Значит, вы хотите услышать об
этом? Я был на корабле Тью, вы, наверное, слышали о таком, в 1692 году.
Дружба с Бермудских островов. Это был хороший капитан с командой из
шестидесяти человек. У него было даже разрешение губернатора Бермудов,
Исаака Ричера, на захват французского транспорта из Африки. Таким образом, у
нас был оправдательный документ, на тот случай, если нас поймают. Мы просто
могли сказать, что сражались с врагами короля и стали бы героями.
Он поднял бокал с красным вином. Его голос приобретал все более загадочную
окраску.
— Вооруженные такой лицензией на грабеж, мы пресекли Атлантику в
спокойных водах. Вдруг корабль Тью буквально взорвался. Хотим ли мы
попробовать свои силы? Захватить состояние, будь на то разрешение
губернатора или нет? Один рывок, — и мы будем обеспечены на всю жизнь.
Мы все согласились идти за ним. Или пан, или пропал, — сказали мы и
взяли курс на Кейп, войдя в Красное море.
Рейнор глубоко затянулся и посмотрел в окно, как бы что-то припоминая.
— Долгие месяцы мы искали приличную добычу, бороздя Индийский океан,
уставшие от акул и мертвой тишины. Наконец, мы наткнулись на судно,
принадлежащее Великому Моголу Индии. Оно находилось между Индией и арабскими
портами. На его борту были несметные богатства и триста индийских солдат в
придачу.
— Они сражались? — Опять не выдержал Кормак.
— Да. Они дрались, как тигры, и было за что. Изделия из слоновой кости
и специи, сундуки с драгоценными камнями и тюки превосходного шелка. И более
ста тысяч фунтов золотом и серебром.
Кормак вытаращил глаза, стараясь представить такое богатство.
— Но мы взяли этот корабль. При помощи мушкетов и тесаков мы
перебрались на борт — восемьдесят человек Дружбы против трехсот солдат.
Среди пиратов потерь не было. Мы разоружили и обчистили эту индийскую суку,
бросили команду за борт на съедение акулам и взяли курс на юг, закончив свой
путь в Сан-Мари неподалеку от Мадагаскара. Тью разделил добычу, и в апреле
1694 года нас встречали в Нью-Порте, как героев. Каждый торговец предлагал
нам только все самое лучшее. Мы были приглашены на бал к губернатору Нью-
Йорка... На миссис Тью и ее дочери Мэг было больше драгоценностей, чем на
жене г
...Закладка в соц.сетях
