Жанр: Любовные романы
Звезда моря
...х морях, а мы
мотаемся туда-сюда по северному побережью. Да, лучше складывать денежки на
счет, чем мечтать об этом.
— Попридержи свой язык, Робин. Нимрод — хороший капитан, но он спустит
с тебя шкуру, если услышит твои разговоры.
— Я знаю, ребята. Да я ведь просто так говорю. Но что верно, то верно —
жизнь у пиратов гораздо веселее.
— Да, веселее и короче, — сказал боцман, после чего все разговоры
стихли.
17 сентября, в полдень, раздался долгожданный крик: Земля!. Чарльзтаун
появился на горизонте как слабый мираж.
Профит пересек залив, оставив позади Хогайленд, Джонсон Форт. Он шел к
Бэттери, чтобы бросить якорь в теплых тихих водах реки Купер. Анна стояла и
смотрела на город, пока отец помогал матери собраться с силами и сойти на
берег.
Солнце палило безжалостно... Окна домов выходили на море. В зеленом парке,
вдоль аллеи Бэттери, девочка могла различить деревянные фигурки, вырезанные
аккуратно и с большим вкусом, сады, обнесенные высоким забором, широкие
террасы и красивые дома, выкрашенные белой краской, которые, казалось,
дрожали в жгучем душном мареве. Она видела отдыхающих собак, спрятавшихся в
густую тень, привязанных лошадей и заблудившихся цыплят, купающихся в
придорожной пыли. На причале лежали огромные бочки, ожидая погрузки, а в
воздухе пахло спелыми фруктами и цветами.
Пристань Гадстен была основным посадочным и погрузочным пунктом в городе, и
Анна насчитала около тридцати судов, скопившихся у восточных доков. По ту
сторону больших ворот города она увидела выцветший от солнца и морского
воздуха кирпич, карликовые пальмы с гладкими стволами и серый испанский мох
в ветвях зеленого дуба. Когда они погрузились в маленький ялик, который
должен был отвезти их на берег, Анна протиснулась между пассажирами, чтобы в
последний раз попрощаться с Робином, который стоял, перегнувшись через
поручень. Они попрощались накануне вечером, но она не сомневалась, что они
опять встретятся. И правда, его слова были многообещающими:
— Когда Вы станете прекрасной леди, и весь Чарльзтаун будет у Ваших
ног, мисс Анна, я зайду к Вам в гости и буду смущать старыми воспоминаниями.
— Попробуй!
Он рассмеялся и ущипнул ее за щеку:
— Ну, что ж, помни, я тебя предупредил!
В 1709 году Чарльзтаун был обычным городом Британской колонии. Корабли в
гавани стояли, в основном, под английскими флагами и принадлежали владельцам
больших белых и синих домов с видом на море. В Чарльзтауне производили шелк
и индиго — новую экспериментальную культуру, за которую англичане платили
большие субсидии. Индиго — растение, которое использовалось для производства
синих и пурпурных красителей. Многие гонялись за ними из-за их редкости и
престижа, так как это были цвета королевской семьи. Но главным продуктом,
производимым в Чарльзтауне и являющимся основным предметом торговли и
приносящим основной доход, был рис. Его выращивали на плантациях, которые
простирались вверх по течению рек, и вывозили в Англию на кораблях, в
больших бочках. Одним из таких кораблей и был Профит. Чарльзтаун так же
был известен как крупный центр торговли. Прямо отсюда товары поставлялись в
северные колонии, Лондон, Африку и в Вест-Индию. А обратно везли сахар,
специи, карибский ром. В трюмах были рабы из Африки, одежда и роскошные вещи
из Европы, что делало жизнь в южных колониях сноснее, чем в северных портах.
Люди в Чарльзтауне были на редкость колоритны и космополитичны, особенно,
если сравнивать их с однородными пуританскими поселениями. Это были выходцы
из благороднейших семей Европы, пираты Карибского моря и рабы, только что
привезенные из Африки, вперемешку с освобожденными чернокожими с островов.
Вольнонаемные, работающие на плантациях за бесплатный переезд, пищу и
жилье, заключившие договор слуги из Англии, гугеноты из Франции, шотландцы и
ирландцы, бежавшие от меча Кромвеля, религиозные фанатики, ищущие
прибежища и романтики, подбирающие себе тепленькое местечко под солнцем.
Последние приплывали и уплывали, как обломки в гавани Чарльзтауна.
Матросы говорили, что здесь больше женщин, чем на севере, так как этот город
имел репутацию красивого места, где дешевая земля, теплые ночи и вполне
достаточно рабов. Здесь было меньше церквей, меньше тюрем, больше
проституток на одного матроса и гораздо больше болезней, чем могли вылечить
двадцать четыре городских доктора.
Официально Чарльзтаун был собственностью и управлялся лордами-наместниками,
выходцами из благородных английских семей и единственными аристократами, чье
гражданство здесь допускалось. Практически, это была первая
капиталистическая колония в Новом Свете, и здесь правили деньги.
Торговцы, собственники, пираты и плантаторы собрались вместе, чтобы
отстаивать каждый свои интересы. Для того, чтобы иметь право голоса,
необходимо было обладать всего лишь пятьюдесятью акрами земли, независимо от
религиозной принадлежности, политических взглядов или вашего прошлого.
Многие из ранее прибывших плантаторов переселились из Барбадоса и верили,
что жизнь в вестиндийском стиле для мужчины лучше всего. С ними в город
пришла праздность. Но во всем остальном Чарльзтаун был на удивление более
английским, чем Бостон и Портсмут, и его жители гордились этим. Поселенцы в
Чарльзтауне старались сохранить в себе малейшие признаки своей родины, чтобы
они не растворились в укладе жизни и традициях местного цветного населения.
Извозчики, управлявшие блестящими черными экипажами перед королевским
особняком губернатора на Миттингстрит-34, могли прибыть прямо с лондонских
улиц, в наглухо застегнутых пальто и в париках. Большие состоятельные дома
на Бродстрит, Эллиотстрит, Тредстрит, Черчстрит и Столзэллей были полны
фамильных драгоценностей и дорогой мебели из Сассэкса, Девона и Кента.
Каждый плантатор содержал дом в городе, где он и его семья могли переждать
наиболее опасный летний сезон, подальше от затопленных рисовых полей и
москитов. Эти летние отсрочки очень часто затягивались до Рождества.
Чарльзтаун был известен своими ассамблеями, балами, приемами, игрой в карты
и кости, аукционами рабов, тавернами, скачками, петушиными боями и казнями.
Казни собирали публику даже с ферм низины, так как здесь можно было услышать
речи и увидеть порку и, возможно, повешение. Законы колонии были так же
жестоки, как и на родине. Людей пороли за малейшее нарушение общественного
порядка и вешали за пустяковые кражи.
Менее одной трети населения были белые. Рабы, контрактные слуги и масса
индейцев, делали опасной жизнь белых жителей, и для них часто применялись
репрессии и жестокие наказания. Ворам, если они не были повешены, ставили
клеймо на лице в виде буквы T . Человек мог быть поставлен к позорному
столбу за то, что спал на улице. Того, кому предъявлялось обвинение в
мошенничестве, вешали на крюках за руки на центральной площади, а уши
прибивали к эшафоту, чтобы лицо было неподвижным, и оставляли на целый день.
Суд над ведьмами не был большой редкостью, так как рядом с красотой в людях
жил большой страх. В то время, когда Кормак с семьей высадился на берег,
гордость у местного населения достигла небывалых размеров. Всего лишь за
месяц до этого Натаниел Джонсон — губернатор колонии — и его гвардия сначала
хитростью выманили, а потом разгромили французский флот. Люди в Чарльзтауне
радовались, жгли французские флаги и опорожняли бочки французского бренди.
Когда Анна впервые вступила в город, на улицах все еще встречались пьяные
матросы, подпирающие стены таверн, которые никак не могли очнуться от
победы.
Узкие улицы и прекрасные дома казались Анне воротами в рай, который обещал
отец.
Часть 2
Чарльзтаун, Каролина, 1712
Это прописная истина. Дочь является мнимым сокровищем для своего отца. Он
тревожится и не спит по ночам, когда она подросток, чтобы ее не соблазнили,
в юности — как бы она не сбилась с пути; когда дочь на выданье, чтобы она не
оказалась бесплодной, а в зрелом возрасте, чтобы она не занялась
колдовством.
(Талмуд).
Даже самая прекрасная птичка попадет в клетку. Даже самой прекрасной птичке
не миновать клетки.
(Китайская пословица).
Анна крадучись спускалась по лестнице. Сквозь центральное окно пробивался
рассвет, но на лужайке, в доке, на реке все еще было тихо.
— Черт бы побрал этого ленивого пса. — Сдерживая раздражение
ворчала она себе под нос, надевая бриджи из оленьей кожи.
Она проскользнула через массивную дверь красного дерева и отправилась к
кухне по тропинке. Хотя Анну часто расстраивало то, что кухня на плантации
была слишком далеко от большого дома, особенно, когда к столу подавались
остывшие блюда, но этим утром она была оживлена, представляя, как будет
помешивать еще тлеющие угольки в открытой печи. Никто в большом доме не
услышит ее нетерпеливых вопросов.
Скрипучая дверь на деревянных петлях приоткрылась, и Анна вошла на кухню,
таща песок за своими мокасинами. Даже через подошву чувствовалось, что пол
холодный, угли в печи едва тлели.
Пожилая чернокожая женщина у открытой печки вздрогнула и повернулась, точно
зная, что это ее хозяйка.
— Ах, мисс Анна. Вы встали рано сегодня утром. Очень рада Вас видеть.
Анна проигнорировала ее притворные любезности.
— Касси, ты видела Чарли Фофезерса? Он должен был встретить меня на
рассвете на передней лужайке.
Касси заговорила медленно, растягивая слова, довольная тем, что есть
возможность побеседовать.
— Боюсь, месье еще спит, мисс Анна. Они с Джонай допоздна болтали и
курили табак в летнем домике.
— Вот наказание! Он хочет, чтобы я пропустила самую лучшую игру на
реке. А я не могу ждать, пока проснется весь дом.
Касси лукаво на нее посмотрела и поддразнила, зная, что рискует:
— И мадам найдет для вас более подходящее занятие дома.
Анна проглотила ее реплику, не сострив в ответ. Она отвернулась от рабыни
к единственному запачканному окну кухни и вгляделась в сереющий туман,
поднимающийся от реки. Возле аллеи вековых дубов девочка увидела сутулую
фигуру, шагающую нетвердой походкой по тропинке к дому. Не говоря ни слова,
она схватила пригоршню кукурузных хлопьев и сушеных яблок из кладовки и
пулей выскочила за дверь.
Девочка бежала по лужайке, как гибкий олененок. Мокасины оставляли мокрые
следы в густой траве. Один раз она оглянулась. В большом доме светилось
только одно окно наверху.
— О, Боже мой! Фалли проснулась. Теперь будет хлопать крыльями и
шипеть, как старая гусыня все утро, пока я не вернусь. На этот раз охота
будет недолгой.
Она поспешила к старому индейцу:
— Чарли! Ты опоздал сегодня, — зашептала она, схватила его за руку
и потащила под сень дуба, чтобы их не могли заметить из дома.
— Да, мисс Анна. Но я здесь. Река спокойна, и охота должна быть
удачной.
Девочка почувствовала, что ее нетерпение постепенно проходит, когда
представила, что проведет утро на реке. Они шли вдоль зеркальной поверхности
воды, кое-где окрашенной в коричневый цвет дубильной кислотой от корней
кипариса. Анна и ее старый друг забирались в самые скрытые уголки Купера,
распугивая водяных пауков, выползших из своих норок, чтобы спокойно
позавтракать на рассвете. Она часто наклонялась, а потом опять выпрямлялась,
когда не была уверена, что убьет свою жертву. Наконец, солнце взошло высоко,
и Анна ушла с реки. Она возвратилась к дому одна, через лес, который они с
Чарли очень хорошо знали. Девочка тащила на плече двух жирных зайцев, а в
волосах — дюжину приставучих репейников. Она оставила свою добычу на кухне и
неторопливо пошла к дому, чтобы провести там остаток дня.
Было около девяти. Все в доме уже проснулись. Ставни были уже открыты, и
Анне казалось, что дом уставился на нее двадцатью огромными глазами. Она
знала, что мама предпочитает видеть ее выходящей к завтраку в чистых
юбочках, но сегодня Анна решила попытаться проникнуть за стол так, надеясь,
что мать все еще спит. Завтрак наедине с отцом был для нее мечтой. Девочка
заглянула в приоткрытую дверь и увидела, что отец склонился над столом, в
руках его были какие-то бумаги, а стол уже накрыли к завтраку. Отец
приподнял голову, когда она осторожно подкралась и положила голову ему на
плечо. Уильяму стоило большого труда сохранить серьезное выражение на лице.
— Не хочешь ли ты пронзить меня стрелой, девочка? Обещаю, я просто так
не сдамся!
Анна усмехнулась:
— Два кролика, па. Я поймала их на болоте. Кормак оценивающе оглядел ее
и сухо сказал:
— Па, значит. Ты с каждым днем все больше походишь на своих нигеров,
дочь. Было время, когда я был для тебя папой, хочу им и оставаться. —
Он ловко очистил апельсин и протянул его Анне. — Твоя мать права. Ты
уже достаточно взрослая, чтобы с утра до ночи бегать повсюду, как сорванец:
в бриджах, с луком и стрелами, в сопровождении этого дикаря. Он похож на
старую охотничью собаку.
— Он мой друг, папа, — она умышленно сделала ударение на последнем
слове, чтобы поддразнить отца. — И ты сказал, чтобы я не бегала по
полям одна, поэтому он должен быть со мной. Кроме того, он знает все тропы,
как Фалли знает все уголки этого дома. Мама встала?
— Да, только что. И не хочет, чтобы ей надоедали рассказами о кроликах,
девочка. Она довольно скоро услышит об этом от слуг. Ты думаешь, что тебе
удается скрываться незаметно, но это не так! Десятки глаз следят за тобой, и
мне все становится известно. Не забывай об этом.
— Да, па. — Она засмеялась и проскользнула наверх в свои покои,
пока мать не увидела ее разгуливающей по дому в мокрых бриджах и с луком.
Достаточно было того, что Фулборн, ее прислуга, бранит ее, как младенца. Она
не нуждается еще и в колких замечаниях матери. Кормак вернулся к бумагам, но
все его мысли были о Мэри. Он посмотрел на акры зеленеющих лугов, множество
построек, аллеи, пруд, пристань и реку Купер внизу. Его раздувало от
гордости, что все это принадлежит ему.
Три года назад он приехал в Чарльзтаун — молодой адвокат со служанкой,
выдавая ее за свою жену, и сорванцом-дочерью в морской кепке. Он слишком
рисковал тогда, но этот риск был сполна оправдан. Благодаря своему
мастерству, он быстро завоевал уважение и положение в растущем прибрежном
городе. Из небольшого дома на одной из улиц Чарльзтауна, они переехали в
большой дом на Восточной стороне. А потом Кормак стал получать неплохие
доходы с кораблей, заходящих в гавань. В течение трех лет он обирал суда
после суматошных морских дорог. В течение трех лет он осторожно ублажал
каждого человека, имеющего власть в городе, изображая из себя почтительного
незнакомца, вторгшегося в их устоявшиеся ряды, и теперь, после нескольких
прибыльных вояжей и ловко обыгранных одолжений, он стал, наконец, одним из
них.
Он нашел отличные крайние земли, которые должны были отойти к другому
покупателю по более высокой цене и, используя свое влияние, добился того,
что эти земли достались ему. Четыреста акров в плодородных низинах Купера:
триста акров полей, пятьдесят — лесной массив, пятьдесят — сады и
приусадебные постройки, — все в престижном районе Груз-Крик. Это был
идеальный участок для рисовой плантации. И хотя он нанимал женщин для работы
в поле за сорок пять долларов, вместо шестидесяти, которые должен бы был
платить мужчинам, он выложил приличную сумму только за обработку земли в том
сезоне. Но Уильям умело управлял своими финансами, и теперь все принадлежало
ему. Но Мэри. Она вызывала у него беспокойство. О, ее с удовольствием
принимали в лучших домах Чарльзтауна. Она была красива, умна и знала, как
использовать все эти достоинства, чтобы очаровать мужчин, да и женщин тоже.
Но Кормак видел, что это отнимает у нее силы. После переезда она не
отличалась крепким здоровьем. Спустя два года она все чаще оставалась в
своих покоях. Теперь Мэри была беременна... Уильям боялся за ее здоровье.
Вглядываясь в ее лицо, он ощущал, что под знакомыми чертами скрывается
незнакомка. Он чувствовал, что она ослабевает, впадает в глубокую
меланхолию, которую не излечить ни многочисленными компаниями, ни платьями,
ни дорогими винами.
Клара по-прежнему сопровождала свою хозяйку повсюду, куда бы она ни шла.
Уильяму не очень нравилась эта близость его жены и этой... проститутки.
Служанка из низшего класса. Но когда он начинал с Мэри разговор о том, чтобы
уволить Клару, она мрачнела и становилась раздражительной.
— О ней ходят нехорошие слухи, дорогая. Ты знаешь, об этом говорили еще
на корабле.
— Какие слухи, Уильям? Не обращай внимания. Я не собираюсь их слушать.
Ложь обойдет весь мир, прежде чем правда успеет надеть штаны.
— Говорят она зарезала собственного любовника в приступе ярости.
Поэтому и сбежала из Лондона, чтобы спасти свою голову.
— Не сомневаюсь, что эту сплетню распространил мужчина. Ни одна женщина
не поверит в эту небылицу. У нее добрая душа и самые заботливые и нежные
руки во всей колонии.
— Не может ли тебе прислуживать какая-нибудь другая женщина, милая? Я
начинаю беситься, когда вижу вас все время вместе.
— А она заботится о том, чтобы не бесилась я, Уильям! Я не хочу больше
ничего об этом слышать. Она спасла мне жизнь на этом проклятом корабле. И
она все, что осталось у меня от родных мест. Я не прогоню ее, нет! Даже для
тебя.
Сдавшись, он пожал плечами, но эта мысль занозой засела у него в голове, и
он никак не мог побороть раздражение. Между ними все было не так с тех пор,
как они покинули Лондон. Она была мягкой, уступчивой, со светящимися
глазами, всегда страстно его желающей. Теперь же стала усталой и
раздражительной, ее мысли часто витали где-то далеко. Теперь они занимались
любовью исключительно по его просьбе. Он думал, что это, возможно, из-за
того, что она ждет ребенка. Хотя он не замечал таких перемен, когда она
вынашивала крошку Энн.
Но, по крайней мере, в одном они оставались единодушны, как ни старались
почтенные вдовушки затащить ее в какой-нибудь церковный приход, она
отказывалась попадать в эту ловушку. Он усмехнулся про себя. Мэри
встречалась с ними, ублажая их на балах и приемах, но ногой не ступила ни в
Англиканскую церковь, окрещенную теперь именем Святого Филиппа, ни в
баптистский дом в конце улицы, ни в церковь гугенотов.
Он с удовольствием вспоминал прием у Дрейтонов прошлой весной. Зал был полон
очаровательных женщин в прекрасных шелковых и бархатных платьях,
доставленных с родины. Вышитый корсаж платья Мэри плотно облегал ее фигуру,
высоко приподнимая грудь. Это была все та же женщина, которая завоевала его
сердце десять лет назад. Она отказалась надеть шляпу сказав, что для нее
достаточно ограничений на один вечер, Мэри имела в виду тесный корсаж, и ее
густые волосы ниспадали на плечи, а ее духи опьяняли больше, чем мадера в
стакане. Она пила крепкое белое вино, танцевала с ним и смеялась, глядя ему
прямо в лицо. Такой она и осталась в его мечтах.
Теперь он задумчиво вздохнул. Теперь жена, казалось, была далеко отсюда. И,
как это ни печально, он вынужден был признать, что Мэри больше не была
любящей и страстной, хотя он всегда убеждал себя в обратном. Уильям
внутренне сжался от боли. Верно, земля и поля целиком поглощают мое
внимание. А как же иначе? Ведь я должен поддерживать этот большой дом и все
его хозяйство. Сегодня надсмотрщик купил двух рабов мужчина — крепкий и
сильный, а женщина — с широкими бедрами. Они нарожают мне еще кучу
работников, да и сами будут хорошо работать, — думал он. К тому же,
для его собственного ребенка скоро нужна будет кормилица. Теперь его мысли
переключились на Анну.
Она слишком быстро росла и не так, как ему это представлялось. Девочка была
красива, как ее мать, с рыжими волосами и румянцем на щеках, но на этом
сходство заканчивалось. Во всем остальном Анна была больше его ребенком, чем
Мэри, и Уильям, хоть и с неохотой, но вынужден был признать это. Она была
живой и сообразительной. Учитель, обучавший ее французскому языку, объявил,
что у нее самая светлая голова для ее возраста, которую он когда-либо
встречал в графстве. Слишком умна, — нахмурился Уильям. Девочка еще
не научилась вести светскую беседу и подражать изысканным манерам, так
необходимым для леди. О, в танце она двигалась живо, как жеребенок, но
совсем не заботилась о светской беседе. Он наблюдал, однажды, как один
парень пытался заговорить с ней на балу, но вдруг отошел, весь красный, что-
то бессвязно бормоча себе под нос. Она, наверное, задала ему какой-то
каверзный вопрос, или вызвала на дуэль. Да, Анна все еще оставалась дикой,
как эти ее проклятые индейцы, с которыми она носилась по рисовым полям.
Танцы, французский, латинский и вышивание не заставили ее бросить детские
забавы.
А еще Уильям думал, что она была слишком избалована. У нее была своя
комната, свои негры, собака, верховая лошадь, даже собственный индеец.
Кормак рассмеялся, вспомнив рассказ дочери о том, как она купила Чарли
Фофезерса — охотника с плантации.
Чарли был профессиональным охотником, цивилизованным индейцем, который
учил обращаться с луком, пистолетом, мушкетом, ножом и томагавком за то, что
ему предоставляли комнату и кормили. Он был также телохранителем Анны,
потому что у ее отца не хватало времени присматривать за ней, а угроза
нападения ямазийских племен на границах графства все еще существовала.
Девочка сообщила отцу, что Чарли — ее брат. Они обменялись клятвами верности
с индейцем на какой-то тайной поляне в лесу, она сделала надрез на руке при
помощи грязного томагавка и смешала свою и его кровь. Кормака забавляло, что
дочь провозгласила право собственности на Чарли, но он был оскорблен, когда
Анна заявила, что тоже принадлежит индейцу. Уильям рассердился и был даже
немного опечален, чувствуя, что каким-то неуловимым образом теряет Анну, но
никак не мог понять, каким. Так же, как и Мэри. Он пожал плечами и глотнул
рому. Еще было слишком рано, но он чувствовал вину и не мог удержаться.
Никто ни в Белфилде ни во всей колонии не мог подсказать ему, что делать.
Ну, хватит раздумывать! Через час в док прибывает новая партия станков. У
него неотложные дела, к которым нужно приступать прямо сейчас.
В тот же день во время продолжительного и плотного обеда, в доме Кормаков
обедали в три часа, Анна решила поторопить отца со своей новой затеей.
Кормак сознательно предоставил ей прекрасную возможность:
— Через три дня Сэм Брейлсфорд привезет к причалу Гэдсден большую
партию рабов. Мы могли бы воспользоваться случаем и поехать в город для
того, чтобы купить новую команду для судна на летний сезон. И, возможно,
подобрать кормилицу для малютки.
Мэри оторвала взгляд от тарелки и в знак благодарности улыбнулась мужу.
Последовала пауза. Анна аккуратно, как ее учили, положила нож на краешек
тарелки, сложила руки и сказала:
— Да, а Анна сможет взглянуть на новую женскую школу при церкви Святого
Филиппа. — Она заметила, что мать нахмурилась. Опустив глаза, Анна
быстро добавила, — мама я хочу изучать арифметику, а здесь, в Белфилде,
никто меня этому не научит.
Мэри подняла бледную ладонь, прося Анну замолчать, а другой рукой устало
прикоснулась ко лбу.
— Анна, тебе следовало бы заняться тем, что пригодится в жизни. Ведь ты
же будущая женщина, жена, мать. Ты забросила вышивание, клавикорды, не
учишься вести домашнее хозяйство. Ты уже не в том возрасте, чтобы бегать
повсюду, как дикий зверек. — Она тяжело вздохнула и положила ладонь на
руку Уильяма. — Я сама виновата. Надо было начиная с пяти лет
заставлять тебя носить вуаль и перчатки, чтобы защитить твою кожу от солнца.
Но я потворствовала тебе. А теперь у тебя руки, как у негра, работающего на
плантации. Ты уже в том возрасте, когда стоит подумать о замужестве. Но кто
возьмет замуж эдакого сорванца.
— Возможно, никто, мама. Может быть, я вообще не выйду замуж. Так что
лучше изучать арифметику, чтобы помогать папе.
— Не выйдешь замуж? — рассмеялась мать, — конечно же выйдешь,
дочка, и очень скоро. Девочки моложе тебя уже помолвлены и в течение этого
года выйдут замуж и, наверняка, вскоре после этого станут мамами. Нет, Анна,
на этот раз оставь свои детские забавы и изучай то, что поможет тебе стать
настоящей женщиной. Ведь ты даже не знаешь, как обращаться с веером, чтобы
сообщить о своих намерениях поклоннику. Я видела, как ты неумело обращалась
с ним и чуть было не уронила на пол на приеме у Маргарет. В Корке нет ни
одной девушки, которая могла бы обращат
...Закладка в соц.сетях
