Жанр: Любовные романы
Интимная жизнь моей тетушки
...лируешь ситуацию, хотя
знаешь, что это не так. Придет день, когда боль исчезнет, говоришь ты себе.
Убеждаешь себя, что твой любимый нашел утешение в объятиях другой женщины.
Такова жизнь. Только что он сидел на своей кровати с тобой, вы оба со
слезами на глазах согласились, что расстаться — лучший выход, ты ушла, а
минутой позже он встает, принимает душ, выходит из квартиры, направляется в
Бистон-Гарденс, замечает симпатичную женщину, прогуливающуюся в одиночестве,
приглашает в бар, и понеслось. Он снова счастлив. Все это раз за разом
прокручивается у тебя в голове. Результат — маленькое чудо, ты не можешь
есть. Крохотный кусочек мозга, еще способный функционировать, нашептывает
тебе, что потеря веса — это компенсация за потерю любовника. Беда в том, что
пить ты можешь. Так что вес не теряется.
И только когда Френсис говорит в среду вечером:
— Слушай, вроде бы я на прошлой неделе купил бутылку джина... — я
прихожу в себя. Джин с тоником в половине десятого утра — идея не из лучших.
Ты еще больше ненавидишь себя, когда твой муж высказывает озабоченность по
поводу твоего состояния, а ты отвечаешь:
— Ничего страшного, грущу вот по моей безвременно ушедшей подруге
Кэрол.
Френсис мгновенно успокаивается, подозрения, если они и возникли, исчезают.
Таков уж этот любовный роман. Стремясь сохранить его, ты обманываешь и
предаешь всех и вся, идешь даже на то, чтобы бесчестить мертвых.
А потом твой любовник звонит, потому что и он не может вынести разлуки. Он
дает тебе право отложить принятие решения и извиняется за то, что принуждал
тебя к этому. К тому времени ты уже написала письмо, которое он получает
следующим утром. Ты это знаешь, потому что на следующее утро, когда приносят
почту, находишься с ним, в его постели. Ничто не закончено. Все только
нарастает. Все становится хуже. Этому надо положить конец. Этому невозможно
положить конец. Ты соглашаешься, что нужно на какое-то время разбежаться,
чтобы хорошенько все обдумать. Твой любовник уезжает к своей сестре в
Бридлингтон в невысказанной надежде, что несколько дней все решат. Ничего
они не решают. Ни для тебя, ни для него. О черт. Разлука, пусть даже
добровольная, только усиливает страсть. Ты говоришь мужу как бы между
прочим, без всякой задней мысли, что хотела бы пожить, какое-то время в
сельской глубинке, ненавязчиво упоминаешь Бридлингтон. Твой муж, у которого
уже голова идет кругом от глубины твоей депрессии и переменчивости
настроения, отметает эту идею. Твой муж, твой бедный муж не знает, что и
думать, но ему понятно: с тобой что-то не так.
Твой любовник возвращается, и вы сливаетесь в экстазе. Неожиданно ты и дома
становишься другим человеком. Твой муж подозрительно на тебя смотрит. Ты,
которая днями не мыла голову и не без труда разогревала пиццу, разительно
меняешься. Красишься и одеваешься, как супермодель, готовишь мужу палтус под
маринадом, тогда как он в лучшем случае ожидал кусок хлеба с сыром, да еще
при этом поешь.
Ты вновь любишь мир. Энергия бьет в тебе ключом. Тебя любят, и ты счастлива.
Тебе хочется любить мир. Поэтому ты предлагаешь семейный ленч, включая
родителей Петры, ее брата и его жену, соседей с обеих сторон. Чтобы показать
Богу, какая ты хорошая. Двенадцать взрослых, четверо детей и квартирант
соседей, студент из Мадраса.
И вся твоя семья, белые представители среднего класса, буквально все
внимательно следят за каждым своим словом, чтобы, упаси Бог, не сказать чего-
то отдаленно расистского. Ты вспоминаешь разговор со своим любовником, когда
он указал тебе на твой квазилиберализм. Ты очень стараешься, чтобы кто-
нибудь из родственников Петры что-нибудь не ляпнул. Потому что они
определенно расисты. Уильям, отец Петры, называет всех небелых исключительно
цветными. Трапеза быстро превращается в дискуссионный клуб. Стоит родителям
Петры или ее брату и его жене открыть рот, чтобы обратиться к студенту из
Мадраса, ты или Френсис или вы оба немедленно встреваете в разговор.
Идеально прожаренное мясо уже не доставляет им удовольствия, потому что на
них набрасываются, даже если они хотят сказать самое невинное:
Передайте
мне, пожалуйста, соль
. В какой-то момент мать Петры встает, и ей тут же
предлагают сесть и ты, и ее зять. Ей приходится объявить во всеуслышание,
что она должна посетить туалет. Тебе остается только гадать, что думает
студент из Мадраса о таких вот особенностях английского этикета. Френсис
сверлит тебя взглядом.
Уильяму удается произнести начало предложения:
— Вы знаете, к две тысячи тридцатому году цветных будет больше, чем
нас...
При этих словах Френсис взглядом спрашивает тебя:
Ты сошла с ума?
И тут,
когда ты ставишь на стол яблочный пирог, твоя младшая внучка спрашивает
студента из Мадраса, почему у него кожа другого цвета. Сидящие за столом
готовы провалиться сквозь землю. За исключением, естественно, студента из
Мадраса. Ад на земле. Ты пьешь.
Как и предсказывал твой муж, твои усилия выходят боком. Плюс похмелье.
— Никогда больше так не делай, — сурово говорит твой муж. И тут же
ругает себя за то, что позволил отругать тебя, лежащую. Он, правда, тоже не
в очень хорошей форме. — Не понимаю, что на тебя нашло, — говорит
он, а лицо его кривится, как от боли.
Понедельник ты проводишь в постели. Своей постели. Потому что твой любовник
отправился на собеседование: собрался-таки устроиться на работу. И вдруг
осознаешь, какая же ты старая.
О нет, совсем не старая. Во вторник ты очень громко включаешь диск Чарли
Паркера и кружишься по гостиной. Так громко, что и Джесс может потанцевать,
не выходя из дома.
Среду ты проводишь с любовником.
Со сверкающими глазами в четверг усаживаешь своего мужа на диван и делишься
с ним своими планами украсить сад декоративными каменными горками. Каменными
горками? С чего? Потому что вчера днем ты, лежа в кровати с любовником,
смотрела телепередачу о садоводстве, и тебя покорили маленькие Альпы.
В пятницу ты бегаешь по магазинам, хватая все подряд: щипцы для ресниц,
эротическое нижнее белье, не просто нижнее белье, а именно эротическое, си-
ди, в том числе
Величайшие хиты Иглс"
. Через полчаса, проведенных дома,
ты уже знаешь все слова Desperado
и даже можешь подпевать с правильными
интонациями. Позже ты это демонстрируешь, в результате чего муж бежит от
тебя в кабинет, хлопнув дверью.
Ты выискиваешь, что пишут об аменорее на сайтах, посвященных женскому
здоровью, и, как обычно, решаешь, что у тебя имеют место быть все причины,
ее вызывающие: рак, беременность, климакс и так далее, отчего снова впадаешь
в минорное настроение. Но ты держишься и никому ничего не говоришь. Это не
так и трудно, потому что сказать, собственно, некому. Тебе приходит в голову
забавная мысль: если ты родишь ребенка, у него будет племянница двумя годами
старше. Ты ставишь видеокассету с фильмом Короткая встреча
и плачешь в
одиночестве.
В субботу и воскресенье настроение у тебя заметно улучшается: у тебя
схватывает живот, и ты молишься, чтобы эти схватки свидетельствовали о том,
что ты не беременна. Здравый смысл говорит тебе, что это абсурд. Но тебе не
до здравого смысла. Ничего не происходит. Схватки означают одно: все тело у
тебя так напряжено, что мышцы начинают жаловаться.
— Если вы думаете, что вам плохо, маленькие мерзавцы, — говоришь
ты им, готовя воскресный ленч, — попробуйте побыть на моем месте.
Френсис, неправильно истолковав очередной приступ плохого настроения и
поглаживания нижней части живота, участливо спрашивает:
— Опять месячные?
— Нет, — отвечаешь ты, и тут из глаз льются слезы. У тебя
подгорает подлива, что в кулинарии равносильно Армагеддону. Ты рыдаешь.
— Успокойся, — говорит Френсис. — Что случилось?
В этот момент ты и говоришь Френсису, что ты, возможно, беременна. Его
реакция предсказуема. Он пугается. Потом на его лице читается недоумение.
Это ловушка? Если он скажет: О Боже, нет
, впадать тебе в истерику? Если он
скажет: О Боже, да
, впадать тебе в истерику? Ты оставляешь его в испуге.
Но по крайней мере ты уже замела следы. И конечно же, хочешь, чтобы он об
этом знал. Как вор, возвращающийся на место преступления, ты хочешь, чтобы
он точно знал, где и когда ты заметала следы. Поэтому; чтобы расставить
точки над i, ты говоришь как бы походя:
— Наверное, это случилось в Бате.
Он, конечно, неправильно тебя понимает, смеется, говорит, что ты всегда
нравилась ему в ванне. Ты доходчиво объясняешь ему, что тебе не до смеха.
Беременна, Френсис. Какая уж тут ванна.
Ему удается сказать, что решать проблему надо лишь после ее возникновения.
Он не убежден в правильности твоего диагноза. Ты тоже. Ох уж эти маленькие
демоны.
— Сходи к врачу, — мягко предлагает Френсис.
— Только не смей говорить Тиму, — строго предупреждаешь его ты.
Неудивительно, что Френсис, ища выход из этой дикой ситуации, вспоминает что-
то такое, о чем ты говорила ему раньше, и приходит домой вечером следующего
понедельника, чтобы объявить, что он снял коттедж в Дорсете на четыре
недели. На весь июль. С тем, похоже, чтобы держать там свою обезумевшую
жену. Он говорит, что сделал это, потому что ты в стародавние времена
выразила такое желание, сказав: О, как бы я хотела уехать отсюда и пожить
подольше в сельской глубинке...
Разумеется, тогда речь шла о Бридлингтоне.
Тебе в голову приходит мысль и о том, что он хочет увезти тебя как можно
дальше от сада. Ты слишком долго говорила о каменных горках, не потому, что
они тебе так дороги, но, всякий раз, заводя о них разговор, ты словно
возвращаешься в постель к своему любовнику и, улыбаясь мужу в лицо, думаешь,
что ему этого секрета никогда не узнать. Это жестоко, бесчестно, но ты
ничего не можешь с собой поделать. Такое ощущение, что тебе хочется бродить
в опасной зоне, на грани разоблачения. Френсис, мол, этого не узнает. На
него идея каменных горок, этих маленьких Альп, о которых ты говоришь с такой
любовью, просто навевает ужас. Пока твой сад — царство растительности и весь
в цвету. Он так и спроектирован. Большая лужайка, тут и там разбросанные
кусты, пруд, который Френсис и мальчики вырыли сами, им они очень гордятся,
выложенный камнем внутренний дворик, где так приятно посидеть в хорошую
погоду. Это сад для сидения. Не для работы. И уж конечно, не для каменных
горок.
Для меня, в моем маниакальном состоянии, идея Дорсета — чудо. Поначалу я
надулась и пришла в ужас: меня выгоняют. Потом поняла, что в Дорсете я и
Мэттью сможем проводить вместе всю неделю. Френсис приезжал бы только на уик-
энды, но это можно перетерпеть. Пребывая со своим любовником с воскресного
вечера до пятничного утра, остальное время я могла бы быть счастливой женой.
Это было идеальное решение. Я бы успокоилась, расслабилась, пришла в себя.
Это же здорово — весь июль пожить в Кейри-Хаус, в Вудлинче.
Сие также означало, что я еще месяц смогу тянуть с ответом на большой
вопрос. Мэттью, узнав про Дорсет, дал задний ход и молчаливо согласился, что
любое решение о будущем откладывается до августа. Как же меня это
обрадовало! Словно в этом году мне пообещали не одно Рождество, а десять
тысяч сразу. Я думаю, Френсис поразился неистовству моей радости.
— Если б я знал, как ты хочешь уехать из города, мы бы могли все
устроить раньше, — с некоторым раздражением бросил он.
— Я сама не знала. — И попыталась не выглядеть кошкой, которой
удалось полакомиться сметаной. Но все мое тело мурлыкало. Тем вечером мы
трахнулись, впервые после Бата, и я вела себя, как благодарная куртизанка,
получившая в подарок если не
Кохинор
, то чтото не менее ценное. Не думаю,
что Френсис знал, в чем причина.
— Осторожнее, а не то ты действительно забеременеешь, —
удовлетворенно сказал он потом. И тут же поправился: — Даже если ты уже
беременна, все равно надо быть осторожнее.
Но я об этом думать не собиралась. На следующий месяц на горизонте не
просматривалось ни единого облачка.
Пришлось принять кое-какие меры предосторожности, когда он завел разговор о
том, что Дорсет находится лишь в двух с половиной часах езды от Лондона. К
счастью, я думала быстрее его. Уже успела созвониться с АА (чуть не ошиблась
и не позвонила другим АА:
Анонимным алкоголикам
, благо телефоны в
справочнике стояли рядом) и узнала, дорога туда занимает почти три часа в
силу большой плотности транспортного потока, а быстрее в Дорсет можно
добраться только после полуночи. Так что я решительно отбросила идею
Френсиса о том, что он сможет иной раз приезжать на неделе, резонно указав,
что после трех часов за рулем он не сможет плодотворно работать. Когда он
сказал, что сможет уезжать в понедельник утром, мне пришлось быстро шевелить
мозгами. И я нашла, что ему на это ответить. Сказала, что, пожалуй, снова
начну писать. На его лице отразилось удивление. Понятное дело. Я уже десять
лет не заикалась о книге.
— А что? — Я подпустила в голос агрессивности. — Что в этом
плохого?
— Ничего, — глубокомысленно ответил он. — Абсолютно ничего.
— Я, возможно, вновь вернусь к Давине Бентам.
— Почему нет? — Он добродушно пожал плечами.
— Или начну новую книгу.
— Это тоже вариант.
— Поэтому, если ты будешь уезжать в понедельник, я не смогу сесть за
книгу. Но если ты будешь уезжать в воскресенье попозже, в шесть или семь
вечера, тогда...
Он опять удивился. Идея позднего отъезда явно его не воодушевляла, но я
жевала его мочку, как это легко быть маленькой шлюшкой, и он согласился со
мной.
— ...я смогу встать пораньше и поработать все утро понедельника.
Вновь он бросил на меня удивленный взгляд, и понятно почему: я не относилась
к жаворонкам.
— Мне потребуется много времени и энергии. Особенно если я начну новую
книгу.
— Хорошо, — подвел он черту. — В пятницу я буду стараться
приехать пораньше, а в Лондон буду возвращаться в воскресенье. Ты довольна?
— Спасибо тебе.
— А о какой новой книге ты говоришь?
— Об обнаженной натуре, — без запинки ответила я. — Да... думаю, стоит попробовать...
Он кивнул и начал исследовать обнаженные части моего тела.
— Обнаженная натура. — Его опять потянуло на сладенькое. —
Действительно, очень интересная тема.
Я могла думать лишь об одном: Мэттью останется со мной на всю неделю, больше
не будет необходимости покидать его теплую постель, мчаться домой и лгать,
лгать, лгать. Ложь — вот что ты не выносишь. Почему не выносишь, ты сказать
не могла-, то ли по причине, что лгать плохо, то ли из-за боязни, что тебя
выведут на чистую воду. И главное, ты боишься, что какая-то твоя часть,
вроде той, что заводила разговоры о каменных горках, хочет, чтобы тебя
вывели на чистую воду. В одном сомнений у меня не было. Я хотела, чтобы
никто и ничто не испортил мне этот месяц, а потому, конечно же, надеялась,
что Френсис не узнает правду. Вот и старалась вести себя с ним совсем как в
недалеком прошлом, естественно. Чтобы в его отсутствие иметь возможность
стать совсем другой.
Своему любовнику ты объясняешь, что никаких проблем не предвидится.
— Нам предстоит провести вместе многие недели, — говоришь ему
ты. — Так что давай не будем портить их себе правдой... — И тебе
едва удается не добавить:
Зачем зариться на луну, если у нас есть
звезды...
— на случай, что он посчитает тебя достаточно старой, чтобы
впервые услышать эти строки в кинотеатре, и решит, что ему, такому молодому,
негоже куда-то с тобой ехать.
Вот и начинаются тридцать самых странных дней в моей жизни. На целый месяц
ты раздваиваешься, из одной женщины становишься двумя. А в конце задаешься
вопросом, смогут ли они вновь слиться в одну, и тебе не будет нужды
опасаться за свое психическое здоровье.
Глава 10
ЖЕНЩИНА В ВАННЕ Словно наступило Рождество, потому что в ночь перед отъездом от волнения я
не смогла уснуть. Френсис лучился радостью: наконец-то он сделал что-то
правильно. Почему мы не сгораем со стыда, когда творим такое? Почему?
Мы уехали в пятницу днем, и никогда раньше я не чувствовала себя такой
счастливой. Мне оставалось лишь продержаться пятничный вечер, субботу и
воскресенье, до компромиссных восьми вечера, после чего на пять дней моя
жизнь принадлежала бы только мне. С такой благостной перспективой я могла
позволить себе быть доброй.
Пока мы ехали, я пела. Френсис улыбался. И тут во мне вновь заговорил
демон...
— Френсис, — мурлыкала я, — как здорово ты все придумал. Ты
действительно лучший из мужей. — Я наблюдала, как его лицо расплывалось
в довольной улыбке, и не испытывала ни малейших угрызений совести. Я
действительно благодарила мужа за то, что ему достало ума арендовать
коттедж, в котором я собиралась устроить любовное гнездышко и наслаждаться
сексом со своим любовником. И благодарила от чистого сердца. Я ждала. Земля
не разверзлась, из нее не вырвались языки красного пламени, чтобы поглотить
меня. Вместо этого солнышко заливало ярким светом зеленые холмы, а вдали я
уже видела поблескивающее море.
Вот так заканчивается семейная
жизнь, — думала я, — не скандалом, а мурлыканьем
.
Запад Дорсета мы знали достаточно хорошо, потому что Вирджиния и Брюс после
свадьбы поселились на окраине Дорчестера. В настоящей Англии Харди. Френсис
и я бывали у них довольно часто. Сначала чтобы насладиться красотой природы,
потом чтобы вырваться из Лондона и побыть с людьми, которые могли помочь с
детьми. Вот тут я вынуждена отдать должное сестре: если тебе нужна помощь,
она с радостью ее предложит. Когда я родила Джеймса, потом Джона, когда
случился выкидыш, она становилась настоящей сестрой. И наши отношения ничем
не напоминали мое детство, когда она стремилась при любой возможности дать
мне пинка. Только когда я выкарабкивалась из пропасти, она становилась
прежней Вирджинией. А вот если бултыхалась на дне, всегда протягивала руку
помощи. Поэтому, когда у меня все было хорошо, я обращалась к Кэрол. Она
держала на руках моих растущих сыновей, кормила их, и при этом ей удавалось
говорить со мной об искусстве и смешить меня рассказами р парижских
любовниках и ночных полетах в Нью-Йорк.
Позже, когда Вирджиния и Брюс перебрались в Кингстон (или Суррей, как
настаивала Вирджиния), а наши мальчики подросли, мы продолжали приезжать в
Дорсет на уик-энды, останавливаясь в Бридпорте или Эйпе. Эти уик-энды
служили достаточной компенсацией за все поездки, в которые я никогда не
ездила, и на пляже я вместе с детьми часами возилась в песке. Сама
становилась ребенком, потому что в моем детстве не было ни счастливой семьи,
ни берега моря. Пока дети были маленькими, за границу меня и не тянуло:
аэропорты, полеты, багаж — сплошной стресс, а слишком яркое солнце могло
сжечь нежную кожу мальчиков. Поэтому мы проводили отпуска в Англии и больше
всего любили Дорсет.
В те дни мы даже мечтали о том, чтобы когда-нибудь купить один из сложенных
из песчаника, окруженных розами коттеджей, который станет нашим прибежищем
на выходные. А пока мы отправлялись в так называемые круговые прогулки, с
маленькими детьми в другие и не пойдешь, и я всегда испытывала огромное
облегчение, когда, отшагав три мили, за поворотом видела наш старый
сааб
.
Сейчас кажется невероятным, что такие вот пустяки приносили радость... Теперь-
то мне довелось испытать куда более острые ощущения, в сравнении с которыми
блекло все остальное.
Я сказала Вирджинии, когда она позвонила, что мы с Френсисом сняли коттедж
за городом, но не стала уточнять ни где, ни на какое время. Вирджиния,
конечно, начала вынюхивать, что да как. С тем чтобы напроситься в гости. Но
я, конечно, пресекла эти поползновения.
— Френсис очень устает, — сказала я ей. — Много работы. Ему
необходим полноценный отдых. В конце концов, он уже не мальчик... все-таки
пятьдесят восемь...
Поскольку Вирджинии уже исполнилось пятьдесят шесть и при нормальных
отношениях моим словам недоставало тактичности, то, учитывая наши, я явно
нарывалась на скандал.
Голос Вирджинии прибавил целую октаву.
— Мы не становимся дряхлыми стариками только потому, что нам
переваливает за пятьдесят пять, знаешь ли. Когда дело касается чувств других
людей, у меня складывается впечатление, Дилли, что ты витаешь в облаках,
далеко оторвавшись от земли, и...
Френсис, который как раз вошел в комнату и которому я только что шепнула,
прикрыв микрофон, что говорю с сестрой (о чем он и так догадался, видя, как
вибрирует трубка от разрывающих ее децибелов), рассмеялся, когда я, прервав
долгое молчание, вдруг сказала:
— Ладно, Вирджиния. Пока... — и положила трубку на рычаг. —
Пусть позлится, — фыркнула я. — Иначе от нее не отвертишься, она
обязательно приедет на несколько дней и испортит идиллию.
Глаза Френсиса засияли счастьем, и тут до меня дошло: он же считает себя
действующим лицом упомянутой идиллии.
Вудлинч — идеальное место для летнего коттеджа. С одной стороны, до
Бридпорта можно дойти пешком, с другой — ты уже не в городе, а в сельской
местности. И теперь, когда мы ехали по знакомой петляющей дороге, думала ли
я о своих детях, которые ездили вместе с нами посмотреть на хряка-чемпиона
фермера Хоупа? Вспоминала, как жена фермера Хоупа угощала нас медом с
собственной пасеки, как дочь фермера Хоупа, чуть старше Джона, строила ему
глазки и всюду ходила за ним? Вспоминала, как мы собирали чернику, терн, как
поднимались на холм и иногда завтракали на покатой вершине? Нет. Я думала
лишь о сладострастии, которому буду предаваться в этом райском уголке. О
том, какая прекрасная здесь природа и что она будет еще прекраснее оттого,
чтобы мы будем любоваться ею вдвоем. А все семейные дела, все воспоминания
прошлого уже ровным счетом ничего не значили.
Радость читалась на лице Френсиса, когда он остановил автомобиль около Кейри-
Хаус.
— Улыбка не сходит с твоего лица, как только мы миновали Дорчестер. Я
надеюсь, дом тебе понравится.
Иначе, естественно, и быть не могло. Я взбежала по ступеням на второй этаж.
Увидела большую спальню и широкую, старую, из сосны, кровать. Собственно,
ничего больше я не видела, потому что ничего другого мне и не требовалось. Я
уселась на кровать, пару раз подпрыгнула. Френсис, поднявшись с чемоданами,
сказал, что я слишком уж нетерпеливая и не могу дождаться, пока мы хотя бы
выпьем по чашке чая.
— Ты как Мария, — он рассмеялся, — вернувшаяся в Англию с
Биллом Оранским. Вся страна и английский трон так ее возбудили, что она
только и делала, что ходила из комнаты в комнату и прыгала на кроватях
дворца... — Он поставил чемоданы на пол и направился ко мне.
— Чай, — остановила его я. — Пока я распакую вещи.
Я осталась наверху раскладывать вещи по шкафам и комодам, пытаясь
успокоиться, тогда как Френсис, тоже возбудившись, ходил по комнатам,
открывал окна и звал меня, чтобы показать то, что ему особенно нравилось.
Сад с западной стороны дома, яблони, качели на двоих с навесом, прелесть да
и только. В гостиной камин и французские окна, выходящие в выложенный
кирпичом внутренний дворик. Фантастика. Старая, добротная, со вкусом
подобранная мебель. Великолепно. Мне-то было в высшей степени наплевать. Но
вот большая ванная и ванна, достаточно просторная — я допустила ошибку,
скрав об этом мужу, — для двоих, радовала. Он же так похотливо
посмотрел на меня, что я бросилась вниз за еще одной чашкой чая.
Неудивительно, что англичане так любят чай: с его помощью можно найти выход
из многих ситуаций.
Мы согласились в том, что лучше дома просто не найти. Мы обнялись. Мы выпили
чай, стоя бок о бок у двери во внутренний дворик, бедром к бедру, являя
идеальный союз. Но, когда он спросил, не хочу ли я принять с ним ванну, я
пролепетала что-то вроде:
Что? Прямо сейчас?
Вместо ванны мы пошли на
прогулку, наблюдали, как солнце скрывается за горизонтом. А вернувшись
домой, я достала из шкафа скраббл.
Если у Френсиса и были другие планы, он не подал виду, играл хорошо, так что
мы отлично провели вечер. Мне пришла в голову мысль, что со временем мы с
ним даже можем стать хорошими друзьями... Наверное, это самое жестокое, что
можно сказать мужчине, с которым ты столько лет делила постель:
Я больше не
хочу за...
Закладка в соц.сетях
