Жанр: Любовные романы
Интимная жизнь моей тетушки
... до наоборот. Я наносила ему
предательский удар. Мы, возможно, в те далекие годы не запрыгнули в
Магический автобус, но я его винить за это не могу. Потому что и сама не
жаждала подняться в салон. Если девушка не умеет флиртовать, она скорее
всего не выживет в Северной Африке без
тампакса
. И теперь, когда с
тампонами проблем не возникало, мне совершенно не хотелось ехать туда, где,
возможно, не найдется смены чистого нижнего белья. Ни один из нас не тянул
на хиппи, но во Френсисе под всей его респектабельностью таилась дикая
ипостась, о которой даже я имела крайне смутное представление. Проявлялась
она редко, в частности, в отношении к некоторым из его злодеев.
По работе ему приходилось встречаться со множеством, как он их называл,
настоящих старомодных злодеев. Мужчины и женщины, которые считали
правонарушения искусством. Он не одобрял их поведения, но многие ему
нравились, с чем я примириться не могла. Вот Мэттью, он бы смог. В общем,
определенному типу преступников Френсис симпатизировал. Всегда говорил, что
честный преступник лучше продажного полицейского. Полагаю, сие для многих
его коллег считалось стандартом. Один его клиент, главарь банды,
специализировавшейся на заказных кражах автомобилей, и мы говорим не о
десятилетних
пежо
, был прямо-таки фермерским сыном.
Профессия
перешла к
нему от отца, тому — от его отца, точно так же фермеры передают по
наследству землю. В данном случае речь шла не о собственности, а о навыках и
кодексе поведения. Я сказала, что все это досужие разговоры: преступник, он
и есть преступник... Он соглашался, что насилие — элемент этого кодекса, но
тем не менее имел место быть некий свод правил, от которого его клиент не
отступался. А потому ты знал, что он мог сделать, а чего — нет. Чего он и
его коллеги опасались, так это посттэтчеризма, когда все эти кодексы, жизнь
по понятиям практически исчезли, как, впрочем, и везде. Принцип
сам за
себя
, насаждавшийся в обществе Тэтчер, распространился и на тех, кто жил за
пределами законопослушного общества. Рыночная стихия утверждалась моральной
основой рыночной экономики, а уж в преступном мире ей сам Бог велел
считаться таковой. Преступное братство разорвало братские узы и начало жить,
не обращая внимания ни на совесть, ни на понятия. Каждый действовал сам по
себе, делая то, что ему вздумается. Как тот футбольный хулиган, которому
нравилось пускать в ход нож.
Новая поросль напоминала злобных детей, не ведающих, что они творят. В
профессиональном мире Френсиса никогда не было ничего привлекательного, но
теперь все вдруг начали превращаться в маленьких фашистов-мафиози, готовых,
лишь взглянув на тебя, выдрать тебе ноздри. По утверждению Френсиса, то же
самое произошло после прихода Тэтчер и с тори. Как перестало существовать
понятие
воровская честь
, так годы правления Тэтчер с корнем выдернули ту
самую честь у старой партийной гвардии. Вот почему, согласно Френсису,
старомодные, настоящие преступники, аналог некоторым представителям старой
гвардии тори, начали выглядеть честными и благородными личностями. Они могли
украсть шесть
рейндж-роверов
из-под носа их обеспеченных хозяев, могли
отравить собаку, чтобы добраться до управляющего банком и ключей от сейфа,
могли причинить людям боль или носить при себе оружие, если того требовала
необходимость, но они никогда не разбили бы ребенку голову железным прутом,
чтобы посмотреть, как хлещет кровь. Войди чистым — выйди чистым — таким был
девиз старомодных злодеев. Заглянув в некоторые дела из тех, чем Френсис
занимался в последнее время, я поняла, что он имел в виду. Ему не было нужды
ходить на фильмы Гринуэя или Тарантино: все это он видел ежедневно.
Когда я указала, что налицо двойной стандарт, Френсис лишь ответил:
— Преступники, они разные...
И тем не менее он чуть краснел, получая на Рождество корзины с лакомствами
из
Хэрродса
или ящики виски прямо от производителя с маленькими белыми
прямоугольниками, на которых значилось
От Тинкер-белл и Теней"
или От
Свободной свиньи
. Мы догадались, что означало последнее: Свободная
свинья
, потому что Френсис спас его окорок от длительной отсидки. Или,
возможно, ее. Френсис давно рее не был тем молодым, удачливым адвокатом из
Сити, за которого я выходила замуж.
Я точно помню, как он изменился, мой муж. В тридцать три года, когда, как и
у всего Сити, дела у него шли лучше некуда, причем работал он, можно
сказать, в белых перчатках. И выглядел соответственно: длинное черное
пальто, клетчатый шарф, черные кожаные перчатки, брюки из дорогой шерстяной
ткани, начищенные до блеска туфли, чуть длинноватые волосы — до воротника
полосатой рубашки. По утрам рабочих дней, если встать у выхода из станций
подземки Мургейт
, Темпл
или Бэнк
, мимо тебя проходили сотни таких вот
мужчин, неспешным шагом направляющихся к своим офисам. Именно это и сказал
мне Френсис тем вечером. Мы посидели в его клубе, а потом он предложил мне
пройтись по Пиккадилли, вместо того чтобы брать такси. И вот на той самой
прогулке и сказал мне, что решил сменить направление своей профессиональной
деятельности. Собрался заняться совсем другой практикой и отказаться от
мечты стать когда-нибудь владельцем моргана
, маленькой яхты и квартиры на
Антибе. Пришло время, заявил он, не только брать, но и отдавать.
Я не знала, что и думать. Вообразила, что нам предстоит жить в нищете.
Неразумно, конечно, но, учитывая мое происхождение, я не могла понять, что
снижение нашего дохода будет относительным. Гонорары все равно останутся
приличными, уровень жизни — высоким, и ежегодно Френсис будет зарабатывать
достаточно денег, чтобы ни один член нашей семьи ни в чем не знал отказа. Не
понимая всего этого, я пришла в ужас, страшно рассердилась, вышла из себя.
Впервые в нашей семейной жизни, прямо на Пиккадилли. Чем шокировала нас
обоих. Из нежной и покорной жены превратилась в мать-тигрицу.
— Ты мог бы посоветоваться со мной, — выплюнула я. — В конце
концов, страдать придется нам обоим... Или мое мнение не в счет?
Он остановился напротив здания Совета по искусству, где тогда Пиккадилли
упиралась в Гайд-парк, посмотрел на здание, потом на меня.
— Мы не будем страдать, если, конечно, ты не считаешь страданием
отсутствие
моргана
. Если б нам грозили страдания, я бы обязательно
посоветовался с тобой. А в вопросах карьеры... я бы никогда не позволил себе
вмешиваться, если б ты захотела заняться чем-то другим.
Он совершенно меня не понимал.
— А как насчет денег? — выкрикнула я.
На его лице отразилось недоумение.
— Как-нибудь обойдемся.
— Обойдемся? Обойдемся? — Меня охватила паника. — Я не хочу
обходиться. Я уже наобходилась. Так наобходилась, что едва не сдохла. О нет.
Я хочу... я хочу. — И тут я увидела его лицо, встревоженное,
испуганное, и замолчала.
Мы действительно жили на разных планетах. Говоря
обойдемся
, он имел в
виду, что на все необходимые расходы денег нам, безусловно, хватит. В моем
лексиконе слово
обойдемся
означало совсем другое: жить впроголодь,
перебиваться с хлеба на воду, довольствоваться самым малым.
— Я не собираюсь как-то усложнять тебе жизнь... — Действительно,
такого он не мог и помыслить.
Я взяла под контроль бьющую меня дрожь, собрала волю в кулак, чтобы вернуть
связность речи:
— Работа в мире искусства оплачивается плохо. — Я по-прежнему
злилась, но уже пыталась рассуждать более здраво.
— Но имеет другие плюсы, — заметил он.
— Мы не можем рассчитывать на мои заработки.
— Не думаю, что до этого дойдет. — Он улыбнулся. — Эта работа
для души.
А потом мы вновь стали друзьями и двинулись дальше. Я поняла, что
действительно перешла в другую категорию, другой социальный слой. Теперь я
знала, что ни при каких обстоятельствах мне больше не придется беспокоиться
о куске хлеба.
— Я думаю, это правильное решение. Чувствую, что об этом просит моя
душа. Что-то отдавать. Только мне за это будут платить неизмеримо больше,
чем тебе... если, конечно, ты не напишешь бестселлер.
— В искусствоведении это маловероятно.
— Ну, не знаю. — Он рассмеялся. — Вспомни Гомбриха. Вспомни
Бернсона!
Гомбрих? Бернсон? Какое там искусствоведение, когда я по уши в пеленках и
горшках. Мне удавалось бывать на всех главных выставках, благодаря чему не
теряла связи с миром искусства, но не более того. Да и моменты, когда я,
свернувшись калачиком, лежала с серьезной книгой, тем более с книгой по
искусствоведению, я могла пересчитать по пальцам. Что же касалось написания
собственной, из глубин моего счастливого материнства такая идея
воспринималась исключительно миражом в пустыне.
Но время шло, и несколько лет спустя я начала работать над книгой о
творчестве художницы Давины Бентам, кузины Джереми, о которой он упомянул в
одном из писем к Рикману:
...пишет маслом и шокирующее непристойно для
женщины
. Френсис воспринял мое решение с энтузиазмом. Купил мне компьютер и
никогда, несмотря на многочисленные проблемы с няньками, домашней прислугой,
девушками-помощницами, не выказывал сожаления. Даже нашел летний лагерь для
мальчиков, думаю, ему рассказал о лагере кто-то из коллег, куда они и
отправились на три недели. А я эти недели провела как в аду, пытаясь
допечатать черновой вариант, что в итоге мне и удалось. Френсис любил
искусство, и ему нравилось, что я обладаю достаточными знаниями, чтобы
разбираться в нем, поэтому я не могла не написать эту книгу, учитывая
всеобъемлющую помощь и психологическую поддержку. Мне еще пришла в голову
мысль, что мне сильно повезло в сравнении с бедной Давиной, которой каждый
шаг давался с трудом и наталкивался на противодействие тех, кто полагал, что
живопись — не женское дело. И к тому же ей еще приходилось зарабатывать на
жизнь. Ее дед потерял большую часть семейных денег после банкротства
Компании Южных морей
, так что воспитывалась она в бедности, и ей пришлось
самой искать место под солнцем. Семья, конечно, пришла в ужас, узнав о ее
твердом намерении добиться чего-то с помощью кисточек и палитры. И вот еще о
чем я подумала, поскольку дальше первого чернового варианта не продвинулась:
она отважно боролась со всеми трудностями, добиваясь признания, и таки
добилась своего, тогда как я, волноваться-то мне было не о чем, свою борьбу
за книгу проиграла. Маленький, но урок.
Будь я более голодной, наверное, приложила бы больше усилий. В моей книге
основное внимание уделялось не столько работам Давины, сколько характеру и
личностным особенностям женщины и художницы, добивающейся своего в век
здравомыслия. Я восхищалась ее целеустремленностью, ее красотой и
обаятельностью и, конечно же, ее талантом. Она по-прежнему присутствовала в
глубинах моего сознания. Аморфная, незавершенная. Во время работы над книгой
мы стали с ней очень близки, но было в ней что-то такое, чего я не смогла
распознать. Элемент головоломки, который мне не удалось найти. А без него
полностью понять ее, создать цельную картину было невозможно. И я не могла
точно указать, чего же недостает.
Она уже была современной в тот век, когда женщины за свою одаренность могли
удостоиться пары добрых слов, но ничего больше. Она, к примеру, бывала
сурова и резка со своими натурщиками. Такое мог позволить себе Гейнсборо или
Рейнолдс, но не молодая большеглазая дама. Она также нарисовала Геркулеса,
отказавшись его одеть. Так картину, представленную на выставку, академия
уничтожила, признав аморальной. Когда к ней прислали священника, она упала
на колени и вроде бы залила слезами его ноги. Позже выяснилось, что она
смеялась. Эта история пагубным образом отразилась на ее репутации, и поток
заказов на портреты детей, которые она рисовала мастерски, мгновенно иссяк.
После чего ей не оставалось ничего другого, как выбрать один из трех
вариантов: рисовать, получая за это очень мало денег; выйти замуж за
богатого человека; стать любовницей еще более богатого, в ее случае — лорда
Сайдона, который влюбился в нее, когда она рисовала портрет двух его детей.
Лорд Сайдон женился на очень богатой простолюдинке, которая была на
несколько лет старше его и с радостью приняла предложение аристократа. В
письме Давине лорд Сайдон указал, что не обещал хранить верность жене, но
дал слово, что никогда ее не бросит. То есть в своем поведении ничем не
отличался от принца Уэльского. А потому, если Давина соглашалась принять его
на таких условиях, она могла рассчитывать на его безграничную щедрость.
Я
люблю вас сильнее, чем любили Афродиту, я восторгаюсь вами больше, чем
восторгались пением Филомены
— такой вот цветистой фразой заканчивалось
письмо, на полях которого Давина нацарапала:
Тогда это тебе дорого
обойдется!
Она написала своей сестре Ровене, процитировала последнюю фразу, указала,
что у него маленький нос, практически кнопка, а следовательно, маленькое и
все остальное. Сестра прислала резкий ответ, говоря, что ей бы радоваться
такому предложению, как порадовались бы многие женщины. Конечно же, Давина
намекала на малую длину детородного органа лорда Сайдона, который не
представлял для нее никакой тайны после работы над картиной Геркулеса.
Осталось неизвестным, я, во всяком случае, не выяснила, кто служил ей
натурщиком, но на некоторых эскизах член у юноши, скажем так, уже
просыпался.
Но лорд Сайдон хотел получить слишком большую часть ее свободы. И она не
могла бросить живопись. В конце концов, Давина Бентам выбрала первый
вариант, решив, что талант ее прокормит. Она действительно зарабатывала
очень мало денег, хотя по сохранившимся портретам ясно, что они сделали бы
честь любому академику. Она потрясающе чувствовала и умела передать цвет, и
хотя в заказанных портретах ей приходилось сдерживаться, но в работах для
души, пейзажах, натюрмортах, портретах друзей, она давала себе волю. Она
питала слабость к домашним интерьерам и начала рисовать их задолго до
Тернера и Петуортса. Собственно, одну такую картину, сумеречную, плохо
освещенную комнату, Тернер держал у себя и, судя по дорогой раме, очень ее
ценил.
Она вызывала интерес и как художница, и как женщина. Когда Рикман участвовал
в первой переписи, которая проводилась в конце восемнадцатого века, она
иногда путешествовала вместе с ним и рисовала селян и бедняков в больших
промышленных городах. Рикман отмечает в письме к Бентаму, что в
глазах ее
появляется страшный блеск и на ковер попадает не меньше краски, чем на
холст, но работает она очень быстро...
. Она чувствует, что имеет право быть
такой же свободной, как ее кузен Джереми и его радикальные, интеллигентные
(а также крепко пьющие и шляющиеся по женщинам) друзья-академики. Для своей
кузины Бентам делал все, что мог, а вот ее единственный оставшийся в живых
ближайший родственник, брат Эдуард, нет. Он не одобрял ни ее поведения, ни
манер, о чем и писал в сердитых письмах, которые нашли ее во время поездок с
Рикманом. Она не приняла эти письма как руководство к действию; лишь
разрисовала поля. Написала кузену Бентаму, что
Эдуард считает неприличным с
моей стороны даже ехать на лошади рядом с мистером Рикманом, поэтому передай
ему мои наилучшие пожелания и прилагаемый портрет, по которому он сможет сам
убедиться, что в мистере Рикмане нет ничего привлекательного
. Портрет
затерялся, но нет никаких сомнений, свидетельство тому — запись в дневнике
Бентама, что Давина нарисовала Рикмана голым.
В конце концов, она поссорилась с Бентамом и его женой, и они порвали с ней
всякие отношения... или порвала она. Как Мэри Уоллстоункрафт, она шла на
поводу своего темперамента и могучего ума в век, когда и первое, и второе
считались у женщины недостатком, а не достоинством, но в отличие от
Уоллстоункрафт, насколько я могу судить, никогда не влюблялась себе в ущерб.
Она любила свое искусство.
Отнимите его у меня, и я умру
, — писала
она одной из своих кузин, когда те пытались убедить ее остепениться.
Наверное, говорила правду. По общему мнению, болезнь, от которой она умерла
всего лишь в сорок шесть лет, называлась сифилис, хотя некоторые из
исследователей, проводивших параллели между ней и Уоллстоункрафт,
предполагали, что она тоже могла умереть в родах.
Учитывая драматичность истории ее жизни, лишь несколько известных
сохранившихся картин, другие, возможно, висят в частных коллекциях, и ее
особое место в современной истории женщин, я, конечно же, поступила глупо,
отказавшись доводить дело до конца. Но, как известно, и я тому пример,
комфортная жизнь способствует лености.
Мать Френсиса воспринимала мою работу как благотворительную деятельность,
какой занимались многие жены богатых мужей: надо же Дилис что-то делать,
чтобы как-то занять время. Она никак не могла понять ни его женитьбы на мне,
ни решения покинуть Сити, ни нашей привычки наклеивать на окна постеры
лейбористской партии (
Дорогая, разве нельзя просто голосовать за либералов,
если уж есть такое желание...
) во время выборов. Джулия, тогда еще жена
биржевого брокера, снисходительно улыбалась ему, как восьмилетнему мальчику,
качала головой и говорила:
О, Френсис, Френсис... всегда ты хочешь все
сделать по-своему...
Но мои отношения с ними долго оставались напряженными.
Потребовалось десять лет и рождение двух детей, чтобы его мать и сестра
смогли допустить меня в свой круг. Либерализация шестидесятых и семидесятых
ни в коей мере их не коснулась. Происходя из бедноты, я, конечно, стремилась
захапать денежки Френсиса и опорочить имя семьи. А жениться ему следовало на
такой же, как Шарлотта Тима, то есть достойной его. И действительно, когда
мы вчетвером сдружились и приезжали в семейный дом, мать Френсиса обычно
задумчиво смотрела на Шарлотту, а уж потом, безразлично, на меня. Позже,
когда я возглавила борьбу против Френсиса и не позволила послать Джона в
ближайшую государственную среднюю школу, настояв на том, чтобы он пошел в
куда более лучшую, расположенную в нескольких милях от дома, его сестра и
мать наконец-то признали меня своей. Разумеется, они подходили к проблеме
образования совсем с другой стороны: детей просто не принято отправлять в
государственные школы. Я же высказывала материнскую точку зрения. Эта школа
не годилась для нашего сына. По этому вопросу мы с Френсисом впервые
серьезно поссорились. Неделями не разговаривали, разве что просили передать
за завтраком мармелад. Но я знала, что в этой школе Джон будет изгоем.
Знала, потому что сама училась в такой и видела все изнутри. И не могла
допустить, чтобы мой сын страдал, пусть и во имя принципов.
Одержав победу в этом сражении, я, должно быть, получила высший балл у моей
свекрови и золовки. Джулия полностью перешла на мою сторону, свекровь пусть
и с некоторой неохотой, но соглашалась мне доверять. Все это, слава Богу,
осталось в прошлом, даже от мысли о том, что дорогая, милая, добрая Джулия
узнает о моем романе, мне становилось тошно.
Я сбросила с себя груз неадекватного социального прошлого, похоронила его и
с тех пор перебралась на сторону ангелов. Вам бы следовало посмотреть, как
реагировала на это Вирджиния, когда я на глазах всего мира пересекала
границу. Но я могла защититься от нее. Я могла защититься от всего и от
всех, пока была с Френсисом. Защита, любовь, уважение. Все, о чем только
может мечтать женщина.
Пока не появился Мэттью.
И теперь эта самая жена испытывала чувство стыда. Умчалась от мужа к своему
любовнику, чтобы потрахаться с ним в маленькой квартире в Паддингтоне,
наплевав на любовь мужа и его планы на будущее. Я ничем не отличалась от
любого политика, который говорит миру одно, а в личной жизни ведет себя
совершенно по-другому. Как я могла смотреться в зеркало по утрам? Как я
могла фыркать, глядя на эти конверты из коричневой бумаги, если теперь
расплачивалась наличными на регистрационных стойках отелей? Как могла
присоединиться к хору тех, кто похихикивал над злоключениями Джеффри Арчера,
если тоже не удержала дома свой горшочек с медом? Как я могла это сделать?
Однако сделала и продолжала делать, не думая отступаться.
Какой демон загнал меня в эту передрягу? Никакой. Я все сделала сама. А
самое главное, не видела никакого выхода, потому что сама не могла дать
задний ход. Не имело смысла заламывать руки и причитать, что меня в это
втянули. Нет, я неслась навстречу беде по собственной воле, где-то даже
торжествуя. Словно говорила:
Смотрите, смотрите... я просто позорище
.
Должно быть, дала о себе знать плохая кровь. Дорогой Френсис. Дорогой,
добрый Френсис. Красноречивый, образованный, откликающийся на социальные
беды общества, хороший сын, хороший брат, хороший муж, хороший отец. Что я
наделала? Ради чего? И с кем?..
Так мне и надо, — думала я, когда мой автомобиль полз в транспортном
потоке по Бейсуотер-роуд, — если я действительно беременна
.
Глава 8
В ЛОНДОНСКИЙ ДВОРЕЦ
, ИЗ ЛОНДОНСКОГО ДВОРЦА
А Мэттью? Кто он, этот мужчина, в компании которого Френсис, по моему
разумению, отлично бы провел время, если б они встретились за кружкой пива в
пабе
Крыса и попугай
? Мэттью Патрик Тодд. Что являлось движущей силой
этого честного человека? Этого честного человека, который, как Френсис,
нашел новое приложение своим способностям, подчиняясь голосу совести. Одним
махом круто изменил свою жизнь, взявшись совсем за другую, по его разумению,
более достойную работу. Иногда, когда я об этом думала, у меня возникала
мысль, что было бы гораздо проще, если б я нашла крепкого мерзавца,
достоинства которого заканчивались бы постелью.
Мэттью. Недели через две после нашей встречи, лежа в его объятиях в одной из
третьесортных гостиниц, я начала узнавать о его прошлом. Окончив университет
Лидса, с отличием и проработав год в Намибии учителем английского, где он
встретил и полюбил Элму, выпускницу Эдинбургского университета, Мэттью
вернулся в Лондон и нашел, как он тогда думал, работу по душе. Уж точно ту
работу, которую желали ему Элма и ее родители, оба учителя: в департаменте
образования рабочего района Лондона. Красноречивый, симпатичный (это, увы, я
могу подтвердить), горячий, честолюбивый, с четкой мотивацией, он обладал
всеми необходимыми качествами да и стремился к тому, чтобы пойти в политику.
Быстро учился, как подчинять людей своему влиянию, манипулировать ими,
добиваться своего. В его районе проживало большое количество иммигрантов.
Как обычно, женщины в большинстве своем не могли найти работу, вот на этом
он и строил свою кампанию. Красавец с яростными синими глазами и светлыми,
как у молодого Байрона, волосами проповедовал немодный тогда социализм.
— Я не был красавцем, — возражал он. — И уже начал лысеть.
Но я не желала расставаться со своей фантазией.
— И потом Байрон презирал женщин...
— Но они его обожали.
— Именно это он обожал и терпеть в них не мог. Я просто люблю женщин.
— Я это заметила.
— Всех, кроме одной.
Иначе, конечно, и быть не могло. Дочь лавочника из Грантема умела добиваться
ответной реакции даже от самых больших либералов, пусть она и была
демонической. По крайней мере, думала я про себя, Тэтчер ни на мгновение не
сомневалась, что правота на ее стороне... Дракула, само собой, тоже в этом
не сомневался, но все же хоть во что-то она да верила... А все мои убеждения
как ветром сдуло.
— Мы думаем одинаково, — продолжил Мэттью. — Вот, наверное,
почему мне так хорошо с тобой.
— Да, — ответила я, подумав о том, что и втроем нам было бы не
хуже. Постельный разговор социалистов, даже в номере паршивой гостиницы,
приятное времяпрепровождение. Мы с Френсисом, когда поженились, практиковали
то же самое: лежали обнимаясь и обсуждали
лавочника
Хита. Френсис отлично
копировал эти трясущиеся плечи и дребезжащий глупый смех. Но по крайней мере
именно Хит в восьмидесятых заприметил и потащил на вершину власти девушку из
Грантема. В общем, я столкнулась с классическим deja vu.
— Итак, Мэттью Тодд... ты нацелился на кресло в парламенте, и что
потом?
Он рассмеялся.
— А потом один таблоид обозвал меня чокнутым леворадикальным
гомосексуалистом, и я выиграл внесудебное разбирательство.
— Как ты доказал, что они лгут?
Напрасно я надеялась, что доказательства мне предъявят на практике.
— Они кого-то подкупили, и этот человек во всем признался. Так или
иначе, я понял, что стал политиком
...Закладка в соц.сетях
