Жанр: Любовные романы
Интимная жизнь моей тетушки
...ело на него, моем
лице, даже я понять не смогла.
— Так ты едешь одна? — спросил он.
— Нет.
Глава 19
ЛЮБОВЬ В ТЕПЛОМ КЛИМАТЕ Водитель остановил маленький, кремового цвета, автомобиль как можно ближе к
шлагбауму и тут же начал отмахиваться от лиц, наклонившихся к открытому
окну. Они смотрели на нас, возбужденно переговаривались, мы сидели на заднем
сиденье, молодые, старые, среднего возраста, только мужчины — некоторые —
совсем юные. Многие лица покрывала пыль, потому что дождей давно не было, а
ехали мы по проселочной дороге. Пыль попала и мне в горло, так что я
закашлялась. Зрители смотрели, одобрительно кивая. Кашлять и откашливаться —
не самое приятное занятие в этой огромной и прекрасной стране. Они кивали и
кивали, белозубые, улыбающиеся во весь рот, с веселыми глазами, давая
понять, что стесняться тут нечего, мол, кашляй на здоровье. Я осушила
маленькую бутылку с водой и остановила-таки кашель. Они продолжали
улыбаться. Одежда на них в основном была старая, вылинявшая, западная. Один
указал на надпись на футболке:
LEWIS
.
— Привет, привет, — махали они нам руками. — Англичане,
англичане...
Я помахала рукой в ответ, внезапно почувствовав себя принцессой Дианой.
Реакция не заставила себя ждать. Улыбки стали еще шире, взмахи рук
энергичнее, напор на автомобиль сильнее. Теперь уже несколько маленьких
девочек сумели пробраться к окну, дешевые платьица из выцветшей хлопковой
ткани сползали с плеч, в ушах блестело золото. Их матери и сестры держались
позади, закутанные в сари, улыбающиеся и застенчивые. Подошли новые мужчины,
жестикулирующие, смеющиеся, к нам потянулись руки, чтобы пожать наши. Мы
находились непонятно, где, из Бхаратпура выехали, до Джайпура еще не
доехали, и стояла жуткая жара. Я вновь закашлялась, а бутылка с водой уже
опустела.
— Приходите в мой дом, — предложил один.
— И в мой, — предложил другой.
— Вы сможете утолить жажду. Хорошее пиво, хорошая кока-кола.
Высокий старик с длинной белой бородой проложил путь сквозь толпу. Люди
подавались назад, освобождая ему дорогу. Он сложил руки перед грудью, потом
протянул к нам, словно просил милостыню, и трижды склонил голову.
— Возвращайтесь, англичане, — сказал он. — Возвращайтесь и
спасите нас от этой ужасной коррупции.
Все закивали. Улыбки стали еще шире, — хотя казалось, что больше
некуда.
— Англия. Здорово! — рассмеялся один.
— Лорды, — оттолкнул его другой. — Очень хороший крикет.
—
Манчестер юнайтед
! — воскликнул третий, кивая и улыбаясь.
— Возвращайтесь, англичане, — повторил старик и ретировался сквозь
толпу.
— Просто бальзам на сердце, — прокомментировала моя сестра. —
До чего приятно осознавать, что есть места, где нас готовы принять с
распростертыми объятиями. — И, как королева, помахала рукой.
Ревя, мимо пролетел поезд, шлагбаум открылся. Она повернулась и вновь
помахала рукой, уже в заднее стекло, когда наш автомобиль въехал на переезд.
За нашими спинами улыбки потухли. И руки более не взлетали в воздух.
— Остановитесь, — попросила я нашего водителя. Он съехал на
обочину. Толпа рванула к нам, вновь оживившаяся.
— Мистер Сингх, — спросила я, — можем мы зайти в гости к кому-
нибудь из них?
Мистер Сингх посмотрел на часы. В Карули нас ждали к обеду с махараджей в
его дворце-отеле. Мистеру Сингху не хотелось говорить
нет
, поэтому, как
это принято у индусов, он предпочитал говорить
да
, при этом отрицательно
качая головой. За несколько дней мы научились правильно истолковывать его
ответы и реагировать соответственно, но на этот раз я решила добиться
своего.
— Сколько нам ехать до Карули? — спросила я.
Он смутился.
— Два часа. Может, три.
— Значит, четыре, — перевела Вирджиния. Индийское время шагало в
ногу с индийскими милями. Мы уже ехали два часа.
— Пойдем. — Я повернулась к сестре. — Почему нет? Это же
интересно.
— Хорошо, — согласилась сестра.
Мистер Сингх пожал плечами, но спорить не стал. Нас вновь окружала толпа.
— Да, да, добро пожаловать! — кричали в окно. — Зайдите в мой
дом, это очень хороший дом.
Мистер Сингх вздохнул. Вирджиния нервно рассмеялась.
— Хорошо. В конце концов, нас так тепло встретили.
Наш хозяин, молодой мужчина лет, наверное, двадцати пяти, маленький,
босоногий, в западной рубашке и запыленных синих шароварах, очень радовался,
что мы выбрали именно его, и постоянно поворачивался и улыбался, ведя нас по
утоптанным пыльным тропинкам. Воздух был не столь уж и сладким, но ничем и
не воняло, домишки у дороги, похоже, строили из подручных материалов. Во
многом они напоминали сарайчики, которые старики ставят на садовых участках
для хранения инструмента. Мы прибыли к одноэтажному сооружению, возведенному
главным образом из бетона, а также дерева и ржавого железа, с выцветшей
оранжевой занавеской на двери.
Вирджиния посмотрела на меня, я — на нее, она изобразила легкую гримаску, и
тут же занавеска откинулась. Мужчина что-то крикнул в темноту, на местном
наречии, но я разобрала слова
англичане
и
хлеб
(я знала это слово на
хинди — роути). Из дома вышла очень молодая, очень красивая, очень
застенчивая женщина с младенцем на руках и вторым ребенком, от силы
двухлетним, прижимающимся к ней. Опустив глаза, она проскользнула мимо нас и
направилась по тропинке, таща за собой упирающегося малыша.
— Скоро, скоро, — сказал наш хозяин. — Заходите,
заходите. — Он закинул занавеску на гвоздь, и мы, наклонив головы,
вошли.
Свет поступал через маленькое окно в дальней стене, в ослепительно яркой
полосе плясало множество пылинок, тогда как остальная часть комнаты
пряталась во мраке. Но внутри царила прохлада, пахло сырой Землей и
парафином. Наш хозяин усадил нас на стул и на табуретку у маленького
квадратного столика. Табуретку, понятное дело, сработали в местных краях, а
вот стул, хозяин им явно гордился, с прямой деревянной спинкой и обитым
плюшем сиденьем, могли привезти из столовой какого-нибудь пансиона в
Брайтоне. Вирджиния села на стул, я устроилась на табуретке. Мы сидели,
положив руки на колени, и ждали, а наш хозяин все улыбался и улыбался, кивая
от удовольствия. Комната в домике была одна, дверь — тоже. Люди подходили к
двери, но он их прогонял. Сложил руки перед грудью, склонил голову,
приветствуя нас в своем доме.
Мы ответили тем же.
— Я — Сунил, — представился он.
— Я — Вирджиния, — ответила моя сестра, явно вошедшая в роль
королевы. — А это моя сестра Дилис.
— Ага, — кивнул он. — У меня тоже есть сестра. Сестра — это
хорошо.
Последовала короткая пауза.
— Это точно, — ввернула я.
— Это точно, — согласилась Вирджиния, хотя не так уж и давно, в
вегетарианском ресторане, утверждала обратное.
Мы втроем кивнули.
Потребовалось долгое путешествие, дольшее полета в Дели и наших странствий
по дорогам, чтобы я пришла к выводу, что такое возможно. В любой момент
Вирджиния могла взяться за старое и взорваться. Или я могла стать такой же,
как прежде, и спровоцировать ее. Я несла ответственность за то, что могло
произойти в этой поездке — между мной и ею, между ней и Индией, потому что
практически заставила ее поехать. Эксперимент, сказала я себе.
Целесообразность, сказала я ей.
— Пожалуйста, — попросила я ее, — все спланировано и
оплачено, а теперь Френсис не может едать. Жалко выбрасывать на ветер
столько денег.
Сестру это проняло, как я, собственно, и ожидала. Я училась медленно
приспосабливаться к ее крайней чувствительности.
Конечно же, помог и Френсис.
— Ради Бога, пожалуйста, поезжай с ней, Джинни. — Голос его звучал
очень убедительно. — Ты окажешь нам всем огромную услугу. Иначе ей
придется ехать одной, и ты лучше многих понимаешь, что это может означать.
— И что же? — заинтригованная, спросила я, но он лишь коротко
глянул на меня, предлагая не задавать лишних вопросов.
Ей нравилось ощущение недоговоренности, таинственности. У сумасшедшей
маленькой сестры вдруг начались какие-то завихрения. И Брюс решился подать
голос, сказал, что она всегда будет сожалеть, если не согласится... Вот она
и согласилась. Полагаю, от такой морковки не смогла отказаться даже она,
пусть и трясла ею перед ее носом я. Индия — в роскоши и забесплатно. Даже
лишившаяся дворца золотая принцесса имела свою цену.
И пока, за исключением некоторых сложностей, скажем, спать иной раз
приходилось на одной, пусть и двуспальной кровати, мы неплохо ладили. Сестра
— это, возможно, и хорошо, но у некоторых из них чертовски большие локти.
Сунил ждал, озабоченно переводя взгляд с нас на дверь и обратно. Мы
понимали, что глазеть по сторонам невежливо, но, по мере того как наши глаза
привыкали к темноте, увидели маленький деревянный ящик, который служил
колыбелью, и маты на полу, на которых спали взрослые и старший ребенок.
Несколько мисок и кувшинов стояли на скамье у стены, рядом с металлическим
котлом, из которого эмалированной кружкой он зачерпнул себе воды. Когда пил,
поднял палец, как бы говоря:
Скоро ваша очередь
. Так и вышло. Несколько
минут спустя его жена вернулась с двумя банками кока-колы и, невероятно,
несколькими ломтиками белого хлеба, завернутыми в вощеную бумагу.
— Особый роути, — сказал наш хозяин.
Жена застенчиво отошла в дальний угол, взяв с собой и детей. Он открыл
банки, прежде чем передать их нам, потом развернул вощеную бумагу, и мы
взяли по ломтику хлеба. А потом кивали, пили и жевали.
— Очень особый хлеб. — Голос нашего хозяина переполняло
удовольствие. — Из Англии.
Мистер Сингх нервно заглянул в дверь и посмотрел на часы. Тоже получил
ломтик хлеба.
— И как поживает королева? — спросил наш хозяин.
— Очень хорошо, — ответила Вирджиния.
— Прекрасная леди. — Он красноречиво взмахнул руками. Потом
печально вздохнул. — И принцесса Диана, — добавил он, поникнув
головой.
— О да, — согласилась с ним я. Мы все помолчали, отдавая должное ушедшей от нас принцессе.
— У вас есть мужья?
Мы ответили, что да.
— У них хорошая работа?
Мы это подтвердили.
— А вы, Сунил? Какая у вас работа? — спросила Вирджиния.
— О, я очень, очень счастливый. Я делаю... — Он встал, прошел в
другой угол комнаты, вернулся с недошитой сандалией. — Сандалии, —
закончила я за него предложение.
Взяла у него сандалию, осмотрела, как того требовала вежливость. Увидела,
как его взгляд упал на мои ноги, потом вернулся к сандалии. Вирджиния
прятала свои под юбкой. Мы все вновь посмотрели на мои ноги, и даже
двухлетний ребенок рассмеялся. Мать немедленно шикнула на него, но ее глаза
весело блестели. И хотя она в основном ходила босиком, ее стопы были куда
меньше и изящнее моих. Я знала, что именно она приносила на голове полный
котел с водой. Сколько раз в день? Два? Три? Четыре?
— Крестьянские ноги, — сказала я.
Сунил смутился и то ли кивнул, то ли покачал головой. Повисла неловкая
пауза. Дети еще глубже зарылись в сари матери, но их большие глазенки не
отрывались от нас.
— У вас очень красивый дом, — сказала я.
Вирджиния кивнула.
— И вы очень добры.
— Спасибо вам, спасибо. — Сунил в какой уж раз поклонился. Его
жена просияла среди складок сари, дети радостно рассмеялись.
Их гостеприимство растрогало нас до слез.
— Мэм! — позвал мистер Сингх. С другой стороны дверного проема
показал на часы. Мы встали и поклонились.
— Пора ехать. Большое вам спасибо.
Вирджиния сложила руки перед грудью и вновь поклонилась. Наши хозяева
ответили тем же. Я открыла сумочку. Вирджиния коротко глянула на меня, потом
отвернулась, пощекотала младенца под подбородком, отчего тот довольно
загукал.
Как это на нее похоже, — подумала я. — Решение оставила
мне
. Я пожала плечами, не зная, сколько же дать им денег. Учитывая
стоимость кока-колы и хлеба и их очевидную бедность, я понимала, что
необходимо проявить щедрость. Дала понять Вирджинии, что платить буду я. Она
вновь посмотрела на меня и отрицательно мотнула головой. Я снова пожала
плечами и указала на пустые банки и вощеную бумагу. Посмотрела на мистера
Сингха, но на его лице читалось лишь нетерпение: ему хотелось как можно
быстрее уехать. Мужчина, его жена и дети — все смотрели на нас. Я достала из
сумочки две индийские банкноты большого номинала, в обменном пункте каждая
стоила примерно по пять фунтов, и протянула Сунилу.
Мгновенно его улыбка застыла, он отступил на шаг, словно я предложила ему
выпить яду. Когда я показала, что он должен взять деньги, он отступил еще
дальше. Я услышала, как ахнул за моей спиной мистер Сингх. Передо мной жена
Сунила тоже отступила в тень. И тут Вирджиния подскочила ко мне, выхватила
из руки банкноты, затараторила о том, что деньги эти — для детей, что это
обычай ее страны, дарить деньги детям, если приходишь в гости.
— Это английский обычай, Сунил, — твердо, безапелляционно
повторила она.
На лице мужчины по-прежнему отражалась тревога, но тут мистер Сингх пришел
нам на помощь, закивал, как бы говоря, что есть, есть такой обычай, а
Вирджиния шагнула к детям и сунула по банкноте в руку каждого. Двухлетняя
девочка в удивлении уставилась на бумажку, младенец, естественно, тут же
потащил свою в рот. Вирджиния выхватила ее из цепких пальчиков и спрятала
среди складок сари матери. Все засмеялись, за исключением младенца, который
отреагировал предсказуемо: заревел во весь голос. Напряжение спало. Деньги
были подарком детям, и только. Лицо, гордость, честь — Вирджиния спасла все.
Когда мы попрощались, она одарила меня взглядом, которого я не замечала у
нее с тех самых пор, как Белоснежка ожила перед Злой Королевой.
— Извини, — промямлила я.
— Ты и твои подачки!.. — прошипела она и вытолкала меня через
дверной проем.
Мы направились к автомобилю, оборачиваясь и улыбаясь.
— Ты приглашала кого-то на ленч, а потом брала с них деньги?
Я вспомнила, как Френсис в шутку предлагал именно так с ней и поступить.
Только теперь шутка эта не показалась мне забавной, и я не рассмеялась. Меня
передернуло. Я также подумала, в какой уже раз, что, будь со мной моя
подруга Кэрол, а не сестра, путешествие это было бы куда как приятнее. Но я
отправилась в него не рада удовольствия. Я поехала, чтобы искупить свои
грехи. И научиться любить сестру. И в надежде, что придет день, когда она
научится любить меня.
Я также думала, садясь в автомобиль:
Она права, очень уж я толстокожая, не
понимаю чувств других людей
.
— Извините, — повторила я, когда мистер Сингх завел двигатель.
Наш водитель то ли покачал головой, то ли кивнул.
— Не волнуйтесь, — сказал он. В том смысле, что мне было о чем
волноваться.
Когда мы ехали по пыльной дороге в Карули, я вспомнила, как стояла перед
зеркалом и говорила Френсису, что решила поехать в Индию со своей сестрой,
потому что надеялась: если она увидит другую сторону жизни, то, возможно, не
будет так мне завидовать. Поймет, сколь многое у нее есть.
Я также вспомнила его реакцию.
— А как насчет тебя? — спросил он.
— Я уже ее видела, — ответила я.
И он как-то странно на меня посмотрел.
— Ой ли? — Но страх более не читался на его лице.
ДОЛГИЙ ПУТЬ В ПРАВИЛЬНОМ НАПРАВЛЕНИИ Многие годы назад, когда я встретила Френсиса, он сказал мне, что его до сих
пор мучают кошмары из-за школы. Успеет ли он вовремя приготовить домашнее
задание? Сможет ли сдать зачет самому противному учителю и при этом избежать
саркастических комментариев? Не провалится ли на уроке физкультуры? Не
завалит ли экзамен?
Я слушала, сочувственно кивала, но не понимала его детских психических
травм. Вирджиния была права. Да, я страдала из-за тех ботинок, плаща, пакета
с картофелинами и апельсинами, но не так, чтобы страдания эти оставили
отпечаток на моей психике. Моя жизнь никогда не переворачивалась с ног на
голову, потому что переворачиваться было нечему. У меня не было золотого
периода, матери, которая смеялась, сестры, которая улыбалась и играла со
мной. Я не теряла ковра с пола, игрушек и сладостей, новенькой одежды,
которую покупали специально для меня, обожания двух женщин и титула мини-
богини.
Другие люди живут по-другому, вот и все дела
— так я думала.
Оглядываясь на такое детство можно, пожалуй, назвать его счастливым. И
конечно же, оно никогда мне не снилось, я не просыпалась среди ночи и более
не могла заснуть, как Френсис со своей школой, оно не жгло мне сердце, как
моей сестре. Мое детство можно, пожалуй, сравнить с ведущей в никуда тропой
на абсолютно плоской и голой равнине. И прежде чем достигнуть возраста,
когда стрелы и камни прошлого могли поразить меня, я счастливо укрылась от
них под броней замужества. Я понимала злость Вирджинии. Мне, которая просила
так мало, досталось слишком уж много. И безо всяких усилий.
Что ж, зато теперь страдания отливались мне в полной мере. Каждую ночь, в
Дели, Агре, Джейсалмере, Дангарпуре, со мной были боль и Мэттью, такой
реальный, что я буквально чувствовала, как он лежит рядом со мной, шепчет на
ухо что-то соблазнительное, отчего, я покрывалась потом желания, а затем по
щекам катились слезы отвращения к самой себе.
Или он будил меня, чтобы показать что-нибудь интересное, индуистский храм,
свадебную процессию, древний дворец с зеркальными потолками и стеклянными
стенами, зал с эротическими фресками. Я открывала глаза, но он покидал
постель, прежде чем я успевала окончательно проснуться. Я кусала палец,
понимая, что мне все это приснилось, и от боли из глаз вновь катились слезы.
Вирджиния крепко спала. Это был мой секрет. Если я и могла приложить к себе
историю тети Элайзы, то лишь в одном: в умении хранить секреты. Как и в ее
случае, только три человека во всем мире знали мой секрет, и это был большой
риск. Я уже уничтожила одну жизнь. О, не в реальном мире... там это сделали
мой отец и общество, в котором женщины находились на вторых ролях, а матерей
ни во что не ставили, если рядом не было мужей, которые оплачивали
пропитание и крышу над головой. Нет, я уничтожила прекрасный зазеркальный
мир для моей сестры, который казался ей совершенно реальным и куда она более
не могла попасть. И для меня не имело никакого смысла отрицать это ни тогда,
когда ей было шесть лет, ни теперь, когда ей исполнилось пятьдесят шесть.
Она видела его собственными глазами, она знала, что он реален и недостижим.
Я уверена, что Вирджиния никогда не причисляла себя к экзистенциалистам или
поклонникам Сартра, но она точно верила, что именно я ответственна за то,
что с ней произошло, и соответственно должна во всем винить себя. Я и
винила. Более не могла причинить боль моей семье. Ни мужу, ни детям, ни
сестре. И не следовало забывать о деньгах. Помимо грез о Мэттью, меня не
отпускали и слова моей тетушки:
Я бы не смогла прожить на двадцать пять
фунтов в неделю...
и
Любовь, дорогая? Она не может остановить судебных
приставов
.
Когда я сказала Мэттью, что поеду в Индию без него и более никогда с ним не
увижусь, он не удивился. На его лице отразились горечь, обида, но не
удивление.
— Я и не думал, что ты поедешь. Надеялся. Но не верил.
— Я верила.
— Так в чем же дело?
После того как я позвонила Вирджинии на мобильник, с берега реки в Кингстоне
я прямиком поехала в Паддингтон и сказала... то, что сказала. И как это ни
странно, когда он начал вызнавать у меня, в чем причина, я дала абсолютно
правдивый ответ.
— Это все рюкзак! — чуть ли не взвизгнула я. — Я просто не
смогла представить себя с рюкзаком.
Он сидел на дальнем конце кровати среди полупустой комнаты, отклеивающихся
постеров на стенах, обвисших занавесок, этих бесполезных подставок для яиц и
выглядел еще моложе, чем всегда. Его глаза вновь обрели цвет тициановской
небесной синевы, экзотические сапфиры верности.
— И как ты мог всегда это знать?
Он заговорил голосом, которого я никогда не слышала раньше. Отстраненным,
словно его здесь уже не было.
— С того момента, как я пришел на ту выставку и увидел тебя в белом
платье, с только что уложенными волосами, я знал. Многое, слишком многое
тебе пришлось бы потерять. Ты даже понятия не имела, сколь многое. Никогда
даже не задумывалась об этом. Но у меня было предчувствие... оно возникало,
когда ты говорила со мной о замене автомобиля, о покупке телефона, о
пятизвездочных отелях в Индии. Это скала, на которой ты стоишь. И, стоя на
ней, любишь себя, позволяешь другим любить тебя. Так что я понимал, что со
временем ты уйдешь. Слишком многое тебе пришлось бы потерять.
Слова жалили. Такое я привыкла слышать от сестры.
— Если уж говорить о потерях, Мэттью, то дело не в платьях или
автомобилях. Речь прежде всего идет о счастье других людей.
— Когда мы встретились, в твоей душе была мертвая зона. Теперь она
появится вновь.
— Я это знаю, — искренне ответила я.
Отстраненность исчезла на мгновение, голос зазвучал сурово:
— Ты знаешь, что мы больше никогда не будем счастливы, не так ли? Ни
ты, ни я. Ты более не будешь просыпаться утром и задаваться вопросом: а чего
это я улыбаюсь? Эти дни уйдут навсегда. С этого момента мы будем уже не
жить, а существовать, довольствуясь тем, что будет выпадать на нашу долю. Но
такого полного счастья не обретем уже никогда.
Конечно же, он говорил чистую правду.
В голове зазвучал голос шестилетней Вирджинии:
Я больше никогда не буду
счастлива
.
Что ж, дорогая сестра, вот мы и оказались в одной лодке.
Френсис встретил нас в аэропорту Хитроу. Брюс не смог приехать, потому что
повредил спину. Я увидела, как Вирджиния поджала губки, услышав эту весть.
— Как это на... — начала она.
— Джинни... — оборвала я ее.
Скорее почувствовала, чем увидела, как напрягся Френсис. Он ждал взрыва. Но
сестра лишь глубоко вдохнула, про себя досчитала до семи, я буквально это
слышала, и ответила:
— Извините. Сказывается долгий перелет. Бедный Брюс.
Френсис посмотрел на меня и приподнял бровь.
Я же всем своим видом выражала чувство глубокого удовлетворения. Внутри
сердце разбилось на тысячу осколков, все болело, но на лице читалось
исключительно самодовольство.
Я должна быть такой же, как и прежде, —
твердила я себе. — Идеалом. Как говаривали поэты, совершенство — оно
холодное
.
Внезапно я подумала о Давине Бентам. Что в действительности изменилось за
последние двести лет? Кто помнил о ней, кого волновали принесенные ею
жертвы? По-прежнему существует гора жен и женщин, которые приходят туда,
бьют в цимбалы и едят лотос. Жизнь в действительности коротка и окружена
долгим, долгим сном. Даже аэропорт, давний знакомец Хитроу, причинял боль. Я
бы могла стоять здесь с Мэттью, вместо того чтобы брать мужа под руку и
изображать идеальную жену.
Я подумала, что пора бы возобновить работу над книгой... хотя бы для того,
чтобы чем-то занять себя. Теперь я понимала, каково это — иметь страстную
натуру. Теперь я понимала, каково это — познать боль. Теперь я понимала,
какой она обладала храбростью, решившись пойти против всех и продолжить
занятие любимым делом.
Даже если эту книгу и не опубликуют, — думала
я, — она тоже была сестрой и может помочь мне восстановить психическое
равновесие
. Даже если я не смогла стать такой, как она, я ее уважала. И
работа над книгой, конечно же, отвлекла бы меня от тягостных мыслей...
Мы завезли Вирджинию домой, засвидетельствовали почтение страждущему Брюсу.
Наши мужья выслушали наши рассказы и согласились, что так или иначе каждый
рождается заново, прикоснувшись к душе Индии.
Потом я и Френсис поехали домой. Перед отъ
Закладка в соц.сетях
