Жанр: Любовные романы
Прикид
...словно мысленно воссоздавала новый облик женщины и
готовилась восхититься делом рук своих. В комнате повисло напряженное
молчание. Наконец жена замминистра появилась. Сначала я вовсе не была
уверена, что это та самая женщина: она выглядела лет на десять моложе и
совершенно сногсшибательно. Как, черт побери, удалось Кэролайн разглядеть
под мрачными вдовьими одеяниями потрясающие ноги и абсолютно изумительную
фигуру? Я покосилась на Гейл. Выражение ее лица живо напомнило мне нашу
школьную учительницу математики, когда весь класс неожиданно и хором говорил
правильный ответ.
Кэролайн снова одержала победу.
И только тут до меня дошло. И, как я заметила, до Гейл тоже, сколько бы она
тому ни сопротивлялась. Дошло, что Кэролайн понимает в нарядах куда больше
нас. Причем это заключалось не только в умении отличить хорошую вещь от
плохой, но и составить из них сочетание, или ансамбль, да такой, чтоб каждая
деталь заиграла, чтоб покупательница вышла из
Прикида
с ощущением, что
изменилась к лучшему, чуть ли не заново родилась.
Ободренная первым успехом, Кэролайн уже не знала преград.
— Чудненько! — заявила она, довольно потирая руки. — Просто
прелестно! Вот теперь и можем начать по-настоящему. Вам известно, что скоро
скачки в Ас коте?
На лице супруги замминистра отразилось смущение. Но Кэролайн уже устремилась
к ряду вешалок, выстроившихся вдоль одной из стен. На секунду задумавшись,
она выдернула огромную шляпу.
Водрузив ее на голову дамы под должным углом, она отступила на шаг и
одобрительно кивнула, явно довольная собой. Глаза у женщины широко
раскрылись, словно у Золушки.
Мы с Гейл превратились в безмолвных созерцательниц чуда.
Кэролайн одобрительно хмыкнула и снова кивнула.
— Так! Давайте посмотрим, — сказала она. — Вы ведь наверняка
собираетесь и на Уимблдон, на розыгрыш кубка среди женщин?
Дама пыталась что-то сказать, но Кэролайн не стала дожидаться ее ответа.
Снова метнулась к вешалкам и выудила оттуда льняной костюм в желто-белую
полоску.
— Вот этот подойдет. От Кэролайн Чарлз, как видите... И вот эта шляпка.
Полагаю, вы будете сидеть в королевской ложе, поэтому с широкими полями
нельзя. Вы же не хотите выколоть глаз герцогине Кентской, верно? И наверняка
захотите попасть в телевизионную камеру...
Я покосилась на Гейл и подмигнула ей. Но Гейл не могла ответить тем же —
вытаращила глаза и словно завороженная наблюдала за этим представлением.
— А как насчет Глайндборна ? — осведомилась Кэролайн. — Там
вам понадобится вечернее платье. Сейчас поищем. Нет, в этом году длинного не
носят. Чуть выше колена.
Вскоре фигура, нагружённая вещами и напоминавшая стоячий почтовый ящик,
нерешительно двинулась вниз, в примерочную. Кэролайн с самым беззаботным
видом подошла к окну и стала смотреть на улицу, мурлыкая под нос какую-то
мелодию.
Но когда дама появилась вновь в изумительном наряде для Уимблдона, она так и
просияла:
— О, и еще одно, чуть не забыла! Челтнемский золотой кубок! Так, что
тут у нас имеется? Шарфы... Сейчас поглядим.
И она, нагнувшись над корзиной, начала вытягивать из нее один шарф за
другим, точь-в-точь как какой-нибудь фокусник на сцене. И дама смотрела на
нее, как смотрят на мага и чародея. При этом Кэролайн словно заклинания
твердила имена великих кутюрье.
— Гуччи, Диор, Сен-Л оран... Как вам вот этот, а? — спросила она,
протягивая ей шарф. — Теперь шляпа...
Посмотрите. О нет, только не эта! Это в прошлом году все носили шляпы с
широкими полями... Нет, боюсь, сегодня здесь нет для вас ничего подходящего.
Заходите на следующей неделе. Лучше всего днем. Во вторник вам удобно?
На этом наконец представление закончилось. Судя по всему, Кэролайн была
крайне довольна собой. Задумчиво расхаживала по залу, пока Гейл выписывала
чеки, а дама радостно доставала из сумочки кредитные карты.
— Какая милая женщина, кем бы она там ни была! — заметила
Кэролайн, усадив в такси нагруженную покупками жену замминистра. — Вот
уж, небось, ее муженек ужаснется! Но уверена, он этого заслуживает, —
добавила она и расхохоталась. — Сколько, интересно, мы на ней
заработали? Уверена, что немало. — Затем, обернувшись к Гейл, она с
самой очаровательной улыбкой заявила: — О, мне так нравится работать здесь!
Спасибо вам!
Итак, нас стало трое.
В течение нескольких недель Джоша было не видно и не слышно. В ванной
поочередно возникали версии, объясняющие это обстоятельство:
(5) Он решил, что я ему не нравлюсь.
(6) Он слишком уважает меня как замужнюю женщину.
(7) Он хочет, чтобы я сама бегала за ним.
(8) Он слишком занят.
(9) Внезапно неизвестно откуда вернулась его жена.
(10) Его нынешняя любовница грозилась зарезать его. Шесть раз я побывала в
ванной, но, похоже, ни одна из моих версий этого испытания не прошла.
(11) Я определенно ему не нравлюсь. Я видела, как он на меня смотрел.
(12) Мужчины, подобные Джошу, плевать хотели, замужем женщина или нет. Даже
если речь идет о собственной жене.
(13) Мужчины такого рода предпочитают роль охотника, а не преследуемой
добычи.
(14) Развратники типа Джоша всегда найдут время для секса.
(15) Жена, если таковая у него и имелась, наверняка принадлежит к разряду
тихих и робких существ. И вряд ли ее наличие может стать препятствием.
(16) Мужчину, который был ранен в Бейруте, вряд ли можно напугать кухонным
ножом.
Нет, причина крылась в чем-то другом. А что касается меня, то я никак не
могла решить, радуюсь ли его исчезновению или, напротив, огорчаюсь.
И я пришла к выводу, что и то, и другое одновременно. На седьмой день, лежа
в ванне, я пыталась избавиться от этих ощущений, но ничего не получалось. И
дело не в том, что по моему самолюбию был нанесен удар. Главный удар
пришелся по воображению, строившему воздушные замки, а также по
восхитительному, щекочущему нервы ощущению игры с огнем. С другой стороны,,
чувство облегчения объяснялось тем, что теперь я избавилась от опасности
сгореть в этом огне.
Дело кончилось тем, что, выйдя из ванной и одевшись, я сперва стиснула
Рейчел в объятиях, а потом нежно обняла Ральфа за плечи в припадке слезливой
сентиментальной благодарности.
Рейчел удивилась:
— Что это с тобой, а, мам? Ты в порядке?
Я была далеко не в порядке. Но буквально на следующий день все разъяснилось.
Рейчел вышла к завтраку с утренней газетой.
— А кто такие нацисты? — спросила она и бросила
Индепендент
на
стол.
Пока Ральф давал ей подробное и взвешенное объяснение, я просмотрела газету.
На первой же странице красовалась фотография факельного шествия, процессия
проходила через Бранденбургские ворота в Берлине. Демонстранты протестовали
против расистского насилия в той части страны, которая прежде называлась
Восточной Германией. Было нечто тревожное в этом снимке — решительные лица,
свет факелов, жест человека, оказавшегося ближе других к камере. И я тут же
поняла, что снимок сделан Джошем.
Я перевернула страницу — так оно и есть. Там были напечатаны еще шесть
фотографий, все черно-белые. Бритый парень, весь в татуировках, избивает
турецкого эмигранта. Отставные военные в пивной отдают фашистский салют,
лица перекошены злобными гримасами. Какие-то люди в пижамах выбегают из
объятой пламенем больницы. Затем еще один снимок берлинского марша протеста.
На этот раз в объектив попала женщина, похожая на Марлен Дитрих в молодости.
В одной руке она, словно фаллос, сжимала древко факела, и в то же время с
задорной улыбкой косилась на фотографа. О да, это Джош, тебя не спутать ни с
кем! Готова поспорить, ты в тот момент рассмеялся и выкрикнул:
Ich bin ein
Berliner
— с тем чтоб привлечь ее внимание.
Нет, наверняка я сегодня опоздаю на работу. Такой уж выдался день. У Ральфа
было назначено прослушивание. Он страшно нервничал, ему хотелось поговорить.
И дело даже не в том, что прослушивание стало столь уж редким событием в его
жизни. Нет, он без конца ходил на них и стал настоящим экспертом по части
получения отказа на ту или другую незавидную рольку. Но на сей раз ему вроде
бы
светило
да и роль определенно была стоящая. Предполагалось возобновить
постановку
Дяди Вани
. Правда, по словам агента, средства были отпущены
самые мизерные, что заставило меня предположить (какие злобные мысли лезут
порой в голову!), что именно по этой причине Ральфу была предложена одна из
главных ролей. Роль доктора Астрова.
— Эту роль играл сам Оливье! — с гордостью восклицал Ральф.
Я сдержалась и не сказала:
И уж определенно не за те деньги, что предлагают
тебе!
Но, Боже, сделай так, чтобы он ее получил! Деньги теперь не имеют значения.
Главное — чтобы он не сошел с ума от безделья.
Не успела я ободрить и успокоить Ральфа, как ворвалась Рейчел и заявила, что
пропал ее магнитофоне Слава тебе Господи, хотелось воскликнуть мне. Но
вместо этого я потратила минут пятнадцать на его поиски. Затем вдруг в дверь
позвонили, и на пороге предстала соседка. Не слишком мною обожаемая и вся в
слезах.
— Ваша кошка! — прорыдала она. — Тварь, чудовище! Исцарапала
моего любимого Мармедьюка! Да так, что бедняжке пришлось наложить десять
швов! Вы должны ее усыпить!
Я опаздывала. Я находилась на грани нервного срыва. И вовсе не была
настроена высказывать соболезнования.
— Вот перестанете обращаться со своей собакой как с малым ребенком,
тогда она научится за себя постоять! — рявкнула я и захлопнула дверь.
Гордиться мне было нечем. Фатва, свернувшись калачиком, мирно спала на
диване с чувством выполненного долга. У нее-то явно был повод для гордости.
Ко времени, когда я добралась до Пимлико-сквер, все мысли о Джоше вылетели
из головы.
— Извини, Гейл, — буркнула я, врываясь в лавку.
Помещение наполнял густой аромат кофе, и мне сразу полегчало. Гейл
усмехнулась:
— Не одна ты, дорогая! Кэролайн слегла. То ли грипп, то ли еще что-то.
Один кусок сахара?
— Благослови Господь твою добрую душу! — сказала я.
В магазине было пусто. Я присела на край стола, держа в руке чашку капучино
и размешивая в ней коричневый сахар.
— Никто не заходил? — спросила я.
— Никого особенного, — ответила Гейл. — Разве что один твой
приятель... — Лицо ее так и светилось ехидством. — Как его?.. Забыла.
Он сказал, но тут же вылетело из головы.
Я уже привыкла к типично ирландским перепадам в настроении Гейл. Подобное
представление могло длиться часами.
— Ладно, не важно. Не так уж дурен собой этот тип. Немного грубоват на
мой вкус, но некоторым дамам такие нравятся. Даже очень многим, я бы
сказала, судя по его взгляду и походке. Такая, знаешь, немного враскачку,
как у Юла Бриннера... Так, погоди, что же он просил тебе передать?.. О
Господи, ну и память стала... А все потому, что приходится все делать самой,
потому как гребаные сотрудницы не желают являться на работу вовремя!..
Монолог Гейл был прерван внезапным появлением покупательницы.
— Вот, держи, дорогая! — шепнула Она, поднимаясь навстречу
даме. — Этот джентльмен, не помню, как его там, просил передать тебе...
И она сунула мне в руку записку. Я почувствовала себя школьницей, тайком
бегающей на свидания с мальчиком с передней парты. Это был свернутый листок
бумаги с нацарапанным сверху одним лишь словом:
Анжеле
. Интересно, прочла
ли Гейл? Наверняка прочла, тут и сомневаться нечего!..
Я развернула записку. Послание состояло из двух торопливо написанных строк:
Вам нравятся немецкие сосиски? Если да, то прошу, приходите и разделите эту
трапезу со мной. Хочу вас видеть
.
Вот и все. Ни слова о том, почему отсутствовал несколько недель. Ни
извинений. Но, с другой стороны, с какой, собственно, стати? Я пыталась
уговорить себя, что все это в конечном счете не важно. Просто игра, не
более. Однако при чем здесь какие-то дурацкие немецкие сосиски? Я не слишком
любила это блюдо. И потом, если бы вдруг мне их захотелось, могла бы пойти и
купить в
Маркс энд Спенсер
.
Но все эти мысли тут же улетучились. Их заглушил другой, более громкий
голос:
Забудь об этих проклятых немецких сосисках, Анжела! Ради Бога,
забудь! Он наверняка сам купил их в том же Маркс энд Спенсер
. Он хочет
видеть тебя, вот что главное! Так ты идешь или нет?
Ответ напрашивался сам собой. Я хотела его видеть. Очень хотела. И в то же
время страшилась этой встречи.
Я позвонила и сказала:
— Да!
На том конце провода долго молчали, затем он ответил:
— Хорошо.
И я повесила трубку, удивляясь, как много может выразить человек одним
коротким словом.
Затем пошли покупатели, и до середины дня у нас с Гейл не выдалось случая
обменяться хотя бы словечком. Правда, воспользовавшись краткой передышкой,
она вдруг сказала:
— Должна заметить тебе одно, дорогая. Вообще-то на такие вещи я смотрю
спокойно, но в твоем случае делаю исключение. Будь осторожнее!
Из нее наверняка бы вышла прекрасная мать-настоятельница, решила я.
К тому же она была права. Абсолютно права. Я надавила на кнопку звонка в
квартиру Джоша, и внезапно показалось, что в сумке у меня лежит динамит. Да,
я должна быть очень, очень осторожна...
Звонок прозвенел, замок щелкнул. Преодолевая два лестничных пролета, я уже
решила, как буду себя вести. После первого пролета возникла картина: то
будет очень интеллигентный завтрак с другом, который собирался
фотографировать меня для книги. Что тут плохого? Да совершенно ничего! Да,
он кажется мне привлекательным, ну и что с того? Если мы всю свою жизнь
будем избегать людей, которые нам симпатичны, то с тем же успехом можно
отправиться жить в монастырь или на необитаемый остров.
И не о чем тут больше говорить.
Затем у подножия второго пролета мне в голову вдруг пришла тревожная мысль.
Что имела в виду Гейл, говоря:
Будь осторожна
? Что она хотела этим
сказать?
Будь осторожна, потому что твой брак, семья и будущее под
угрозой
? Или же другое:
Будь осторожна, смотри, чтоб об этом никто не
узнал
? Или даже:
Прежде убедись, что он надел презерватив
?..
Мысль взволновала и смутила меня. Мне захотелось сбежать вниз по лестнице,
позвонить Джошу из магазина и сказать, что ничего не получится. Что я
слишком занята и все такое. Но палец мой уже нажимал на кнопку звонка и было
поздно. Отступать некуда. Веди себя спокойно и решительно, твердила я себе.
С достоинством. Холодно и отстраненно. И самое главное — не позволяй себя
соблазнить.
При этом я успела провести расческой по волосам и, тряхнув головой,
отбросила их назад. Во рту пересохло. Сердце колотилось так, словно его
подключили к усилителю. Почему мозг отказывается контролировать все эти
вещи?..
Дверь в квартиру оказалась распахнутой настежь, как и тогда. Гостиная была
завалена фотокамерами, объективами, коробками с пленкой. Стоял также штатив.
А рядом с ним стоял Джош в рубашке с короткими рукавами. Загорелый,
улыбающийся.
Иногда в течение считанных секунд человека может захлестнуть целый океан
мыслей, и ты беспомощно барахтаешься среди них, стараясь уцепиться хотя бы
за одну. Это был как раз один из таких моментов. Что, черт возьми, я здесь
делаю? Я, замужняя женщина и мать? Я всегда была верна мужу, но, переступив
порог этой комнаты, вдруг почувствовала, что вошла в жизнь другого мужчины.
Мною овладела слабость, я казалась себе беспомощной, испуганной и словно
голой. И из всей этой бури мыслей и ощущений вырвалось одно лишь коротенькое
слово:
— Привет!
Вырвалось, как писк.
— Рад, что вы пришли, — улыбаясь, сказал Джош. — Извините за
весь этот бедлам. Я только вчера вечером приехал.
И он протянул мне бокал вина — с той же обезоруживающей легкостью, которая
отмечала все его жесты и слова. Рука у меня дрожала, и я расплескала
содержимое. Он невозмутимо протянул мне другой бокал, который я приняла уже
обеими руками. Нет, это никуда не годится. Надо успокоиться. И я стала
искать глазами предмет, на котором можно было бы сосредоточиться. И увидела
стол, накрытый на двоих. Длинный французский батон, треугольник сыра бри, на
двух тарелках — тоненько нарезанная семга и по половинке лимона.
— Знаете, я раздумал насчет немецких сосисок, — заметил
Джош. — Потом полдня придется выковыривать их из зубов.
Он убрал камеры, и мы уселись за стол и выпили вина. Я почувствовала себя
немного лучше. Пока что ничего страшного не произошло. Джош был очень
любезен и внимателен. Сидел, откинувшись на спинку дивана, вытянув длинные
ноги, и смотрел на меня. Он говорил, я почти все время отмалчивалась. Речь
действительно идет о книге, объяснил он. Это на тот случай, если я посчитала
приглашение предлогом. Одна из тех книг, которую без всяких веских причин
вдруг приходит в голову издать какому-нибудь взбалмошному издателю, после
чего он приглашает фотографов, художников и кучу разного другого народа, и
остатки тиража которой распродаются затем по дешевке. Я ведь не возражаю,
если недель через шесть они будут распродаваться по дешевке? И он
рассмеялся.
Женщины Лондона
— вот его идея, если это вообще можно назвать
идеей. Но она довольно занятная — люди, случайно попавшие в поле зрения,
самые разные персонажи. Правда, он ни еловом не упомянул о том, почему это
именно я попала в поле его зрения. У меня не выходил из головы снимок голой
женщины, который он в прошлый раз подсунул мне... возможно, просто по
ошибке. Интересно, попросит ли он меня сняться в таком же виде? И как же я
буду лежать здесь, голая, под объективом его камеры?
Но он не попросил. И я испытала облегчение. Вместо этого он начал
рассказывать о своих путешествиях, о том, что это значит — быть фотографом.
Для него это значило убежать в другой, худший мир, именно так он выразился.
О том, как эта профессия может разрушить личную жизнь. Да, он был женат,
пожав плечами, заметил Джош и тут же сменил тему. И я поняла, что он страшно
одинок, что чаще общается с камерой, нежели с друзьями, если они вообще у
него были, друзья. При этом он всегда очень легко находил с людьми общий
язык. Он нравился мне, я его больше не боялась. С ним вполне можно
справиться. Никакой опасности он не представляет. И вот, окончательно
успокоившись, я тоже разговорилась. Вернее, он очень умело разговорил меня.
Ведь я замужем, не так ли? И мне ничего не стоило ответить
да
. Я
рассказала о Ральфе — он, разумеется, был с ним знаком еще в те, давние
годы. Я даже поведала ему о встрече с Ральфом в бутике, о том, как
расчихалась и в тот же вечер оказалась у него в постели. Он смеялся. Взгляд
светился добродушием и теплотой. Нет, он определенно нравился мне все больше
и больше. Возможно, я даже смогу рассказать Ральфу о нем. И Рейчел тоже. Он
сделает ее снимок, она страшно обрадуется и будет хвалиться им в школе.
И вот теперь, сидя в гостиной, болтая и попивая вино, я никак не могла
понять, чего же боялась. Все выглядело так естественно. Так легко и приятно.
До чего же замечательно иметь мужчин-друзей! А я-то навоображала себе бог
знает каких ужасов! Глупая ты задница, Анжела Мертон, сказала я себе.
Джош взглянул на часы:
— Знаете, пора бы и перекусить. Ведь я пригласил вас на ленч, а вместо
этого заставил выслушать историю моей жизни.
— Она мне очень понравилась, — с улыбкой заметила я.
Семга выглядела ужасно аппетитно, к тому же я проголодалась. Какой милый,
приятный вечер! Я получила от него огромное удовольствие, и беспокоиться
было совершенно не о чем. Он отодвинул для меня стул, а затем, не успела я
опуститься на него, медленно провел пальцами вдоль моего позвоночника.
Вот и все. Никаких слов, лишь прикосновение. Где-то на четвертом позвонке
сознание мое затуманилось. К десятому я вся дрожала. К восемнадцатому
принялась умолять о чем-то. Если бы Господь наградил каждого из нас больше
чем двадцатью шестью, я была бы просто на седьмом небе от блаженства. Но Он,
должно быть, придерживался иной точки зрения на этот счет. Как бы там ни
было, но несколько секунд движения этой невидимой руки лишили меня всех заблуждений-
, а заодно — и аппетита. И дара речи тоже, и всех благих намерений. И если
минуту назад я не понимала, чего хочу, то теперь поняла сразу все... Нет, я
не стану говорить Ральфу о Джоше и приглашать его к нам на обед.
Существование его в моей жизни останется сладчайшей и волнующей тайной.
Я протянула руку и коснулась его лица. Мы поцеловались. Он гладил мои груди.
Я запустила пальцы ему в волосы. Затем отпрянула и заглянула ему в глаза.
Выражение их было столь недвусмысленно-простодушным, что я едва не
рассмеялась. Я хотела его. И конечно же, у нас будет роман. Нет, начнется он
не сейчас, не с этой секунды, позже. Мне нужно время. Мне нужны вечер, ночь
и утро. Я понятия не имела о том, как все это будет развиваться и чем
кончится. И задумываться об этом не хотелось. И я ощутила прилив радости,
почувствовав себя испорченной и одновременно — свободной. Я хочу Джоша, и
этого достаточно.
Достаточно для того, чтоб в самом скором времени ответить
да
, когда он
пригласит поужинать. И ответить
да
на вопрос:
Могу ли я остаться?
Затем я поднялась, нежно, но твердо отстранила его руку и уже на лестничной
площадке обернулась и подставила губы для поцелуя. И, сбегая вниз,
чувствовала себя легкой, словно перышко.
Что ж, Анжела, сказала я себе, выходя на улицу, теперь ты будешь вести
двойную жизнь.
Мне всегда казалось, что главный недостаток адюльтера сводится к чувству
вины, которое положено постоянно ощущать. Оказалось, ничего подобного!
Никакого чувства вины я не ощущала, и это повергло меня даже в некоторое
замешательство. Мало того, я так и лучилась безмятежностью и добротой. Я
возила Рейчел в зоопарк, кукольный театр, на уроки музыки, на речные
прогулки, посещала бесчисленные школьные мероприятия и устраивала чудесные
пикники за городом. Возможно, все же то было скрытое проявление чувства
вины, но мне так не казалось. Уик-энды и вечера пролетали словно во сне, я
чувствовала, что заряжена свежестью и чудесной неиссякаемой энергией,
прекрасно отдавая себе отчет, в какой именно части тела расположен ее
источник.
Что касается Ральфа, то жизнь с ним не могла быть более гармоничной. И не то
чтобы у меня возникли серьезные причины усомниться, действительно ли я его
люблю. О нет, любить его было так легко и приятно! В день, когда он узнал,
что получил роль в
Дяде Ване
, я быстренько нашла сиделку для Рейчел и
угостила его роскошным обедом в Челси. На мне было платье с совершенно
бесстыдным низким вырезом — Гейл настояла, чтобы я надела его. Платье от
Сони Рикель, черное, с крошечной юбочкой, расшитой золотыми бабочками.
Трудно придумать более кокетливый прикид. В глазах Ральфа даже загорелся
хищный огонек, хорошо знакомый еще по тем дням, когда мне приходилось
отшивать очередную куколку, которая буквально вешалась ему на шею. Я не
испытывала чувства вины даже тогда, когда казалось, что на меня взирает
вовсе не Ральф, а Джош. Даже прекрасно помня тот факт, что сперва
апробировала этот наряд на Джоше в наш первый с ним вечер у него дома, когда
он готовил еду на кухне, а я мелькала перед глазами и мешала.
Ральф осыпал меня комплиментами. В ответ я призналась, что совершенно
счастлива, ничуть не покривив при этом душой. Я словно родилась заново. Я и
представить себе не могла, что можно чувствовать себя такой живой и
счастливой.
Возможно, я являлась также самой настоящей стервой — не специально, конечно,
но тем не менее. Потому как в голове у меня иногда звучал голос:
Не смей,
слышишь? Ты не должна!
Но я не желала прислушиваться к нему, предпочитая
повиноваться совсем другим, куда более настойчивым и вкрадчивым голосам,
твердившим:
Вперед, Анжела! Продолжай в том же духе!
А в целом то был довольно странный период в моей жизни. Период перестройки и
освобождения. Я почти не спала и почти не переставала улыбаться.
И все эти ощущения не имели ничего общего с чувством вины. Подключились и
чисто внешние обстоятельства. Джош уехал на три недели, и мне уже начало
казаться, что он никогда не вернется. Но ничего не оставалось делать, как
ждать его возвращения или хотя бы звонка. Перед отъездом он подарил мне
ожерелье с подвеской из аквамарина — пальцы его бережно уложили бледный
камень в ложбинку между моими грудями. Теперь, любуясь втайне подарком, я
всякий раз ощущала прикосновение его руки. А стоило только снять, и начинало
казаться, ч
...Закладка в соц.сетях
