Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...евый глаз — зелено-карий, а правый — ярко-зеленый.
Когда он был совсем маленьким, Гвен, радуясь, что этот ее сын не напоминает
никого из членов семьи, наделяла его забавными прозвищами: она называла его
своим подкидышем, своим Ариэлем, пока Дентон, которого выводили из себя эти
сантименты, не положил им конец. Гвен не стала спорить, она всегда
подчинялась Дентону, но в уединении своей комнаты или в детской она могла
снова пользоваться ласковыми прозвищами.
Окленд был стремительным и ярким, странным и непредсказуемым, яростным и
необычным. Он был создан как бы из стихий огня и воздуха, случалось, думала
Гвен, в нем нет ничего от земли. Маленьким Окленд считался любимчиком
матери. Она гордилась его сообразительностью, ей нравилось бывать вместе с
ним, она выяснила — и это тронуло ее до глубины души, — насколько
Окленд раним. Он вечно гнался за какой-то целью, стремясь получить как можно
больше, он должен был все понять, и эта вечная гонка заставляла его
нервничать и суетиться. Непостоянство, свойственное Окленду с младенчества,
не давало ему покоя. Поняв это, Гвен обнаружила, что может успокаивать его
не словами, не аргументами, они, как правило, были бесполезны, а просто
своим присутствием.
— Ах, Окленд, — говорила она, — ты не можешь одолеть весь
мир. — И брала его на руки, после чего он сразу успокаивался.
Тогда он был ребенком. Потом все изменилось. Может, когда Окленда послали в
школу, может, когда родился последний из его братьев — Стини, внезапно, без
всяких поводов, Окленд как-то отдалился от нее. Он больше не обращался к
матери за утешением, и, когда ему минуло двенадцать, разрыв отношений между
ними стал полным. Что бы он ни делал, он больше не доверял ей. Похоже, он
боялся, что она осудит его, как он сам осуждал людей, думала Гвен, видя, что
в сыне растут напряжение и отчужденность. Он никому не выказывал симпатий и
не позволял себе расслабляться. Когда в его присутствии упоминалось о
слабости человеческой натуры, Окленд лишь презрительно ухмылялся.
Гвен убеждала себя, что все дело в юношеской надменности, что это побочные
следствия рано развившегося интеллекта, что это со временем пройдет, но,
когда в ее жизни появился Эдди Шоукросс и Окленд решительно отказался
принять его, это резануло Гвен по сердцу. Гвен попыталась примирить сына с
Эдди. Она давала ему книги Шоукросса, а потом молча страдала, когда Окленд
безжалостно объяснял ей, почему считает их плохими; она пыталась хотя бы в
течение первого года как-то свести их, но затем отказалась от своих
намерений. Ей пришло в голову, что Окленд все знает, что он ничуть не
обманывается по поводу истинной сути их отношений. Тут Гвен в самом деле
перепугалась. Окленд осуждал не столько мир в целом, увидела она, сколько
ее, свою мать. Он осуждал ее и скорее всего считал недостаточно умной.
Я могу потерять сына
, — порой думала Гвен, готовая разразиться
слезами, и ей хотелось привлечь Окленда, все ему рассказать, все объяснить.
Опасаясь его реакции, она никогда этого не делала. Она понимала, что Окленд
может вернуться к ней, но за это нужно заплатить определенную цену, то есть
потерять Шоукросса. Чтобы обрести уважение и доверие сына, необходимо
принести в жертву любовника, а этого Гвен, при всей своей заботе и
беспокойстве из-за Окленда, не могла заставить себя сделать. Она любила
Шоукросса, она не могла расстаться с ним, и этого ее сын не желал понимать.
Окленд, убеждала себя Гвен, слишком замкнут: в его мире нет места чувствам.
В этом смысле Гвен была полностью не права, потому что Окленд сам был
влюблен. В прошлом году его вселенная нашла себе место для любви, но он не
говорил на эту тему ни с матерью, ни с кем-либо вообще. Окленд скрывал свою
любовь от посторонних взглядов за завесой сарказма и безразличия.
Тем не менее на снимке Мальчика было ясно видно все, что Окленд так
старательно скрывал. Взмахнув крокетным молотком, он опустил его и застыл в
таком положении, хотя терпеть не мог сохранять неподвижность, а бесконечное
фотографирование Мальчика выводило его из себя. Благодушный Фредди,
невнимательный Окленд.
— Не шевелись! — приказал Мальчик, и камера зажурчала.
— Какой день! Какой день! Какой день! — заорал Окленд, когда
экспозиция наконец кончилась и он бросился на землю, во весь рост
вытянувшись на траве.
Фредди и Мальчик наблюдали за ним, когда он лежал лицом к небу, раскинув
руки, с восторженным выражением лица.
Фредди ухмыльнулся. Мальчик, складывавший свой треножник, уставился на
Окленда. По его мнению, у Окленда слишком быстро меняется настроение. Он то
воспаряет к небесам, то падает в преисподнюю, слишком легко переходит от
возвышенного к низменному.
— Ох, ради Бога, Окленд, — сказал он, беря сложенный штатив под
мышку. — Стоит ли тебе быть таким экстравагантным?
— Не то, — ответил Окленд, даже не глядя в сторону брата. —
Не то, не то, не то! Я вовсе не экстравагантный; я... непоколебимый. —
Он произнес это слово, обращаясь то ли к братьям, то ли к небу, то ли к себе
самому.
Ответом Фредди был дружеский тычок; Мальчик отреагировал, собравшись
уходить. Миновав площадку, он на самом краю оглянулся. Окленд по-прежнему не
шевелился; он лежал на спине и смотрел на солнце, но выражение лица у него
изменилось, стало строгим и серьезным.
Мальчик сделал много других фотографий в тот решающий день.
Вот на одной из них изображена гостья дома, миссис Хьюард-Вест, в свое время
любовница короля. Она выходит из машины. Вся в мехах, в огромной шляпе с
вуалью, которую надевали во время таких поездок, но сейчас она ее
приподняла. Рядом еще одна гостья — Джейн Канингхэм.
Дурнушка Джейн
, как
ее грубовато называли в то время. Одна из самых богатых наследниц своего
времени. Джейн, чей давно овдовевший отец владел соседними поместьями в
Уилтшире, с раннего детства была знакома с семьей Кавендишей. На этот уик-
энд ее пригласили специально: Дентон планирует выдать ее замуж за своего
старшего сына, Мальчика.
Джейн, одетая в незамысловатый костюмчик для прогулок, стоит рядом с
Оклендом, не сводя с него взгляда. У Джейн умное лицо, и сейчас, поскольку
наши представления о красоте решительно изменились, ее бы не назвали
дурнушкой. Она явно растеряна и погружена в свои мысли, а недовольный Окленд
смотрит в другую сторону.
Следующий снимок — группа прислуги, выстроившаяся в несколько рядов перед
домиком для слуг, словно на школьном снимке. Сколько терпения потребовалось
от Мальчика! В заднем ряду с краю стоит девочка по имени Дженна.
Тогда Дженне Куртис было шестнадцать, и она служила в Винтеркомбе уже два
года, тут работали ее отец и мать, к тому времени оба покойные. За прошедшие
два года Дженна заметно продвинулась и сейчас была горничной на этаже. Во
время этого приема ей пришлось взять на себя новую роль: личная горничная
Джейн Канингхэм заболела, и Дженну приставили обслуживать гостью. Сегодня ей
уже пришлось распаковывать наряды Джейн, гладить их и развешивать. Именно
она помогала Джейн уложить волосы в прическу к большому обеду и справилась
со своей задачей с таким тактом, умением и терпением, что Джейн, будучи
застенчивой по натуре — она легко тушевалась перед слишком напористыми
горничными, — в самом деле запомнит Дженну и захочет через несколько
лет обеспечить ее замужество. Это станет ошибкой.
Шестнадцатилетняя Дженна довольно хорошенькая. По современным стандартам,
она пухленькая. У нее округлые мягкие формы, как у голубка, широко
расставленные темные спокойные глаза. Приятная девочка, хотя форма у нее
поношенная, а чепчик ей явно не подходит.
Моя Дженна
, — подумала я, впервые увидев этот снимок. На нем не
узнать ту Дженну, которую я помню. Но тогда та Дженна, которая описана в
блокнотах, тоже была другой. Слова и изображения: и то и другое я разложила
бок о бок и задумалась.
Еще одна, последняя, фотография. У Мальчика, похоже, был свой замысел,
которым он ни с кем не делился. Предполагалось, что он отснимет каждую
комнату в Винтеркомбе, соберет снимки в альбом и преподнесет его Дентону.
Подарок должен заставить отца смягчиться, думал Мальчик, отец убедится, что
от
Видекса
можно получить какую-то пользу, ибо Дентон откровенно
восхищался своим домом. Особенно он гордился той комнатой, в которой сейчас
находился Мальчик. Дентон, не краснея, называл ее Королевской спальней. Все
остальные спальни также имели собственные имена: Синяя комната, Красная
комната, Комната Жимолости, но отец редко называл их так. Тем не менее о
Королевской спальне он упоминал при каждой возможности, особенно в разговоре
с гостями, которые впервые оказывались в Винтеркомбе.
Это было единственным способом сообщить им, если они еще не знали, что в
доме Дентона останавливались особы королевской крови, что осеняло Дентона,
патриота, монархиста и сноба, тем ореолом, которого он жаждал. Затем он мог
потчевать гостей историями, от которых домашние приходили в ужас: какие
изящные комплименты отпускал король Эдуард по поводу его меткой стрельбы, о
планировке дома, о водопроводной системе и о проявленной Дентоном
проницательности, с которой он выбрал в жены такую красотку, как Гвен.
Дентон будет рассказывать об исключительно хорошем настроении короля во
время его пребывания в Винтеркомбе — темперамент короля, как хорошо было
известно, отличался непостоянством; он отнесет его состояние на счет
великолепной атмосферы в Винтеркомбе, которой не было равных во всей Англии.
Дентон упомянет великодушное приглашение короля поохотиться с ним в
Сандрингхэме, обойдя молчанием тот факт, что это приглашение так никогда и
не материализовалось.
Затем он, не обращая внимания на нахмурившуюся Гвен — будучи американкой,
она считала, что прославление монархии просто занудно, — Дентон при
случае отведет гостей наверх, чтобы они могли лично обозреть спальню, в
которой спал король.
Он войдет в заставленную мебелью комнату, которая сохраняется в первозданном
виде. Он похлопает по толстеньким, как у беременных, животикам красных
бархатных кресел, разгладит складки пурпурного покрывала, нежно приласкает
взглядом спинку четырехспальной кровати. В ожидании визита короля вся
комната была заново обставлена, не считаясь с расходами, в ванной, сзади
примыкающей к ней, было поставлено новейшее немецкое оборудование, но
кровать, созданная по эскизу Дентона, была предметом его особой гордости и
обожания. Она была столь велика, что сельский плотник возводил ее прямо в
комнате. Подниматься к ней приходилось по ступенькам. У ее изголовья был
балдахин, украшенный королевскими регалиями, а в ногах сплетались херувимы.
Матрац ручной работы, набитый конским волосом и отборнейшей шерстью, был
восемнадцати дюймов в толщину. Дентон, демонстрируя его неповторимую
упругость, тыкал в него. Тем не менее он позволял себе этот жест с известным
почтением, ибо для Дентона эта спальня была святилищем. Порой Дентон
позволял себе порассуждать, какие тайны могла узнать эта спальня: во время
визита в Винтеркомб король находил утешение в объятиях не своей жены, но
любовницы. Дентон думал об этом без злорадства, он никогда не терял уважения
к особам королевской крови. В силу вышеупомянутых причин, Королевской
спальней не пользовались в течение пяти лет.
В этот уик-энд ее святость будет нарушена — на этом настоит Гвен. При том
количестве гостей, которые съехались на лицезрение кометы, и при наличии
всего восемнадцати спален Гвен никак не могла разместить всех. Поэтому,
пользуясь правами хозяйки, она настояла на своем, и Дентону, как он ни
гневался, пришлось отступить от своих правил. Королевская спальня будет
предоставлена кому-то из гостей. Гвен решила, что в ней разместится Эдди
Шоукросс.
На деле же ее любовник вот уже несколько месяцев убеждал ее дать ему
возможность выспаться в этой спальне. У Шоукросса было живое сексуальное
воображение, и Гвен догадывалась, что у него существуют какие-то особые
планы, связанные с пребыванием в этом помещении, — хотя он не расскажет
ей, в чем они заключались, потому что был довольно скрытен. Эта
неопределенность воспламеняла ее собственное воображение; в течение месяцев
искушение и покорность вели между собой отчаянное сражение. Наконец она
решила рискнуть и, к своему удивлению, выяснила, что Дентон может отступать.
Правда, одержав победу, Гвен стала испытывать некоторое беспокойство.
Поглядывая на своего мужа, она пыталась понять, не подозревает ли он ее,
спрашивала себя, не слишком ли далеко она зашла. Однако за последние
несколько дней ее беспокойство сошло на нет. Дентон вообще обладал плохим
характером, но в этом не было ничего особенного, и Гвен считала, точнее,
была почти уверена, что ее муж ничего не подозревает. Частично потому, что
она и Шоукросс были очень осторожны, частью потому, что Дентон не наделен
особой сообразительностью, а главным образом, говорила она себе, потому, что
Дентона это вообще не интересует.
После рождения Стини пунктуальные еженедельные визиты мужа в ее комнату
прекратились окончательно. Вместо этого Дентон с той же пунктуальностью
наносил такие же еженедельные визиты в Лондон, где, как Гвен предполагала, у
него появилась какая-то женщина. Правда, он не любил Шоукросса и даже не
утруждался скрывать свою неприязнь, но с его стороны, считала Гвен, это было
всего лишь проявлением снобизма. Дентон не испытывал симпатии к Шоукроссу
из-за его сословной принадлежности, из-за школы, в которую тот ходил, из-за
того, что тот был писателем, профессия, к которой Дентон питал откровенное
презрение. Но этот снобизм определенным образом шел только на пользу
ситуации: Дентону не могло прийти в голову, что такой человек, как Шоукросс,
может оказаться его соперником.
Так что Гвен чувствовала себя почти в безопасности и поэтому позволила себе
стать не такой осторожной. Она осмелилась с неприязнью относиться к своему
браку с Дентоном, она начала выражать свое недовольство его грубостью. Ей
было тридцать восемь, Дентону шестьдесят пять. И когда она наконец решилась
заявить, что в этот уик-энд Эдди будет почивать в Королевской спальне, и
лицо ее мужа побагровело от ярости, она поймала себя на том, что задает себе
новый вопрос: неужели ей придется быть связанной с Дентоном до конца жизни?
Вопрос этот она придержала. Она не осмелилась намекнуть на такие мысли даже
своему любовнику. Ибо какой же у нее выбор? Развод? Об этом даже не шла
речь! Она потеряет детей, положение в обществе, она окажется без средств.
Такой путь к свободе немыслим, и Гвен подозревала, что Эдди не одобрил бы
его. Единственным источником его доходов было писательское ремесло, он
выяснил, что нелегко обеспечивать даже Констанцу, на что часто жаловался. И
кроме того, он был не тем человеком, который согласился бы обречь себя на
такую судьбу. Когда Гвен впервые встретилась с Шоукроссом, он уже
пользовался репутацией дамского угодника, питая особое пристрастие к
представительницам аристократии. Шоукросс, как говорилось, не может уложить
в постель кого-нибудь меньше герцогини, и его друзья откровенно подшучивали
о методах, которыми он завоевывал себе место в высшем обществе.
При таких обстоятельствах Гвен не могла отделаться от постоянного удивления,
чем она вообще привлекла Шоукросса и чем держит при себе? Их роман длился
уже четыре года. Гвен не осмеливалась спросить, но думала, что для Шоукросса
— это рекорд. Тем не менее он никогда за все это время не признался, что
любит ее, с ним Гвен никогда не чувствовала себя стабильно и надежно.
Развестись? Нет, она не могла себе позволить даже намекнуть Эдди на такие
мысли: стоит только проскользнуть предположению, что она пытается как-то
давить на него, и он может оставить ее. Вместо этого в последнее время ей
пришла в голову другая идея: в сущности, она в первый раз осенила ее, когда
Гвен настояла, что Эдди будет спать в той комнате, а Дентон побагровел,
гаркнул и вылетел из комнаты. И, подобно струйке дыма, в голове у нее
скользнуло:
А что, если муж умрет?
Гвен устыдилась такой мысли, но, однажды появившись, мысль не покидала ее.
Если ее муж отойдет в мир иной, она станет богатой, действительно богатой —
и этот факт может решительно изменить отношения Эдди к ней. Гвен гнала от
себя эти размышления, но ведь Дентон куда старше ее. Он слишком много ест,
он позволяет себе выпить. Он грузен, у него подагра, врачи не раз
предупреждали, что такой холерический темперамент может представлять для
него опасность. Он может умереть, он должен умереть... его может хватить
удар, апоплексия...
Гвен не желала смерти Дентону, на деле даже мысли о его кончине расстраивали
ее, ибо рядом с Дентоном Гвен чувствовала себя защищенной. Учитывая, что он
был не лишен чувства юмора, существовать с ним было нетрудно. Он любил своих
сыновей и откровенно гордился ими, он мог быть с Гвен вежливым и даже
внимательным. Большей частью они ладили с мужем; Гвен была достаточно умна,
чтобы понимать, насколько стабильность брака устраивает ее.
С другой стороны, существовал Эдди. С другой стороны, ей так хотелось
обрести независимость... Она всегда стремилась к свободе как таковой. Но для
того ли, чтобы соединить жизнь с Эдди? Нет! Шоукросс — изобретательный
любовник, но Гвен далеко не была уверена в его качествах мужа.
А тем временем и там, и там все было как нельзя лучше: Дентон ничего не
знал; Шоукросс ни на что не сетовал, а требования, которые он предъявлял к
ней, — о, какие требования! Они возносили Гвен на вершину блаженства,
хотя все имело свои пределы.
Не раскачивай лодку, Гвен
, — как-то
сказал он ей, и хотя ее обидело это замечание и она сочла его грубым, но
позже признала, что в словах Эдди был смысл. Самое главное, что им ничего не
угрожает.
Была ли в этом Гвен права? Увидим. Конечно, она была права, учитывая, как на
нее смотрит старший сын. Мальчик, благородный, преданный матери и уважающий
отца, не мог представить в роли любовников никого из своих родителей. Он не
сомневался, что его отец и мать должны любить лишь друг друга, поскольку они
муж и жена, а что же до Шоукросса, он хороший, верный и преданный друг.
Мальчик не мог понять ни смысла его книг, ни его шуточек, они лишь
заставляли его смущаться.
А теперь, расставив треножник, подкрутив последний винт, он видел перед
собой лишь комнату, изображение которой должно порадовать отца: ни раньше,
ни потом он не чувствовал никаких подводных течений. Это всего лишь спальня.
Он оценил складки на покрывале ложа, тяжесть портьер, которые отделяли
спальню от гардероба; нахмурившись, он посмотрел на тяжелые занавески на
окнах и нервно отдернул их, чтобы впустить больше света. В комнате может что-
то скрываться, подумал Мальчик, но тут ничего не увидеть — после чего сразу
же забыл эту мысль, занявшись своей техникой.
В помещении, где нет яркого естественного света, надо поставить большую
выдержку. Две минуты, решил Мальчик, надеясь, что никто не войдет и не
помешает. Две минуты.
— Почему тебя называют Мальчиком?
Он удивленно оторвался от камеры. В комнате бесшумно оказалась девочка и,
наверное, уже какое-то время наблюдала за ним. К счастью, снимки уже
сделаны, и Мальчик, аккуратно собирая свой
Видекс
, думал, что продолжает
оставаться в одиночестве. Девочка стояла в комнате около дверей, и казалось,
ее совершенно не интересует, что он ответит на ее вопрос, ибо она уже отвела
от него глаза и слегка нахмурилась. Взгляд ее обвел комнату; он упал на
королевские гербы, на пухлую кровать, на картину, на которой еле можно было
разобрать шотландские владения Дентона, и на портьеры. Мальчик замялся, и
она снова взглянула на него.
— Ты не мальчик. Ты — мужчина. Ты выглядишь как взрослый. Так почему
тебя называют Мальчиком? — говорила она раздраженным, едва не
обвинительным тоном. Мальчик, который вообще легко смущался, почувствовал,
что краснеет. Он склонил голову, пытаясь скрыть это и надеясь, что девчонка
уберется, не получив ответа.
Откровенно говоря, Мальчику не нравилась Констанца. Это заставило его
устыдиться, ибо он был великодушен и понимал, что ведет себя неблагородно.
Кроме того, Констанца была сиротой. Она даже не помнила свою мать Джессику,
которая умерла от туберкулеза в швейцарском санатории, когда Констанце едва
исполнилось два года.
Да, у Констанцы не было матери, а отец обращался с ней холодно, едва ли не
жестоко. Мальчик, видя, как Шоукросс высмеивает дочь перед друзьями, говорил
себе, что Констанца, должно быть, вызывает у него болезненные воспоминания,
ибо напоминает о потере жены... Но даже если были основания для такого
отношения, оно было недобрым, и Мальчик не сомневался, что Констанца
чувствует себя очень одинокой. Он не должен относиться к ней с
пренебрежением! Констанца достойна жалости. Кроме того, она не собирается
надолго оставаться в Винтеркомбе. Так что, естественно, во время ее кратких
визитов он должен относиться к ней дружелюбно.
С другой стороны, дружить с Констанцей было нелегко. Она упрямо
сопротивлялась любому проявлению жалости к себе. Как только Мальчик начинал
ощущать прилив сострадания, она, казалось, тут же догадывалась об этом и
становилась невыносимой. Похоже, она с инстинктивной безошибочностью
подмечала слабости окружающих и сразу же била в самое уязвимое место, а
Мальчик никогда не мог сообразить, специально ли она так делает, или же это
у нее такая манера поведения. Он убеждал себя в последнем: ведь Констанца не
может вот так взять и изменить свой характер, просто дело в том, что ее
никогда толком не воспитывали. Она должна была бы иметь няню или
гувернантку, которые помогали бы ей, но в Винтеркомбе таковых рядом с ней
никогда не видели, и скорее всего Эдди Шоукросс не мог позволить себе
подобную роскошь.
Гувернантка, подумал Мальчик, глядя на маленькую фигурку перед собой,
обязательно занялась бы внешним видом Констанцы. Волосы у нее вечно
растрепаны, лицо, руки и ногти грязные, она носит дешевые уродливые
мешковатые одеяния. Да, Констанца заслуживала доброго отношения; ее грубость
объяснялась отсутствием воспитания, а не плохим характером. Кроме того,
Констанце всего лишь десять лет от роду.
А теперь Констанца ожидала ответа — снова она попала в самое его больное
место. Мальчик не знал, что ей сказать. Он терпеть не мог свое прозвище и
хотел, чтобы его мать и все члены семьи забыли его раз и навсегда. И боялся,
как выяснилось, совершенно справедливо, что этого не произойдет. Загнанный в
угол, он должен был что-то ответить. Он пожал плечами.
— Да ничего оно не означает. Когда я был маленьким, так меня звала
мама... Вот и осталось... У многих есть прозвища...
— Мне это не нравится. Это глупо! — Девочка помолчала, а потом
твердо сказала: — Я буду звать тебя Френсис.
К удивлению Мальчика, Констанца улыбнулась ему. Улыбка озарила ее неизменно
хмурое, напряженное личико, и Мальчика пронзило чувство вины и стыда. У
Констанцы тоже было прозвище, хотя она скорее всего и не догадывалась о нем.
Ее отец предпочитал называть ее просто Альбатрос.
Интересно, где сейчас
Альбатрос?
— игриво будет обращаться Эдди к собравшимся, жестом показывая,
как держит на весу за горло злосчастную птицу.
Мальчик и его братья называли ее по-другому: Крест. Это было идеей Окленда.
Она — наш вечный крест, — объяснил он. — Крест, который мы должны
нести несколько недель в году
.
Констанца. Крест... Альбатрос... Очень плохо! Мальчик решил, что так или
иначе он должен исправить положение. Он застенчиво улыбнулся Констанце и
показал на свой
Видекс
.
— Хочешь, я сфотографирую тебя? Много времени это не займет.
— Ты же с самого утра этим занимаешься.
Недвусмысленный ответ. Его предложение, как обычно, отвергнуто. Но Мальчик
не отступился.
— Да, но я занимался другими портретами. А это будет только для тебя.
Твоим собственным...
— Прямо здесь? — Ее лицо внезапно оживилось.
— Ну, если тебе хочется... наверно, можно и здесь. Но света маловато. Я бы предпочел снаружи...
— Не снаружи. Здесь. — Тон голоса у нее стал решительным, едва ли
не требовательным.
Мальчик уступил. Раздвинув треножник и водрузив на него камеру, он стал
подравнивать ножки штатива. Когда он снова поднял глаза, то испытал
удивление, если не потрясение. Девчонка уже позировала для него. Она
взобралась на королевскую кровать и сейчас сидела на ней, болтая ногами и
слегка поддернув юбку. Опасливо п
...Закладка в соц.сетях
