Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...ольше не было горничной, и повар вечно предупреждал,
что собирается уходить. Все дело было в жалованье и в котле в подвале,
который жрал деньги, и в тратах на сиротский приют, который поглощал еще
больше.
— Она все тебе преподает?
— Она очень умная. Я занимаюсь с ней английским, французским и
географией, а на следующий год мы начнем латынь. И три раза в неделю
приходит мистер Бердсинг заниматься математикой.
— Мистер Бердсинг? Но он же викарий!
Она не могла скрыть своего презрения. Я тут же устыдилась мистера Бердсинга
— мягкого и терпеливого человека, который мне всегда нравился. И, сидя в
гостиной, я испытала желание, чтобы мой отец переменил тему разговора.
Шарлотта стала рассказывать ему о Родене все с той же высокомерной улыбкой
на губах.
— А как насчет летних каникул? — спросил отец, когда тема уроков
исчерпалась. Он обращался к ней самым вежливым и внимательным образом, но
я-то видела, что Шарлотта ему отнюдь не нравится. Скорее всего он счел ее
просто забавной, но никто не мог это утверждать в силу безукоризненности его
манер.
— О, мама говорит, что на следующий год мы не поедем во Францию. Она
говорит, что Ривьера просто переполнена. Мы отправимся в Италию. Или в
Германию. Папа сказал, что Германия очень мощно идет кверху. —
Помолчав, она пошаркала ногами и искоса взглянула на меня. — А что
будет делать ваша Викки? Вы так и не сказали.
— О, у нас большие планы! — в своей обычной легкомысленной манере
проговорил отец.
— Правда? — Шарлотта внимательно уставилась на него.
— Да. Понимаете ли, мы останемся здесь. Как и всегда.
— На все лето?
— Определенно. На все лето. Не так ли, дорогая?
Он повернулся к моей матери, и я видела, как они обменялись веселыми
взглядами. Мать улыбнулась.
— Думаю, что да, — сказала она своим тихим голосом. — В
Винтеркомбе так хорошо в июне и июле, и, кроме того, приедут мальчики из
приюта. Ради этого нам нужно остаться здесь. Хочешь ли еще один сандвич?
Может, пирожное?
Когда чай был допит, родители оставили нас. Рассевшись у камина, мы с
Шарлоттой стали играть в карты. Мы играли в
джин-румми
, а потом,
раскладывая пасьянс, Шарлотта стала рассказывать о новом
Роллс-Ройсе
,
который собираются купить специально для нее, и почему он куда лучше, чем
Роллс
выпуска предыдущего года. Она еще раз упомянула Родена, рассказала,
сколько раз ее няне в коричневой форме пришлось вышить ее имя на новых вещах
для школы, и недвусмысленно дала понять, что не поддерживает идею
послеобеденного времяпрепровождения за пасьянсом.
Я испытывала невероятное унижение и очень боялась, что Шарлотта может
вернуться к вопросу о летних каникулах, еще раз обратив внимание на тот
поразительный факт, что мы никогда не отдыхаем за границей. Когда настала
моя очередь выкладывать карты, я делала это очень медленно, собираясь с
силами, дабы упомянуть драгоценности моей матери. Мне невыносимо хотелось
дать знать о них, ибо я видела, что Шарлотта считает мою мать простоватой и
бедной — как дом. Правда, мысль, что матери это могло бы не понравиться,
удерживала меня, поэтому я продолжала выкладывать карты, роясь в
воспоминаниях. Должна же я найти в них что-то, после чего с лица Шарлотты
исчезнет надменная усмешка, но мне было трудно что-то припомнить.
Существовали еще двое моих дядьев — другие столпы моей жизни, — и,
раскладывая карты, я обдумывала, не стоит ли рассказать о них. Оба они были
по-своему экзотичны: дядя Фредди занимался столькими делами, включая
воздушную доставку почты в Южной Америке, что поистине должен был обладать
известностью. Он был полон
энтузиазмов
, как говаривала тетя Мод, и
последним из них были две гончие, в прошлом месяце доставленные в
Винтеркомб, которых — к ужасу моей матери — кормили бифштексами. Эти псы
были
беговыми
, говорил дядя Фредди. Им предстояло принимать участие в
дерби. С другой стороны, я не настолько была уверена в достоинствах этих
собак, которые проводили большую часть времени если не за едой, то во сне и
отказывались подчиняться специальным командам, которым научил дядю Фредди их
ирландский тренер.
Энтузиазмы
дяди Фредди — как он грустно признавался —
выдохлись
. Лучше не упоминать ни о собаках, ни о Южной Америке, которую
дяде Фредди пришлось оставить в силу каких-то туманных обстоятельств.
Может, тогда дядя Стини? Вот уж кто был действительно блистательной
личностью. Он изысканнейшим образом одевался и был великолепным оратором. У
него были самые светлые волосы, которые только доводилось мне видеть, и
очень красивая внешность с бело-розовой кожей. Дядя Стини знал всех и вся и
называл всех и вся
дорогой
. Так же часто он употреблял слово
слишком
:
поездка будет слишком сложной, вино слишком кислое, последняя гостиница
слишком вычурна. У дяди Стини была масса друзей по всему миру, и поскольку
он не работал, то постоянно посещал их. Он исправно посылал мне открытки.
Его послания отличались предельной краткостью:
Салют, Викки! Вот тут я на
Капри
, — мог он написать и сопроводить текст легким росчерком
рисуночка под ним, изображающим его самого, дерево или ракушку. У дяди Стини
была уверенная рука, а писал он фиолетовыми чернилами. У меня насобиралась
большая коллекция таких открыток, только в этом году я получила их с Капри,
из Танжера, Берлина и с виллы во Фьезоле, которая поистине была
восхитительна и которая принадлежала его лучшему другу, известному фотографу
Конраду Виккерсу.
У дяди Стини было много знаменитых друзей: среди них были и кинозвезды, и
художники, и певцы, и писатели. Мой крестный отец Векстон, который, как
предполагалось, был его ближайшим другом, посвятил моему дяде Стини целую
книгу поэм, написанных им во время великой войны, которые назывались
Снаряды
.
Стоит ли упоминать моего дядю Стини? Правда, он не так часто приезжал в
Винтеркомб, и при его появлении начинались споры из-за денег: дядя Стини
хотел быть Самым Обеспеченным Мальчиком на свете и неизменно, покончив с
ленчем и вином, громким голосом заводил разговор на эту тему. Я находила эти
разговоры очень странными, потому что, хотя дядю Стини, конечно же, хорошо
обеспечивали и он прекрасно выглядел, он не был
мальчиком
, и довольно
давно. Когда он заводил разговор на эту тему, мой отец впадал во гнев.
— Ради Боги, Стини! — услышала я как-то слова отца, когда
проходила мимо библиотеки и дверь в нее оказалась открытой. — Ради
Бога, ведь тебе почти сорок лет. Так не может продолжаться дальше. Что
случилось с последним чеком, который я тебе послал?
Так что, может быть, лучше не упоминать о дяде Стини. Шарлотта, конечно,
спросит, чем он занимается, как она всегда спрашивала, а потом задаст вопрос
и о моем отце.
— Но что же он делает? — сказала она после того, как я поведала о
нашем поместье, о сиротском приюте матери, об озере, которое нуждается в
очистке, о котле и о той жадности, с которой тот пожирает фунтовые бумажки.
— Я предполагаю, что у него есть какой-то источник доходов? —
произнесла она с таким выражением, словно речь шла о некой ужасной
болезни. — Папа говорит, что, по его мнению, должен быть. Он говорит,
что в противном случае вы не могли бы справляться, особенно с этим сараем.
Конечно, есть титул... — Она сморщила нос. — Но папа говорит, что
в наши дни титулы ничего не стоят. Разве что они очень древние, а ваш не
очень старый, не так ли? Жаль, что твой папа не работает в Сити, как мой.
Должно быть, это ужасно — быть таким бедным.
— Не думаю, что мы бедны. Вовсе не бедны. — Я покраснела. —
Мама говорит, что мы счастливые люди.
— Чепуха! У вас порой и двух полупенни не бывает, говорит папа. На
прошлой неделе он совершил какую-то колоссальную сделку и говорил с мамой на
эту тему. Да, в этой сделке он заработал больше, чем твой отец за пять лет!
Правда! Спроси сама.
Нет, лучше не говорить о моем дяде Стини, который не работал, о дяде Фредди
и его ленивых гончих, лучше не упоминать мою тетю Мод, которая в свое время
пользовалась известностью как хозяйка салона, но теперь стала стара,
рассеянна и несет чушь о моих возможностях. Лучше вообще не затрагивать тему
моей семьи.
Я украдкой бросила взгляд на часы, надеясь, что Шарлотте скоро уже
отправляться домой, и стала раскладывать карты: черную королеву — на
красного короля, черного валета — на красную королеву, этот пасьянс никогда
не кончится! Шарлотта сидела напротив меня и ждала, что я буду продолжать
беседу. Она барабанила пальцами по зеленой обивке стола. Королеву пик — на
короля червей. Вдруг мне пришло в голову: отличный кандидат, козырная карта.
— Да, кстати, — начала я, времени ходить вокруг и около не
было. — Я говорила, что в будущем году уезжаю в Америку?
— В Америку? — на лице Шарлотты появилось подобие интереса.
— Да. И буду жить в Нью-Йорке. Там моя крестная мать, и она хочет,
чтобы я осталась с ней.
— Твоя крестная мать? Ты никогда не говорила, что твоя крестная мать
живет в Америке!
— Ну, я называю ее
тетя
. Тетя Констанца. Но на самом деле она не
приходится мне тетей.
Это было больше, чем похвальба, это была откровенная ложь, так как я не
обращалась к ней подобным образом, но я торжествовала, чувствуя близость
победы. У Шарлотты напряженно сузились глаза.
— Констанца?
— Констанца Шоукросс, — как можно легкомысленнее уточнила я.
Я торжественно выдала ее имя. Я предполагала, я надеялась, что оно окажет
воздействие, ибо знала, вернее, смутно догадывалась, что моя крестная мать —
знаменитость. Должно быть, она оказалась еще более знаменита, чем я могла
себе представить, ибо реакция Шарлотты оправдала мои самые несбыточные
надежды. У нее перехватило дыхание; она вытаращила глаза, на лице у нее
появилась зависть, смешанная с недоверием.
— Не может быть! Та самая Констанца Шоукросс?
— Конечно, — твердо сказала я, хотя опасалась, что их может
оказаться две и я заблуждаюсь относительно своей крестной матери.
— Господи! — Теперь Шарлотта уважительно смотрела на меня. —
Подожди, пока я не расскажу маме.
Какой триумф! Я несколько побаивалась, что его трудно будет выдержать,
потому что видела, как Шарлотта готова забросать меня вопросами, на которые
я скорее всего дам неправильные ответы. Но ко мне пришло спасение: раздался
скрип шин по гравию и гудок клаксона. Шарлотта выглянула в окно. Я
воспользовалась возможностью смешать карты.
— Приехал твой отец, — сказала я. — Ой, смотри, и пасьянс
получился наконец.
Вот так началась эта ложь, которая потом имела столь ужасные последствия.
Когда днем за карточным столиком я упомянула имя Констанцы, на деле я
понимала лишь одно — оно должно произвести впечатление. Я знала, что мой
дядя Стини обожает ее и называет несравненной; я знала также, что он
привозил журналы, в которых с головокружительными подробностями описывалась
светская жизнь моей крестной. Я также видела, что, когда он упоминал ее имя,
оно встречалось молчанием и тема разговора тут же менялась. Журналы, которые
дядя Стини открытыми оставлял на столе, тут же исчезали, стоило ему покинуть
комнату. Короче говоря, я чувствовала, что тут спрятана какая-то тайна.
Дженна мне рассказывала, что Констанца подарила мне на крестины подарок —
удивительный браслет в виде свернувшейся змеи. Этот браслет, который няня
описала как
неподобающий
, я никогда не видела. Вместе с драгоценностями
моей матери он лежал в банковском сейфе.
После крестин Констанца, должно быть, перестала пользоваться расположением
нашей семьи, потому что она исчезла. Более точно говоря: она растворилась.
Существовало обилие снимков моих крестин, но ни на одном из них не было
Констанцы. Ее никогда не приглашали погостить в доме, хотя я знала, что она
посещала Англию, потому что об этом упоминал дядя Стини. Единственная
причина, по которой я знала, что она моя крестная мать, заключалась в ней
самой. Каждый год на Рождество и мой день рождения она присылала мне
открытку, в которой были слова:
От твоей крестной матери Констанцы
. Почерк
был мелкий, строчки ровные, и писала она черными чернилами. Когда день
рождения подходил к концу, я получала разрешение разобраться во всех
полученных открытках и сложить их в специальную папку, все, кроме тех, что
приходили от моей крестной матери. Ее послания неизменно изымались.
Насколько я понимаю, эта тактика имела целью заставить меня забыть о
существовании крестной матери. Но еще со времени детства запреты возымели
обратный эффект. Чем меньше мне рассказывали, тем больше я хотела знать, но
выяснить что-либо оказывалось исключительно трудно. Мои родители были
упрямы: ничто не могло заставить их упомянуть имя Констанцы, а прямые
вопросы встречали с откровенным неудовольствием. Они лишь подтверждали, что
она в самом деле является моей крестной матерью — больше ничего. Раз-другой
мне удалось спровоцировать Дженну на рассказ о моем крещении и об
экзотическом браслете, после чего, как я думаю, она получила соответствующее
предупреждение и отказывалась говорить о Констанце. Тетя Мод откровенно
ненавидела ее. Когда я рискнула пуститься в расспросы, тетя Мод дернулась и
только фыркнула:
— Твоя крестная мать — не тема для разговоров, Виктория. Я бы
предпочла, чтобы ты даже не упоминала при мне ее имени. Но могу представить,
чем она может заинтересовать тебя.
— Я просто хотела узнать... у нее такие... такие глаза, —
продолжала настаивать я.
— Глаза у нее как два куска угля, — сухо ответила тетя Мод,
положив конец разговору.
Вильям, дворецкий, утверждал, что просто не помнит ее. Дядя Фредди только
щурился, стоило мне лишь упомянуть ее имя: как-то, застигнутый в одиночестве
на прогулке в лесу, он позволил себе признать, что он и его братья знали
Констанцу еще ребенком, с ней, сказал он, хмуро вглядываясь в заросли, было
очень весело.
— Тогда она должна была нравиться папе, а, дядя Фредди? Но теперь,
кажется, он ее не любит?..
— Может быть, может быть, — присвистнул дядя Фредди. — Не
помню. Где же эти чертовы псы? Крикни-ка, Виктория. Вот так, отлично. А, вот
и они. Бегут.
Оставался лишь дядя Стини. Я крепко надеялась на него, особенно если бы мне
удалось его куда-нибудь утащить после ленча или застать в его комнате, где
он хранил серебряную фляжку, содержимое которой погружало его в
послеобеденный сон. Дядя Стини не так уж часто посещал Винтеркомб, но во
время пребывания здесь он становился очень общительным после нескольких
глотков из фляжки.
Садись, Виктория, — говаривал он. — Садись, и
давай предадимся колоссальным сплетням
. Во время одного из его визитов я
удрала от Дженны, увильнув от обязательной прогулки, и пробралась в комнату
дяди Стини.
Он угостил меня шоколадным трюфелем из своих тайных запасов, хранившихся в
спальне, усадил у камина и стал рассказывать о Капри. Когда он остановился,
чтобы перевести дыхание, я задала свой вопрос. Дядя Стини бросил на меня
один из своих проказливых взглядов:
— Констанца? Твоя крестная мать? — Он прищелкнул языком. —
Викки, дорогая, она сущая дьяволица.
— Дьяволица? Ты хочешь сказать, что она плохая? Тогда почему же никто не хочет говорить о ней?
— Плохая? — Чувствовалось, что дядя Стини счел эту мысль весьма
интересной. Сделав еще один глоток, он погрузился в ее обдумывание. —
Ну, — с подчеркнутой медлительностью растягивая слова, произнес он. —
Мне это никогда не приходило в голову. Ты помнишь маленькую девочку из
детской песенки? Ту, у которой кудряшки падают на лоб?
Когда она хороша, то
просто превосходна, но когда плоха, то просто ужасна
? Может быть, Констанца
напоминает именно ее. Если не считать, что я лично больше всего люблю ее,
когда она плохая. Самое интересное относительно твоей крестной матери,
Викки, это то, что она никогда не бывает скучной.
— Она... она красивая?
— Да нет, дорогая. Не то что прямо так. Она... удивительная. — Он
сделал еще глоток. — Она заставляет людей теряться. Особенно мужчин.
Они валятся перед ней, как кегли.
— Она и тебя сшибла, как кеглю, дядя Стини?
— Ну, не совсем, Викки. — Он сделал паузу. — Скорее всего она
была слишком занята для этой попытки. Предполагаю, что в то время у нее на
сковородке трепыхалась другая рыбка. Понимаешь, мы с ней практически
ровесники, так что всегда оставались друзьями. В первый раз мы встретились,
когда нам было... дай-ка припомнить... примерно лет по шесть. Нам было
меньше, чем тебе сейчас. Мы оба, можно считать, ровесники века, то есть это
должно было быть году в 1906-м. Господи, какой я древний! 1906-й! Словно
прошло миллион лет...
— Значит, теперь ей тридцать семь? — Я была разочарована. Тридцать
семь казалось мне глубокой старостью.
Дядя Стини махнул рукой.
— Тридцать семь? Викки, дорогая, в случае с Констанцей годы не имеют
ровно никакого значения. Возраст над ней не властен, хотя, к сожалению,
этого не скажешь о нас прочих. Ты знаешь, что я сегодня утром увидел в
зеркале? Самое ужасное. Морщинки, Викки. По краям глаз.
— Да они вовсе не такие большие.
— Дорогая, ты меня успокоила. — Дядя Стини вздохнул. —
Причина, по которой они еще так невелики, заключается в моем новом креме.
Показывал я его тебе? Он пахнет фиалками, такой божественный аромат...
— Он помогает избавиться от веснушек?
— Дорогая, в одно мгновение. Нет ничего, что было бы ему не под силу.
Сущее чудо этот крем, ибо и стоит он по-королевски. — Он проказливо
улыбнулся. — Если хочешь, я дам тебе немного. Втирай его, Викки, каждый
вечер...
Так дядя Стини сменил тему разговора более ловко и искусно, чем остальные
члены моей семьи, но тем не менее и он уклонился от разговора о моей
крестной матери. Ночью разразилась буря, которая хлопала дверьми внизу, и
дядя Стини был так взволнован, что добираться до постели ему пришлось с
помощью моего отца и Вильяма. На следующее утро он уехал рано, и мне не
удалось ни получить фиалкового крема, ни продолжить разговор о Констанце.
В течение нескольких месяцев ничего не происходило. Шарлотта переболела
свинкой, праздник у нее был отменен, и мать отвезла ее в Швейцарию на
поправку. Рождество пришло и удалилось, и только в январе нового, 1938 года
мне довелось опять увидеть Шарлотту.
Я получила приглашение к ней домой на чай одна — такой чести я никогда
раньше не удостаивалась. К моему удивлению, я получила открытку и на
следующей неделе: еще через неделю Шарлотта стала настойчиво приглашать меня
присоединиться к ней и ее подругам, которые собирались в Лондон на
пантомиму. Чувствовалось, что мои акции резко возросли не только в глазах
Шарлотты, но и ее родителей. Для них я больше не была бедным ребенком,
который влачит жалкое существование, я считалась крестницей ослепительной
Констанцы Шоукросс. Совершенно внезапно я обрела какие-то достоинства.
На первых порах я опасалась, что слишком радуюсь им. Сомнительная слава
Констанцы осенила меня крыльями, я взмахнула ими и взлетела. Поскольку я не
знала о своей крестной матери ровным счетом ничего и была свободна
выдумывать все, что угодно, я поймала себя на том, что испытываю пристрастие
к фантазиям.
Первым делом я наделила Констанцу всеми достоинствами, которыми я втайне
восхищалась. Я украсила ее черными волосами и темно-синими глазами и к тому
же бурным темпераментом. Рядом с ней неизменно присутствовали пять
персидских кошек — я обожала кошек — и ирландский волкодав. В моих глазах
она представала блистательной амазонкой, которая мчится на охоту. Я
восхищалась тем, что она большими флаконами заказывает французские духи,
живет на самом верху одного из самых больших небоскребов Нью-Йорка, откуда
открывается вид на статую Свободы, ест ростбиф трижды в неделю и
предпочитает на завтрак оксфордский мармелад. Всю свою одежду, вплоть до
нижнего белья, она приобретала только у
Харродса
.
— У
Харродса
? Ты уверена, Виктория? — Мать Шарлотты подслушала
мое откровенное хвастовство и теперь с сомнением смотрела на меня.
— Ну, может быть, не все, — осторожно сказала я, прикидывая про
себя, как выкрутиться. Я вспомнила о тете Мод. — Я думаю, что иногда...
Иногда она бывает в Париже.
— О, я не сомневаюсь, что так она и должна поступать. У
Скиапарелли
.
Может быть, у
Шанель
. Я где-то видела картинку... Шарлотта, куда я девала
эту книгу? — Мать Шарлотты всегда называла журналы книгами, и на этот
раз появился экземпляр
Вог
. Ему было от роду, самое малое, два года. И
дрожащими руками я взяла первое изображение моей крестной матери, которое
попало мне на глаза. Стройная, подчеркнуто элегантная, она была
сфотографирована на каком-то приеме в Лондоне в группе, которая включала
Уоллиса Симпсона, Конрада Виккерса и к тому же принца Уэльского. Она
жестикулировала, так что лицо было частично закрыто рукой.
После этого мое вранье несколько поблекло в своей убедительности. Я поняла
свою ошибку относительно
Харродса
и постаралась подогнать образ моей
крестной ко вкусам аудитории. Я наделила Констанцу несколькими автомобилями,
не отказав себе в удовольствии упомянуть, что она не любит
Роллс-Ройсы
, я
одарила ее яхтой и постоянным номером в
Ритце
, коллекцией желтых
бриллиантов, чемоданами из крокодиловой кожи, шелковым нижним бельем и
личной дружбой с королем Фаруком.
Училась я удивительно быстро, и большинство этих подробностей я почерпнула
от Шарлотты и ее родителей, по дому которых повсюду были разбросаны толстые
журналы в глянцевых обложках — журналы, которым неизменно был закрыт доступ
в Винтеркомб. Я думаю, что любила не столько Констанцу как таковую, сколько
ее воплощение, созданное мною, которое жило в высокой башне и во весь опор
скакало на охоте. Но мои предпочтения были не самым важным, я видела, как
воздействуют на слушателей новые подробности. Когда я упомянула чемоданы из
крокодиловой кожи, мать Шарлотты испустила вздох, она задумчиво сказала, что
приобрела бы нечто подобное: придется зайти к
Асприз
.
Существовали и опасности — и я их чувствовала. Меня тревожило, что Шарлотта
и ее мать были слишком хорошо информированы о жизни моей крестной: они
изучали колонки светских сплетен, в ежедневных разговорах они то и дело
упоминали имена людей, которых должна была знать моя крестная мать:
Смотри,
какое платье у миссис Симпсон — что ты о нем думаешь, мамочка?
—
Несколько
коротковатое, отличается от всех ее прочих
.
Они что, знали миссис Симпсон? Я не была в этом уверена, но чувствовала, что
следует быть очень осторожной. Например, замужем ли моя крестная? Или же она
успела развестись? Если она разведена, то это может объяснить, почему ее
никогда у нас не упоминают, ибо моя мать была решительно настроена против
разводов. Я понятия не имела, как тут обстоят дела, но подозревала, что и
Шарлотта, и ее родители в курсе дела. К тому же они знали, а я нет, почему
моя крестная считается богатой, чем она занимается, кто ее родители и откуда
она родом.
Я продолжала рассказывать сказки о выдуманной мною крестной, но делала это
достаточно осторожно, избегая всяческих упоминаний о мужьях или предках.
Возвращаясь к своим выдумкам, я приглаживала некоторые факты или старалась
избегать упоминания о них. Я знала, что моя крестная родилась в Англии, но
сейчас была американской гражданкой. Я знала, что она
делала
дома, хотя
никто не мог объяснить, что это значит. Мне было известно, что она
пересекала Атлантику столь же небрежно, как другие Ла-Манш, и обожала
Венецию, которую посещала каждый год. Приезжая туда, она останавливалась
только у
Даниелли
.
— Говорю тебе, Гарольд, что только не у
Гритти
.
Мы сидели в их гостиной, на диване, обтянутом блестящей парчой. Мать
Шарлотты пила мартини из запотевшего стак
...Закладка в соц.сетях
