Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...ению, лицо ее исказилось гневом.
— Случилось? Случилась ты — вот что! Я знаю, почему ты явилась! Уж не
для того ли, чтобы повидаться со мной? Ты ищешь мисс Шоукросс. Так вот,
помогать тебе я не собираюсь. Даже если бы и могла. Я не знаю, где она! Вот
так — тебе все понятно?
— Пруди, подожди. Я ничего не понимаю... — Я попыталась коснуться
ее руки. Мисс Марпрудер отпрянула, словно я хотела ударить ее.
— Ты не понимаешь? О, конечно, — можно поверить! Маленькая мисс
Удачница — я слышала, мы отлично устроились. Куча потрясающих клиентов!
Просто смешно, не так ли, если подумать, сколько их перешло от твоей
крестной матери?
Она стремительно выкидывала слова, будто ее захлестывало отвращение.
Поддавшись его напору, я сделала шаг назад, а мисс Марпрудер — шаг вперед.
— Ты использовала мисс Шоукросс, думаешь, я не знаю этого? Ты
использовала ее. А теперь пытаешься использовать меня. Восемь лет... я в
глаза тебя не видела все эти восемь лет!
— Пруди! Все эти годы я бывала в Нью-Йорке, только чтобы пересесть с
самолета на самолет. Да в любом случае я же писала тебе. Ты знаешь, что я
посылала тебе письма. Я написала, когда...
— Когда умерла моя мать? О, конечно! — Глаза мисс Марпрудер
наполнились слезами. — Ты написала. Ну и что? Значит, я в долгу перед
тобой — так, что ли?
— Конечно, нет, Пруди. Как ты можешь говорить такое!
— Просто. Очень просто, потому что теперь-то я вижу, что ты собой
представляешь. В свое время я, может, была слепа, но теперь-то все вижу, и
меня просто мутит.
Она сделала еще шаг ко мне; ее сотрясала дрожь — наверное, от усилий убедить
меня в своих словах, сначала решила я. Потом мне пришло в голову, что в
определенной мере она заводилась, словно старалась убедить сама себя.
Я не сдвинулась с места и сказала, стараясь сохранять спокойствие:
— Хорошо, Пруди, я уйду. Но до этого я хотела бы внести кое-какую
ясность. Мне бы не хотелось, чтобы ты думала, будто я украла клиентов у
Констанцы. Это неправда. Мы с Констанцей работаем в совершенно разных
направлениях, и ты должна была бы знать об этом...
— Вот как? А как же с Дорсетами? Как насчет Антонелли? — Слова
слетали у нее с языка, будто она многократно повторяла их.
Я растерянно посмотрела на нее.
— Пруди, послушай. Сначала и те и другие обратились к Констанце, чтобы
она сделала эту работу. И лишь когда она отказалась, они обратились ко
мне. — Я помолчала. — Это единственные два клиента, которые имели
хоть какое-то отношение к Констанце. Я пошла своим путем, Пруди. Хоть в этом-
то поверь мне!
— Она от них отказалась? — Мисс Марпрудер, похоже, съежилась. Она
удивленно смотрела на меня, качая головой.
— Это правда, Пруди.
— Готова допустить. Так могло быть. Может, ты и права. Может, мне не
стоило так говорить. Я была ужасно зла на тебя. Я устала. Скорее всего я не
выспалась. А теперь тебе лучше идти. Говорю тебе — ничем помочь не могу.
— Пруди, что-то не так?
— Не так? — с откровенной горечью произнесла она. — Что может
быть не так? Ведь теперь я могу позволить себе бездельничать! Никаких
хлопот! Никуда не нужно спешить, давиться в подземке... Смотри телевизор
хоть двадцать четыре часа в день, если хочется. Да что тут говорить, у меня
все более чем прекрасно. Я уволилась.
Я уставилась на нее. Я не могла себе представить ее в этой роли так же, как
не представляла, как без нее Констанца справляется со всеми делами — разве
что, конечно, не появилась заместительница помоложе. Сердце мне сжала
жалость. Мисс Марпрудер, у которой ныне не было ни единой живой души рядом,
заметно постарела. Лицо ее прорезали глубокие морщины, стали выпирать
ключицы. Поредели крашеные волосы. Я устыдилась, что толком так и не знаю,
сколько ей лет.
— Шестьдесят пять, — сказала она, словно прочитав мои
мысли. — И можешь не спрашивать — нет, это была не моя идея. Я никогда
не хотела уходить. Мисс Шоукросс... уволила меня. Два месяца назад. Я
пыталась возражать, но она не стала слушать. Ты же знаешь, какова она, когда
ей что-то взбредет в голову...
— Пруди, мне ужасно жаль...
— Мне пришлось согласиться. Придется привыкать. Она все бросила, ты же
знаешь, — все дела. Словно сама собиралась уходить. Предполагаю,
поэтому она и дала мне отставку.
Должно быть, она все поняла по выражению моего лица, потому что снова
заговорила, не дожидаясь, пока я сформулирую вопрос.
— О, она не была больна — только не она! По-прежнему прекрасна, по-
прежнему полна энергии. Но все же она изменилась. Когда ты ушла — может,
тогда это и началось. И когда скончался твой дядя Стини, это страшно
поразило ее. Я припоминаю, она была просто не в себе. Она решила отправиться
в путешествие. Так она мне сказала.
— Путешествие? Куда? Пруди! Я обзвонила все гостиницы. Ее нигде нет.
Никто из друзей не ждал встречи с нею — во всяком случае, они мне говорили,
что не видели ее.
Пруди пожала плечами. Лицо ее продолжало оставаться замкнутым.
— Понятия не имею. Она наметила себе маршрут — так она сказала. Не
знаю: ни куда, ни когда. А я не спрашивала.
— Пруди! Пожалуйста. Это не может быть правдой. Ты должна знать, где
она и куда направилась. Как всегда. Я должна увидеться с ней. Мне необходимо
с ней поговорить. Теперь, когда умер Стини, она — мое прошлое. Пруди. И в
нем есть вещи, которые только она может объяснить. Кто, как не ты, способен
это понять?
Она замялась. Она стояла, теребя нитку стеклянных бус, и на мгновение мне
показалось, что она готова отказать мне. Но тут выражение ее лица
смягчилось, она кивнула раз, другой.
— Конечно, я могу понять. Я тоже хотела кое о чем расспросить свою
мать, вещи, о которых только она могла рассказать, но тогда я не решилась, а
потом стало слишком поздно. — Она резко прервалась. Лицо ее
окаменело. — Так что я понимаю, но помочь ничем не могу.
Она сделала шаг назад. За ее спиной на экране телевизора уже шло другое
действие.
— Не можешь или не хочешь, Пруди?
— Понимай, как знаешь. — Она пожала плечами. — Начинается моя
любимая программа. Я не хотела бы пропускать ее, о'кей?
— Пруди...
— Оставь меня в покое, — снова слегка заведясь, сказала она. И
теперь дверь окончательно закрылась у меня перед носом.
Я думаю, что, если бы не состоялась эта встреча с Пруди, я бы сдалась и
отправилась домой. Весь вечер, пока я окончательно не погрузилась в сон,
передо мной проплывали образы Винтеркомба, и я чувствовала, что мой дом
зовет меня.
Тогда я могла бы сказать:
Черт с ней, с Констанцей
, но встреча с Пруди
удержала меня. Может, Пруди — когда-то я считала ее своим другом — по
собственной воле сама обозлилась на меня, но, догадываясь, как вела себя
Констанца, я в этом усомнилась. Все было сделано куда тоньше, подумала я:
никаких прямых обвинений, все на оттенках и нюансах, как свойственно изящной
технике Констанцы, — легкие, но многозначительные намеки. Поняла ли
Пруди в конце концов, что из нее сделали орудие, — не поэтому ли она
торопливо стала обвинять меня в том, что я использовала Констанцу?
Я обдумала это обвинение, хотя знала, что в нем нет ни слова правды, —
и просто вышла из себя. Я так и предполагала, что оно уязвит меня, ведь я
по-прежнему любила Констанцу, она использовала силу этого чувства, чтобы
ранить меня.
Две женщины
. Я вспомнила индийского предсказателя и подумала, что, как ни
странно, он оказался прав, во всяком случае, он показал мне, в каком
направлении искать решение. Кем была Констанца? Была ли она хорошей крестной
матерью или плохой? Не моя ли мать, как намекал Виккерс, выставила Констанцу
из Винтеркомба, и если так, то за что? Знала ли моя мать о Констанце нечто,
чего не знаю я?
Было время, когда твой отец очень любил Констанцу... А она всегда любила
его...
Смутное предположение, родившееся тридцать лет назад, но до сих пор не
забытое. Я хотела бы, чтобы этот голос смолк, чтобы все эти голоса
исчезли, — но они не умолкали. Хотя мне казалось, что я зашла в тупик.
Я не сомневалась, что Констанца осталась в Нью-Йорке и избегает меня. И если
в этих поисках мисс Марпрудер не поможет мне, не осталось никого, кто мог бы
это сделать, во всяком случае, так я считала. Затем постепенно у меня
оформилась некая идея. Я вспомнила посещение могилы Берти этим утром. Я
думала о цветах у могилы, об их сходстве с теми цветами, которые предыдущим
вечером видела в доме Виккерса.
Констанца и Виккерс служили только божеству стиля и моды. Воспоминания о них
вечно мешались с именами и телефонами умных талантливых молодых людей: кто-
то может реставрировать французскую мебель, задрапировать помещение,
расписать его, или окрасить ткань, или так подобрать цветы и аранжировать
их, словно их только сорвали в английском сельском садике.
Я тут же позвонила Конраду Виккерсу.
Его голос сначала звучал настороженными нотками, будто бы он ожидал
очередных вопросов о Констанце. Когда он выяснил, что мне нужно всего лишь
имя его отличного флориста, то сразу же расслабился:
— До'огая, конечно же! Для клиентов... то есть для будущих клиентов?
Моя до'огая, больше ни слова. Его имя Доминик. Он прекрасно справляется.
Одну секундочку, где-то тут у меня его номер... Да, и когда будешь звонить к
нему, помяни мое имя. Он весьма юн, но очень занят. И кстати, постарайся не
иметь дело с его ужасным помощником. Говори прямо с Домиником — он не устоит
перед твоим обаянием. Распушит перышки. Вот... оно.
— Да-а-а?
Это краткое слово Доминик растянул на несколько слогов. Их звучанием он дал
понять о своей томности, о своем величии и живущих в нем зачатках
подобострастия. Можно договориться о сотрудничестве, сказал голос, при
соответствующих обстоятельствах, если на другом конце линии герцогиня,
например, или выяснится, что Доминику звонит лично Первая Леди в семь утра в
понедельник.
Все это я отлично представляла себе. По работе мне приходилось иметь дело со
многими такими Доминиками. Выбор был однозначен — только напор, или придется
долго и многословно объясняться. Лесть превратит его в моего союзника:
может, имело смысл попытаться. Я пустила в ход свой английский акцент, а не
американское произношение, я дала ему услышать протяжные интонации
Найтсбриджа.
— Доминик? Это лично Доминик? Слава Богу, что я наконец добралась до
вас! — я была в такой панике...
— Успокойтесь, — сказал Доминик с очень сильным французским
акцентом.
Я назвалась выдуманным, но достаточно двусмысленным именем.
— Мне нравится, — промурлыкал он. — Все нравится. И акцент.
— Доминик, я очень надеюсь, что вы сможете помочь. Видите ли, я новая
помощница, — а вы знаете, что представляет собой мисс Шоукросс. Одна
ошибка — и я буду бывшей помощницей. Она просто с ума сходит, чтобы все было
в порядке. Вы же занимаетесь аранжировкой цветов, не так ли?
— До'огая! — это было почти точной имитацией Конрада
Виккерса. — Конечно, как раз сейчас и работаю.
— Вы используете дельфинии?
— Радость моя, конечно! — теперь, чувствовалось, он проникся моими
заботами и его можно было считать союзником. — Дельфинии, самые
великолепные розы, такие броские маленькие фиалочки...
— А не лилии? Вы уверены, что у вас нет лилий?
— Лилии? Для мисс Шоукросс? — казалось, он был потрясен. —
Могу ли я их себе позволить? Моя до'огая, она ненавидит их — и я не хочу
рисковать жизнью.
— О, слава Богу! Должно быть, произошла ошибка. Мисс Шоукросс
показалось, что кто-то упомянул лилии... — Я сделала паузу. — И
тогда последняя проблема, Доминик. По какому адресу вы высылаете?
— По какому адресу?
В голосе его появилась нотка настороженности. У меня заколотилось сердце.
— В квартиру на Пятой авеню?
Сработало. Настала очередь Доминика выворачиваться.
— На Пятой, до'огая? Нет, на Парк-авеню. Туда же, как и на прошлой
неделе. Вот, прямо передо мной: Парк-авеню, 756, квартира 501. И только не
говорите, что речь идет о Пятой, ибо в таком случае я распну своего
помощника...
— Нет-нет, все правильно, на Парк-авеню, — торопливо сказала я,
записывая адрес. — У меня гора с плеч. И они прибудут... когда?
— К десяти, дорогая, можете положиться на мое слово...
— Доминик, вы просто волшебник. Большое спасибо.
— Пустяки, дорогая, совершенные пустяки. Кстати...
— Да?
— Понравился ли мисс Шоукросс тот особый букет, который я для нее
сделал? Он нужен был ей к воскресенью, чтобы положить на могилу ее малышки,
вы же знаете, не так ли? Она лично звонила мне. Я слышал слезы в ее голосе.
Они меня просто потрясли. Никогда не представлял ее в образе матери. Я даже
никогда не знал, что у нее был ребенок...
Наступило молчание.
— Нет, — сказала я. — Нет, Доминик. Я тоже не представляла.
Констанца никогда не рожала девочку или мальчика, если уж быть точным. Она
не в состоянии иметь своих детей. Ее дочкой была я, говаривала она; она
всегда настаивала на этом.
Стеснялась ли она объяснить, что цветы предназначались на могилу пса,
которого она когда-то так любила? Врял ли. Зачем сочинять историю, в которой
абсолютно не было необходимости? Я подумала, что знаю ответ: вранье было
частью натуры Констанцы. Как-то она выдала мне потрясающее вранье, и тогда я
поняла: Констанца врет в силу простой причины — вранье доставляет ей
наслаждение, она ликует, позволяя себе сочинять.
Что есть ложь? — было
одно из ее любимых изречений. — Таковой не существует. Это всего лишь
зеркальное отражение правды
.
Раздумывая над этим, я стояла у дома на Парк-авеню. Было половина десятого,
под мышкой я держала заблаговременно купленную коробку с цветами: пустив в
ход американский акцент, я должна буду представиться посыльной от Доминика.
Яркая коробка, на которой крупными зелеными буквами было выведено его имя.
Сработает, думала я, ибо пусть даже и таким образом, но мне нужно найти
Констанцу.
Наконец я ее выследила. Вот, значит, где она скрывается. Я осмотрела здание.
Скорее всего Констанца сняла квартиру у приятелей, но в любом случае выбор
выглядел более чем странно.
Констанца была предельно придирчива: одно место ее полностью устраивало, а
другое, в силу непонятных причин, нет, и, когда заходила речь о Парк-авеню,
она решительно отвергала даже мысль о ней. Мрачное, унылое, размеренное
обиталище буржуазии.
Парк-авеню, — случалось, говорила она, —
даже непредставимо
. Это не означало, что Констанца представляла свое
существование только на Пятой авеню, но я понимала, что она имела в виду.
Как бы там ни было, если Парк-авеню был респектабельным унылым районом, то
здание, которое она выбрала, оказалось самым унылым во всем квартале.
Двенадцать этажей красноватого известняка; помпезные двери, напоминающие
клуб
Никер-бокер
.
Я нервничала. Еще несколько минут — и я буду говорить лично с Констанцей.
Как она встретит меня? Выставит с порога? Я подошла к стойке портье:
— Я от Доминика с цветами для мисс Шоукросс. Кажется, я пришла чуть
раньше. Будьте любезны осведомиться, могу ли я подняться?
Я никуда не гожусь, когда приходится притворяться. Я была готова к тому, что
меня вот-вот уличат в обмане. Я искренне удивилась, когда швейцар, положив
трубку, сказал:
Пятьсот первая. Поднимайтесь прямо наверх
.
Стоя у дверей квартиры, я сосчитала до пятидесяти. Мои руки дрожали.
Дверь открыла не Констанца, я увидела перед собой горничную. И что хуже
всего, ею оказалась та сварливая лилипутка, которая встретила меня день
назад. Я ждала, что это миниатюрное создание взорвется вспышкой ярости и
захлопнет передо мной дверь. После стольких стараний потерпеть неудачу этого
я уже не могла вынести. Я переступила порог.
Чтобы не ошибиться, я посмотрела вниз. И увидела нечто удивительное. Меня
встречали без тени враждебности, горничная улыбалась.
— Виктория, да? — Она тоненько хихикнула. — Время, да — очень
хорошо. Вы входить. Вот сюда — быстро.
Взяв коробку с цветами, она на мгновение исчезла с ними, семеня по узкому
коридору. Широким жестом открыв дверь, она отступила в сторону, чтобы
пропустить меня.
Комната была пуста. Никакой Констанцы в ней не было. Я удивленно повернулась
к горничной, но тут в холле зазвонил телефон.
— Вы подождать. Минутка. Пожалуйста, извинить.
Горничная исчезла. В смущении я направилась в другую комнату. И тут никого
не было. Обе комнаты удивили меня. Я не могла представить, что Констанца,
даже вынужденно, может поселиться здесь. Констанца была декоратором — все ее
таланты были отданы созданию соответствующей обстановки в помещении. Все в
ее комнате, пусть это был даже гостиничный номер, полностью соответствовало
ее вкусам. Констанца не могла долго оставаться в комнате, которую считала
неприятной по обстановке, подобно тому, как концертирующий пианист не может
слышать, как любитель терзает Моцарта.
Констанце нравились броско обставленные комнаты, она любила смелые сочетания
цветов: попугаячий желтый, подчеркнутый зеленый, берлинская лазурь или
гранатовый, цвет сырого мяса, который она называла, хотя и неточно,
этрусским. Она любила яркие краски, потому что они расширяли замкнутое
пространство. Она заполняла комнаты редкими и удивительными предметами:
сплетением цветов, созданиями рук человеческих, подбором мебели, место и
время изготовления которой невозможно было определить. Констанца создавала
гармонию: японские ширмы — она действительно любила их; изящные ширмы всех
видов и размеров; всегда обилие цветов; китайский фарфор, очаровательные
безделушки — скажем, птичья клетка в виде пагоды, чаша, заполненная
раковинами, старая деревянная игрушка, мебель с росписью; и повсюду зеркала,
вплоть до старых, в пятнах, с поблекшей амальгамой.
Могла ли Констанца существовать здесь? Нет, ни в коем случае.
Комната была выкрашена в бледноватые цвета — симфония кремового и бежевого,
словно гимн временам коктейлей, 1925—1930 годы, период, к которому Констанца
всегда относилась с презрением. Стиль тех лет был прямолинеен, строг и сух.
Констанцы не могло быть здесь, решила я. Я явилась не туда. Когда я
двинулась к дверям, в них снова появилась горничная, и я поняла свою ошибку.
Констанца присутствовала в этой комнате. И я должна была предвидеть, что она
собирается отколоть очередной номер.
— Прошу. — Горничная показала через комнату, где стоял стол
мореного дуба. И снова тихонько хихикнула. — Мисс Шоукросс... по
телефону. Рейс на самолет. Очень спешно. Оставила подарок для вас. Вы взять
его с собой, да? — Она снова показала в сторону стола.
Я пересекла комнату. И бросила взгляд. Похоже, это был довольно любопытный
подарок. На столе лежала пачка блокнотов — примерно штук двадцать или
двадцать пять, как я прикинула; все были в одинаковых черных обложках. Они
походили на старые школьные тетради. На обложке верхнего не было никаких
обозначений или надписей; остальные, как я позже выяснила, были столь же
загадочными. Аккуратно и заботливо сложенные, они были перевязаны шнурком.
На тот случай, если бы возникли какие-то сомнения в предназначении
подарка
, к нему была пришпилена записка с моим именем. Плотная белая
бумага, знакомый почерк, четкие строки, черные чернила, послание краткое.
Свистни, себя не заставлю я ждать, — написала Констанца. — Ты
искала меня, самая моя дорогая Виктория. Ну вот и я
.
Я вернулась в Англию, в Винтеркомб. Я взяла
подарок
Констанцы с собой, но
блокнотов так и не открывала. Я поняла, что нет смысла дальше преследовать
Констанцу, нет смысла обзванивать ее друзей, отели и авиакомпании. Вместо
этого у меня были блокноты:
Вот и я
.
И все же я не испытывала желания иметь с ними дело. Мне было как-то не по
себе от манеры и обстоятельств, при которых они попали мне в руки. Меня
также раздражала приложенная записка:
Свистни, себя не заставлю я ждать
.
Это цитата, подумала я, и очень знакомая, но не могла вспомнить откуда. Я
просто отнесла стопку в библиотеку. Я избегала заходить туда; я опасалась
черных блокнотов. На первых порах это было нетрудно — Винтеркомб требовал
внимания.
Винтеркомб нуждается в срочном ремонте, его нельзя оставлять в столь
запущенном состоянии на очередную зиму
, — к такому выводу я пришла. В
нем заключалась не вся правда: истина таилась в том, что после стольких лет
отсутствия меня тянуло в свой дом.
С воспоминаниями нельзя шутить — это я почувствовала. Я хотела, чтобы
Винтеркомб оставался домом моего детства, домом, который я так любила в
промежутке между двумя войнами. Даже когда в нем поселился Стини, я неохотно
посещала его. В те годы, что я жила в Америке, избегать встреч с
Винтеркомбом было несложно. И я продолжала не бывать в нем даже по
возвращении, что тоже оказалось довольно просто — я купила квартиру в
Лондоне, хотя и проводила в ней времени меньше, чем в гостиницах. Если Стини
продолжал настойчиво приглашать меня — а на первых порах так он и
делал, — я всегда могла отговориться обилием работы. До тех месяцев,
когда он серьезно заболел, я бывала в доме не больше трех или четырех раз. И
никогда не оставалась под его крышей на ночь. Он пугал меня, и я боялась
увидеть изменения, которые накладывало на него время. А вот сейчас он звал
меня к себе.
Все дело в том, убеждала я себя, что Винтеркомб необходимо продать. Но до
того, как он будет продан, до того, как я позвоню
Сотби
или
Кристи
,
чтобы выставить на аукцион его содержимое, я должна привести его в порядок и
сама во всем разобраться. Я не хотела, чтобы бесстрастные руки аукционера
или оценщика рылись в сундуках и коробках, рассматривая старые одежды,
игрушки, бумаги, фотографии, письма. Эта печальная обязанность, с которой
знаком каждый человек, достигший середины жизни, теперь предстояла мне.
Здесь было прошлое и мое, и моей семьи: только я могла решить, что
выбрасывать, а что сохранить.
Я дала себе на это месяц. Но, едва явившись, сразу же поняла, что месяца
явно не хватит: после Стини в Винтеркомбе воцарился сущий хаос.
В течение тех лет, когда удача покинула его и он жил здесь, многие комнаты
оставались закрытыми. В те месяцы, что он болел, у меня не хватало духа
заглядывать в них. Теперь, когда в дом вернулась владелица, когда комнаты
были открыты, окна распахнуты, ящики комодов выдвинуты, я во всей красе
увидела оставшийся хаос.
Сначала я было подумала, что тут сказалась просто безалаберность Стини.
Затем, по мере того как шло время, я изменила точку зрения. Я поняла, чем
занимался Стини: он что-то искал. Искал с растущим нетерпением, переходя из
комнаты в комнату, открывая стол здесь, ящик — тут, вываливая их содержимое
и двигаясь дальше. Стини повсюду оставлял следы, но понять, к чему они вели,
было невозможно.
В старом заброшенном бальном зале, где когда-то я танцевала с Францем
Якобом, я нашла коробку с платьями моей бабушки. Еще одно, наполовину
вынутое из упаковки, лежало в той комнате, которая всегда носила название
Королевской спальни
, и еще одно, с корсетом из китового уса, висело в
гардеробе.
В ванной оказался набор для крикета, собрание точенных молью мягких игрушек
и лошадка. Часть некогда пышного обеденного сервиза стояла в буфете, а
остальное было сложено под бильярдным столом. И бумаги... Они были повсюду,
говоря о прошлом семьи, которого я никогда не знала. Любовные письма моего
дедушки к бабушке, письма, которые слали домой из окопов ее сыновья, старые
счета, театральные программки, детские рисунки, альбомы с фотографиями,
конвертики с детскими локонами, моментальные снимки охотничьих выездов за
фазанами. Чертежи сиротского приюта, который так и не был построен, наброски
выступлений в палате лордов. Газетные вырезки, фотографии давно умерших
собак, любимых пони, неизвестных женщин в огромных шляпах или неизвестных
молодых людей с усами, играющих в теннис или позирующих
...Закладка в соц.сетях
