Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...ебе его предшественники.
— Не отвечают. — Он положил трубку. — Я же говорил вам:
квартира закрыта.
Я прикинула, что можно пококетничать с ним, но предпочла двадцатидолларовую
банкноту. Я ожидала возмущений и возражений. К моему удивлению, купюра с
мгновенной легкостью перешла из моих пальцев в его ладонь и тут же исчезла в
кармане его аккуратной ливреи.
— О'кей. — Он изобразил пожатие плеч. — Поднимайтесь прямо
наверх. Они не отвечают. Пятый этаж...
— Я знаю. Мне доводилось жить здесь.
— Если кто-то спросит... — Он снова пожал плечами. — Вы
просто проскользнули, о'кей? Я вас не видел.
Просто смешно. Это был не тот дом, в который можно проскользнуть мимо
швейцара.
— Кого еще сегодня вы не заметили — кроме меня?
— То есть?
— Например, мисс Шоукросс. Вы ее видели?
— Никоим образом. Вот уже несколько недель. Говорю вам...
Я видела, что он начинает нервничать. Еще один вопрос, и, несмотря на
двадцать долларов, он может передумать.
Меня охватило неизъяснимое чувство ликования, когда я нажала кнопку звонка у
дверей Констанцы. К моему удивлению, дверь сразу же открылась. Я заглянула в
знаменитую прихожую Констанцы. Сочетание зеркал создавало иллюзорное
пространство, уходящее, казалось, в бесконечность.
Считай, — сказала мне Констанца в первый же день, когда я оказалась
здесь. — Считай, сколько Викторий ты видишь? Семь? Восемь? Их куда
больше — присмотрись. Видишь? Они уходят в бесконечность
.
— Констанца, — сказала я тридцать лет спустя, делая шаг
вперед. — Констанца, это я, Виктория...
— Нельзя! Нельзя!
Из-за высоких дверей вынырнула миниатюрная горничная-филиппинка в аккуратном
сером платьице. Она смотрела на меня с нескрываемым изумлением, словно
ожидала появления кого-то другого. Затем она с яростной решимостью
преградила мне путь.
— Нельзя, — повторила она, качая головой из стороны в
сторону. — Мисс... Мисс Шоукросс... она нет... все закрыто... никаких
посетителей.
Она попыталась слегка оттолкнуть меня.
— Но прошу вас... подождите, — начала я. — Я только хотела
узнать... когда уехала Констанца? Где я могу найти ее?
— Никаких чисел. Никакой адрес. Никакой посетитель. — Еще один
легкий толчок. — Теперь все закрыто. Закрыто на... на лето.
— Тогда, разрешите, я оставлю записку? Можно? Не больше минуты. Только
впустите меня. Констанца — моя крестная мать. Мне очень нужно увидеться с
ней...
Выражение
крестная мать
было понято совершенно не в том смысле, и мелкие
черты лица горничной обрели яростное выражение.
— Никаких детей! Тут никогда нет детей...
— Да не сейчас. Но так было. Я жила тут ребенком с Констанцей.
Послушайте, вы, конечно, что-то знаете, какой-то ее адрес...
— Полиция! — Она уже основательно толкнула меня. — Вы сейчас
уходить или я звонить в полиция, звонить им очень быстро. Вот видите, кнопка
тревоги, вот здесь... — При этих словах она слегка отклонилась. Одной
рукой она придерживалась за дверной косяк, а другую протянула к маленькой
коробочке на стене. — Тревожная кнопка — теперь видите? —
Горничная старательно вытянулась. Она взглянула на меня снизу вверх — я была
куда выше ее, и решительно топнула ножкой.
— Подождите, — начала я, немного отступая назад и пытаясь понять,
почему Констанца, которая никогда не держала постоянную прислугу, наняла эту
маленькую ведьму. Шаг назад был ошибкой. На лице горничной появилось
выражение триумфа. Дверь с грохотом захлопнулась. Раздалось лязганье
торопливо закрываемых запоров, цепочек и замков.
Поднималась я на пятый этаж на одном лифте, а спустилась на другом. Как
только его створки закрылись, я напряглась. Остатки первобытных инстинктов,
живущих в нас, заставили встать волосы на затылке дыбом. Кабина лифта была
невелика, и воздух в ней был спертым. В душной атмосфере стоял какой-то
запах. Вздохнув, я уловила знакомые неопределенные ароматы: свежесть зелени
папоротников, смешанную со слабым мускусным запахом. Запах Констанцы: он был
присущ только ей и незабываем, как ее голос или глаза. Прошлые воспоминания
ударили мне в голову.
Лифт спускался невыносимо медленно. Я не сомневалась, что она, должно быть,
несколько опередила меня, спускаясь в левом лифте, когда я поднималась в
правом. Именно поэтому горничная оказалась у дверей. Констанца, вероятно,
только что вышла, и горничная предположила, что, дойдя до лифта, хозяйка
вспомнила о чем-то и вернулась. Речь идет о нескольких секундах. Констанца
может быть в холле или, в крайнем случае, на тротуаре около дома.
Холл был пуст, и швейцар сидел, уперев глаза в стол перед собой. Я вылетела
в жар улицы. Я стала всматриваться в лица прохожих, а потом перевела взгляд
в сторону входа в парк — на ту дорогу, по которой мы с Констанцей в
сопровождении Берти гуляли едва ли не ежедневно.
Какое-то мгновение я была уверена, что увижу не только Констанцу, но и себя
ребенком, маленькую нескладную девочку, которая держится за ее руку, и обе
мы смеемся и болтаем, а Берти, вскинув свою огромную голову, ждет, когда мы
окажемся в парке.
Чувство потери было непередаваемо острым. Я продолжала стоять на месте, не
отводя невидящего взгляда от парка. Затем, потому что ощущение потери
вызвало поток и других эмоций, я в первый раз сделала кое-что еще — куда
более глупое, чем взятка швейцару. Я пересекла улицу и двинулась к западу,
по направлению к улице и кварталу, которых я старательно избегала все восемь
лет.
Ничего из того, что приносило боль, не изменилось. Семьдесят шестая улица,
третье здание слева, если идти в том же направлении к западу; здания
выщербленного красного кирпича в районе, который Констанца дарила
презрением. Я жила здесь; и человек, изображенный на снимке Конрада
Виккерса, жил со мной. Наша квартира была на верхнем этаже, и на площадке
пожарной лестницы мы любили сиживать летними вечерами, рассматривая
многоликий Манхэттен, прислушиваясь к его разноязыкому гомону.
Я посмотрела наверх. Пожарная лестница была пуста. Оттуда доносился звон
перемываемых тарелок — теперь там жил кто-то другой, какая-то другая пара. Я
повернулась уходить. Меня колотило. Верить, что ты можешь излечиться
лицезрением прошлого, а затем выяснить, что страдания продолжаются, что боль
возвращается, как приступы малярии, — это было выше моих сил.
Я вернулась в гостиницу. Закрыла двери. Плеснула в лицо горсть воды.
Постояла, слушая, как всхлипывают краны.
Затем я плашмя легла на кровать, чтобы окончательно избавиться от прошлого.
Конечно, уходить оно не собиралось. Его шепот был слышен в бормотании
кондиционера. Они приближались ко мне, все ближе и ближе, те запутанные пути
и перепутья моей жизни, из которых все вели обратно к Констанце.
2
Засыпая, я увидела во сне Винтеркомб. Пейзаж моего прошлого напомнил мне о
доме, заставил вспомнить Англию. Все эти тропки вели через лес памяти. Мне
привиделись английские долины с мягкостью их очертаний. Полого спускались
склоны холмов, стояли леса, в которых сплетались кроны дубов, буков и
ясеней, а через несколько миль к югу пейзаж резко менялся, уступая место
меловым оврагам долины Солсбери. На одной стороне рукотворного озера
начинались лесные заросли. В них были прорублены просеки и проложены
тропинки: они вели к полянам и прогалинам, некоторые из которых были созданы
природой, иные — просто расчищены. С другой стороны озера рука человека
поработала основательнее. Здесь был разбит парк и стояла маленькая
неказистая церквушка, взгромоздившаяся на холм. Глазам открывались дымки из
труб, тянувшиеся над крышами деревушки, где и по сию пору остались
обитаемыми некоторые дома. Поблескивало оперение золотого петушка, который
венчал собой башню с часами. Если перевести взгляд на газоны, то глазам
могла предстать терраса. Если провести линию взгляда дальше, за террасу,
можно было увидеть дом моего дедушки, который он возвел на деньги
прадедушки.
Все, кого я знала, сетовали на этот дом. Моя мать повторяла, что он слишком
велик, что построен для существования в другом мире и сейчас выглядит просто
нелепо. Мой отец говорил, что он просто жрет деньги, потому что комнаты
несообразно велики, с непомерно высокими потолками, что крыша протекает,
окна дребезжат, а трубы протестующе шипят и потрескивают. Если спуститься в
подвал, в котельную, в самом деле можно было убедиться, что дом пожирает
деньги, которые Джек Хеннеси в виде лопат угля кидал в топку. Котел был
огромен: казалось, его мощь могла вращать турбины океанского лайнера.
Хеннеси говорил, что если он будет шуровать его день и ночь, то все равно не
удовлетворит его адский аппетит. Когда в топку влетала лопата с углем, я
воспринимала его в виде кучи фунтовых банкнот, ибо меня уже научили
разбираться в экономике. Деньги превращались в тепло, которое поднималось
наверх по извивающимся трубам. Трубы были только тепловатыми, такими же
оказывались радиаторы и вода в ванной.
Это не центральное отопление, это
какое-то боковое отопление
, — разочарованно говаривал мой отец. Когда
мы сидели у камина, лицо горело от жара, а спины мерзли.
Мой прапрадедушка разбогател сначала на мыле, а потом взял патент на
отбеливатель. Большая часть семьи считала эти сведения недостоверными,
только мой отец позволял себе упоминать и отбеливатель, и мыло, да и то
лишь, когда хотел подразнить тетю Мод или дядю Стини. Мой прадедушка
увеличил состояние, перевез семью поближе к югу, занялся политикой, получил
звание баронета, стал первым лордом Каллендером и послал моего дедушку
Дентона Кавендиша в Итон.
Мой дедушка приобрел известность из-за своих фазанов, своего нрава и
американской жены, моей бабушки Гвен, которая была очень красивой, но полной
бесприданницей. Мой дедушка возвел этот дом, разбил вокруг него садовые
посадки и расширил свои владения, в которых родились и мой отец, и трое его
братьев, где появилась на свет и я.
Дедушка Дентон построил дом по последней моде. Огромный, увенчанный зубцами,
раздавшийся и абсурдный, предназначавшийся для многолюдных приемов и
вечеринок, когда гоняют шары на бильярдных столах, играют в крокет и бридж,
по уик-эндам занимаются стрельбой и украдкой лениво крутят романы, —
таков был Винтеркомб, мой дом. Меня никогда особенно не заботило, что он ест
много денег, и подозреваю в глубине души, это не особенно волновало и моих
родителей. Они любили этот дом, я любила его и любила их. Когда сейчас я
думаю о тех временах, я почему-то всегда вспоминаю осень. Над озером вьется
туманная дымка, всегда тянет древесным дымом, и я неизменно счастлива.
Когда я стала старше и отправилась жить к Констанце в Нью-Йорк, я обрела
страсть к стремительному ритму жизни. Я научилась понимать очарование
капризов и получать удовольствие от пристрастий. Я освоила роскошь безделья
и беззаботности. В Винтеркомбе я никогда не испытывала ничего подобного и
ценила представившиеся мне возможности. Другие могли считать, что наша семья
ведет скучный образ жизни; я же любила неизменность всех ритуалов и твердое
убеждение, что следующий день будет точно таким же, как и прошедший.
Наверное, как и мои родители, я была до мозга костей англичанкой.
По утрам я просыпалась к семи часам, когда Дженна, моя нянька, притаскивала
медный кувшин с горячей водой и выглаженное полотенце. Она терла мне лицо,
шею и за ушами, после чего расчесывала мои рыжие вьющиеся волосы — чего я
терпеть не могла, — продрав их сквозь зубья гребенки не менее
пятидесяти раз. Затем, стараясь справиться с ними, она укладывала их в
плоскую аккуратную прическу, прихватывая ее гибкой повязкой и ленточками,
которые менялись каждый день, чтобы соответствовать цвету рубашки, которую я
носила. Стремление к порядку было религией Дженны.
Одежду мне покупали дважды в год. Все мои вещи были подобраны по принципу
целесообразности. Летом я носила полотняные юбки и джемпера, которые вязала
Дженна; зимой мне полагалась серая фланелевая юбка и серая же фланелевая
курточка. Я никогда не уделяла одежде много внимания, разве что когда
отправлясь с визитом к моей тетке Мод в Лондон.
Тете Мод не нравился мой внешний вид, и она заявляла об этом без обиняков.
Ребенок выглядит каким-то голодранцем, — могла выдать она, строго
обозревая меня. — Надо свозить ее в Харродс
. У нее есть... некоторые
перспективы
.
Я толком и не понимала, о чем она ведет речь: глядя в зеркало, я лишь
убеждалась, что тощая и костлявая. У меня были крупные ноги, которые
выглядели еще больше в ботинках на шнурках, коричневую кожу которых Дженна
полировала так, что она начинала блестеть, словно скорлупа молодого каштана.
У меня были веснушки, которых я очень стыдилась, глаза ярко выраженного
зеленого цвета, копна ужасных вьющихся рыжих волос, спускающаяся до середины
спины, а я мечтала о коротких прямых черных волосах и выразительных синих
глазах, которыми обладали героини любимых романов тети Мод.
Никаких перспектив в себе я не видела, и столь часто обещавшиеся мне визиты
в
Харродс
так никогда и не осуществились. Я думаю, что тетя Мод, которая в
то время была уже в преклонном возрасте и несколько рассеянна, просто могла
забыть о них; с другой стороны, могла вмешаться и моя мать.
Я просто обожаю
тетю Мод, — говаривала она, — но она может зайти слишком далеко.
Одной ногой все же надо стоять на земле
.
И действительно, в один из моих дней рождения — на мое семилетие — тетя Мод,
как она выразилась,
опрокинула лодку
. Состояние ее финансов оставалось
тайной, но, насколько я могла понимать, она жила продажей картин — коллекция
холстов когда-то была подарена ей дорогим другом. Большинство из них было
продано несколько лет назад, но кое-что еще оставалось в запасе.
На случай
дождливого дня
, — говорила Мод.
Думаю, что в преддверии моего седьмого дня рождения была принесена в жертву
одна из картин, ибо Мод приобрела себе какие-то обновки и, кроме того,
заглянула к
Харродсу
. И еще за несколько недель она заблаговременно
прислала мне платье для приемов. Это платье по-прежнему стоит у меня перед
глазами во всем своем великолепии. Когда в детской его высвобождали из
упаковки пергаментной бумаги, я боялась, что мое сердце выпрыгнет из груди.
Оно было бархатное, цвета китайского нефрита, цельнокроеное — с оборками и
складками, с широкими рукавами и большим кружевным воротником...
— О, дорогая, это брюссельские кружева! Мод невыносимо
экстравагантна. — Мать смотрела на платье с грустным видом, но у нее
из-за спины Дженна подмигнула мне.
Потом, когда мать спустилась вниз, Дженна задернула занавеси, зажгла лампы и
поставила посреди детской высокое зеркало.
— Итак, — сказала она, — будем примерять. Я сделаю тебе
соответствующую прическу. Не гляди, пока все не будет готово.
Я была вне себя от восторга, носясь по комнате, а потом дергаясь под
терпеливыми руками Дженны. Мне казалось, что время тянется невыносимо долго.
Кремовые шелковые чулки на эластичных подвязках, бронзовые туфельки, синяя
юбочка. Даже когда платье было на мне, я не получила разрешения посмотреть
на себя. Дженне нужно было сначала распустить мне волосы, а потом убрать их
назад под черную ленточку.
Думаю, я понимала, что даже тогда возникли проблемы, потому что облачиться в
платье оказалось непросто. Мне пришлось затаить дыхание, и я видела, что
Дженна нахмурилась. Но я забыла обо всем, когда посмотрела в зеркало, потому
что платье было столь прекрасным, а девочка, которая смотрела на меня,
полностью преобразилась. Я стояла неподвижно какое-то время, глядя на это
странное создание в зеркале, не обращая внимания на вздохи Дженны, что юбка
оказалась слишком короткой для такой рослой девочки, а корсаж слишком тугим.
— Может, я смогу выпустить, но лишь немного. — Дженна провела
пальцем по шву. — Видишь ли, Викки, тут есть дюйма два, может, три
напуска. Мне придется их выпустить. Наверно, твоя тетя Мод не помнит толком
твой размер. Но беспокоиться не стоит — к зиме все будет отлично. Ты же
всегда ходишь на вечеринки к Шарлотте. Вот туда-то его и наденешь.
Вечеринки у Шарлотты были едва ли не самым ярким событием в моем зимнем
расписании. Шарлотта была маленькой худенькой светловолосой девочкой, на
несколько лет старше меня, которую я не особенно любила. Она жила в большом
доме, примерно милях в пятнадцати от Винтеркомба. Приемы ее отличались
необыкновенной роскошью: из Лондона приезжали фокусники, а в прошлом году
подавали торт из мороженого. Ее отец каждый год покупал по новому
Роллс-
Ройсу
и курил сигары, а ее мать даже днем носила драгоценности. Шарлотта
как-то была к чаю в Винтеркомбе и сочла дом обветшавшим. Слышать это было
унизительно. Мне даже не очень захотелось надевать к Шарлотте это
удивительное платье.
В этом году Шарлотта болела свинкой, и ее праздник был отменен. Нефритовое
бархатное платье продолжало висеть в шкафу, становясь все меньше и меньше с
каждой неделей. Я пыталась вообще не есть, но все равно, ела ли я или нет,
похоже, я становилась все выше и выше. Когда приближалось Рождество, мы с
Дженной, продолжая питать надежды, выпустили его еще немного. Удастся ли мне
надеть его на Рождество? В эти дни должна была приехать тетя Мод. В самом
преддверии Рождества я попыталась снова натянуть его, но ни крючки, ни
петельки застегнуть было невозможно, и я вышла к рождественскому столу в
своем скромном платьице.
Мне оставалось надеяться, что тетя Мод к этому времени уже забыла о подарке.
Так и случилось. В День Благодарения я подъехала к ней с другой стороны.
— Тетя Мод, можете ли вы свести веснушки? — спросила я, втайне
надеясь, что если кто и способен помочь мне в таком деликатном деле, то
только она.
Тетя Мод вскинула лорнет и внимательно обозрела меня.
— Конечно, — объявила она. — Составом от
Фуллерза
. Он
отбеливает кожу. Я им пользуюсь много лет. Непревзойденное действие!
Мы попробовали. Тетя Мод отвела меня в ванную и намазала лицо сероватой
пастой. Она растерла ее по носу и скулам, после чего усадила в кресло и,
пока паста сохла, стала читать мне один из своих романов. Он назывался
Перепутья сердца
. Действие происходило на океанском лайнере. В любом из
романов тети Мод было то, что она называла
вкусными кусочками
, и она стала
читать мне один из них, в нем речь шла о нежной сцене на палубе при лунном
свете, которая завершалась очень интересным описанием объятий. Если бы этот
текст услышала моя матушка, она, я думаю, остолбенела бы, но сцена привела
тетю Мод в такое волнение, что она стала рассказывать мне одну из своих
собственных историй — о Винтеркомбе, о приемах, которые устраивали здесь в
старые времена, когда еще была жива моя американская бабушка Гвен.
— Помню, как-то, — сказала она, — был прием в честь кометы.
Вроде кометы Галлея. После ужина мы должны были все выйти наружу и смотреть
на комету...
Я продолжала сидеть тихо и неподвижно. Мне нравилось слушать эти истории, но
у меня стало зудеть в носу. Я пыталась понять, очень ли невежливо, если я
прерву ее и сообщу о своем неудобстве?
— На мне были мои изумруды. Или сапфиры? Да, да, сапфиры, потому что,
помню, платье было синего цвета, и Монти... Ох! — издала она
вопль. —
Фуллерз
! Викки! Скорее!
Она оттащила меня в ванную, где лицо мое было оттерто специальным
французским мылом тети Мод.
— Теперь я могу посмотреть на себя, тетя Мод?
Тетя Мод с сомнением оценила состояние моей физиономии; с некоторой неохотой
она протянула мне зеркало. Я поднесла его поближе к носу и стала
исследовать. Он заметно покраснел, вообще все лицо приобрело багровый
оттенок, сквозь который мне продолжали подмигивать веснушки. Казалось, их
высыпало еще больше.
— Не думаю, чтобы ваш совет сработал, тетя Мод, — начала было я,
но она отобрала у меня зеркало.
— Конечно, за один прием он и не может подействовать! Чего захотела!
Красота требует жертв, — добавила она по-французски. — Ты должна
потерпеть, Викки. И если ты каждую неделю будешь...
Я взяла упаковку состава
Фуллерз
и в течение четырех недель мазалась им
раз в неделю. Когда запасы его кончились, а веснушки продолжали оставаться
на своих местах, я поняла истину. Я очень любила тетю Мод, но она была не
права в трех случаях: она не разбиралась в размерах одежды, в применении
состава
Фуллерза
и относительно моих данных. Никаких данных у меня не
было. И моя неиссякаемая вера в тетю Мод начала понемногу убывать.
Тетя Мод была одним из столпов моей жизни, она очерчивала ее границы. Были
также и другие столпы: мой дедушка, друг дяди Стини поэт Векстон, была
Дженна, существовали мой отец и моя мать, мои дядья; и, наконец, был Вильям,
который считался дворецким, но он брал на себя все заботы по дому, которыми
другие дворецкие никогда не занимались, включая чистку ботинок и туфель, что
Шарлотта весьма едко откомментировала.
— Дворецкий чистит вашу обувь? — спросила она.
Была зима, и мы только вернулись с прогулки, заляпанные мерзлой землей по
самые щиколотки.
— Неужели у вас нет специального чистильщика?
— Обычно мои ботинки чистит Дженна. Так принято.
— Дженна? Но она же твоя няня! Она даже не настоящая няня. Так говорит
моя мама. А вот у меня няня носит коричневую форму.
Это презрительное замечание обеспокоило меня больше, чем мне хотелось
признаться. Когда мы пили чай в обществе моей матери, я видела, что Шарлотта
вообще не обращает на нее внимания. Я видела, как она смерила глазами платье
и поношенную твидовую куртку моей матери. Я была знакома с мнением матери
относительно драгоценностей по будним дням и — хотя не сомневалась, что она
была права, — испытала желание, чтобы на ней было что-нибудь более
броское, чем скромная ниточка жемчуга. У матери имелись драгоценности, но
они хранились в банке, и каждые полгода возобновлялись дебаты, не продать ли
их.
Я начала испытывать желание рассказать Шарлотте об этих сокровищах и уже
стала прикидывать, как упомянуть о них, так, между прочим, как только мать
покинет комнату. С другой стороны, я понимала, что матери будет стыдно за
меня, если я позволю себе нечто подобное. Я заерзала на стуле, стараясь не
обращать внимания, что Шарлотта поежилась, бросив взгляд на разболтанные
переплеты окон.
Мать рассказывала ей о сиротском приюте и о работе в нем, а Шарлотта слушала
ее со слегка натянутой высокомерной усмешкой, которая заставляла меня еще
больше нервничать. Она презирала заботы сиротского приюта не меньше, чем
презирала мою мать, в чем я не сомневалась.
Когда к нам присоединился мой отец, я несколько расслабилась. Я не
сомневалась, что отец выше всех этих глупостей, — он был строен и
красив, у него были руки прекрасной формы и тихая спокойная манера
разговаривать, пусть и несколько суховатая. Он был отличным наездником, и,
когда облачался в охотничий наряд, Вильям утверждал, что никто в графстве не
может сравниться с ним. Я бы предпочла, чтобы отец вышел к нам в охотничьем
костюме, чтобы Шарлотта могла увидеть его во всем блеске, но, как и
следовало ожидать, он появился в своем старом твидовом пиджаке, хотя тот
сидел на нем как влитой, и Вильям, в обязанности которого входило также
чистить всю одежду, порой щупал материал и приговаривал:
Вот это качество
.
Я надеялась, что Шарлотта оценит моего отца и с ее лица исчезнет эта легкая
надменная улыбка. Мой отец иногда заикался, что было последствием ранения на
войне, но был вежлив и любезен и мог очаровать кого угодно. Это всего лишь
вопрос времени, говорила я себе, Шарлотта непременно поддастся его обаянию.
Первым делом он спросил ее об уроках, что, наверно, было ошибкой, ибо
Шарлотта училась теперь в закрытой школе с пансионом, и она уже на прогулке
поделилась своим мнением о девочках, которые остаются дома, надеясь получить
хорошее образование.
— С тобой занимается твоя мать? Я-то думала, что у тебя есть хотя бы
гувернантка.
— Ну, в общем-то, так и было. Но она ушла. — Я замялась, потому
что мы вступили на опасную почву. Никто из гувернанток не оставался у нас
слишком долго. У нас б
...Закладка в соц.сетях
