Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...Якоб торжественно и серьезно. Подойдя к моей тете, он склонил
голову в поклоне, а потом приобнял ее за талию. Тетя Мод была высокой, а
Франц Якоб не отличался большим ростом для своего возраста. Макушка его была
на уровне затянутого в корсет бюста тети Мод. Франц Якоб вежливо отвел
голову, и они начали кружиться по залу. Мой друг надел свой лучший костюм
коричневого цвета, штаны, застегивавшиеся на пуговички под коленками. На
ногах у него были, как обычно, прочные, хорошо вычищенные ботинки, которые
подходили скорее для прогулок по сельским дорогам, а не для танцев. Они
представляли собой странную пару — тетя Мод, полная эдвардианской
чопорности, и подтянутый, юркий, как марионетка, Франц Якоб. Мы с дядей
Фредди наблюдали за ними, после чего я вытащила дядю Фредди, который
признался, что предпочел бы чарльстон, а вальс вообще не его стихия. Затем
настала очередь мне танцевать с Францем Якобом.
Тетя Мод, расположившись на маленьком золоченом стульчике, стала давать мне
указания:
Откидывайся, Викки, от талии! Изящнее! Господи, до чего неуклюжи
сегодняшние дети!
Дядя Фредди возился с граммофоном, а мы с Францем Якобом
продолжали кружить по залу.
У меня было лишь смутное представление, как следует двигаться, но Франц Якоб
уверенно вел меня, и, когда музыка стала сходить на нет, я уже практически
не спотыкалась. Мелодия была нежная и спокойная, и мы столь же легко и
непринужденно танцевали. У меня слегка кружилась голова, и я мечтала о
другом мире: о сиреневых вечерах и фиолетовых рассветах, о задумчивых
городах и молодых девушках с белоснежными плечами в длинных белых перчатках,
об аромате экзотических духов, о далеких звуках романсов. Мечты о Вене в
английском доме.
Граммофон снова завел мелодию, и, лишь когда мы с Францем Якобом стали снова
танцевать, я посмотрела на него. Я увидела, какое у него напряженное
выражение, словно он думал лишь о последовательности движений, чтобы
избежать других, более неприятных, мыслей. Я вспомнила, как он вел себя
днем, его выражение, когда он из-за спины вглядывался в лес, и подумала, что
он, может быть, продолжает видеть свои призраки, потому что у него были все
такие же грустные глаза.
— Ты очень хорошо танцуешь, Франц Якоб. Ты знаешь все па.
— Моя сестра Ханна научила меня, — ответил он и
остановился. — Es ist genug!.. Больше не будем. — Он отпустил меня
и сделал шаг назад. В эту секунду я поняла, что он к чему-то прислушивается.
Затем сквозь смолкающие звуки вальса я тоже услышала эти звуки, приглушенные
длиной коридоров, но все же различимые: в другой части дома звонил телефон.
Я не уверена, развивались ли последующие события медленно или стремительно:
похоже, что было и так и этак. Вильям в сопровождении дяди Фредди покинул
зал, тетя Мод сразу же стала болтать и резко прервалась, когда он вернулся.
Тетя Мод и дядя Фредди уединились, и в зале воцарилась оглушающая тишина.
Мы все перебрались в гостиную, где тетя Мод и дядя Фредди устроились около
камина; они были смущены, как два заговорщика. Я думаю, они хотели
поговорить со мной с глазу на глаз, но не могли набраться духу предложить
Францу Якобу покинуть дом.
Мы продолжали находиться в таком положении, когда дядя Фредди наконец
сообщил мне, что произошел несчастный случай, а тетя Мод добавила, что пока
еще ничего не ясно, но я должна быть храброй девочкой. Их слова доходили до
меня как бы издалека. До сегодняшнего дня я не могу припомнить, что же они
мне говорили. Но я отлично вижу Франца Якоба: он стоял, слушая, рядом со
мной и не отрывал взгляда от шнуровки своих ботинок. Когда дядя Фредди и
тетя Мод замолчали, Франц Якоб отошел.
Подойдя к окну, он откинул старую портьеру и выглянул наружу.
В небе стояла полная луна, она серебрила петушка, который венчал конек на
конюшне; лес стоял сплетением теней, озеро отливало блеском металла, в
котором мешались свет и тени. Франц Якоб смотрел на Винтеркомб... после чего
позволил портьере упасть.
— Es geht los, — пробормотал он, затем, заметив, что я услышала
его и ничего не поняла, он перевел: — Начинается, — сказал он. —
Снова все начинается, и я знал, что все так и будет. Я услышал это еще днем.
Через неделю мне сообщили, что мои отец и мать погибли. Наконец я поняла все
эти разговоры об аварии, о больнице. Теперь я знаю, что дядю Фредди сразу же
уведомили, что их нет в живых, во время первого же телефонного разговора, но
было решено, что мне будет не так тяжело, если истина дойдет до меня
постепенно. В конце концов, он выложил мне всю правду, потому что у него
было доброе сердце и он не мог видеть, что я продолжаю питать надежды. Даже
когда он мне все рассказал, продолжали оставаться сомнения, которые так и
остались неразрешенными до сегодняшнего дня: никто не мог достоверно
выяснить, как погибли мои родители, почему; и та информация, которую удалось
получить дяде Фредди и тете Мод, оказалась достаточно противоречивой.
Винифред Хантер-Кут, что звонила в тот вечер, говорила что-то о волнениях,
об уличном насилии и о грубости нацистов. Тетушка Мод, которой доводилось
знать фон Риббентропа, немецкого министра иностранных дел, написала
возмущенное письмо и в вежливых уклончивых выражениях была проинформирована
в ответ, что произошел пограничный инцидент, ошибочное задержание, которое,
естественно, будет расследовано властями рейха на самом высоком уровне.
Много лет спустя, уже после войны, я попыталась выяснить истину и потерпела
неудачу. Произошел небольшой инцидент в месяцы, предшествовавшие военному
вторжению; все отчеты были отправлены в Берлин, где и уничтожены. А в то
время газеты только коротко сообщили об инциденте. Я знаю, что один из
старых друзей отца внес запрос в палату общин, но в силу всеобщего
напряжения, царившего в том месяце, на такие запросы старались не обращать
внимания. С тех пор, как в британском морском флоте была объявлена всеобщая
мобилизация, смерть моих родителей перестала быть новостью. А когда
Чемберлен вернулся из Мюнхена с обещанием мира для нашего поколения, газеты
полностью потеряли к ней интерес: нашлись более важные материалы для
обсуждения.
Время умеет по-своему затягивать раны, и в течение последовавших недель
происходило многое, чего я просто не помню: если сейчас я начинаю обращаться
памятью к прошлому, то ярко вижу отдельные образы, ожерелье из стеклянных
бус — и провалы в памяти, которые так и не могу заполнить. Тела моих
родителей морем доставили в Англию, и погребение состоялось в Винтеркомбе.
Маленькая церквушка была переполнена, и я, помню, была удивлена этим, ибо
мои родители редко посещали ее и мне казалось, что у них не так много
друзей. Явился и мой крестный отец Векстон, ибо он дружил с моей матерью так
же, как и с дядей Стини; он стоял на кафедре и читал свои стихи о времени и
переменах, которых я не понимала, но которые заставили Дженну, сидевшую
рядом со мной, проронить слезу. Прибыли несколько друзей отца из полка, в
котором он воевал в первую войну, и родители других друзей, рядом с которыми
он находился в окопах и которые не вернулись с войны. Были представители из
детского дома и из многочисленных благотворительных организаций, с которыми
сотрудничала моя мать. Пришли ребятишки из сиротского приюта — с траурными
повязками на рукавах их коричневых костюмчиков, и мой друг Франц Якоб,
который сидел на скамейке рядом со мной.
Когда все было кончено, Винифред Хантер-Кут, которая очень громко пела
псалмы, высокая и величественная, в черном костюме, прижала меня к своей
могучей груди и одарила поцелуем, пощекотав кожу усиками на верхней губе.
Затем она повела меня угощать сладким чаем и бутербродами с рыбным паштетом;
она сказала, что моя мать была самым прекрасным человеком из всех, кого она
только встречала.
Самым! — вскричала она, обводя взглядом помещение,
словно предполагая, что кто-то может возразить ей. — Самым. Ее ничто не
могло устрашить. У нее было львиное сердце! Я-то знаю!
Этим вечером, когда все ушли, а тетя Мод, сказавшись больной, пораньше пошла
в постель, я поднялась в классную комнату, нашла свой атлас и притащила его
к дяде Фредди. Меня сверлила мысль, что решительно не понимаю, что
произошло, но если я найду место, где все случилось, то мне все станет
понятно.
Я все объяснила дяде Фредди и открыла атлас на развороте, где был изображен
весь мир. Немалая часть его была залита красным цветом, изображавшим
Британскую империю, где, как мне когда-то объяснил дядя Фредди, никогда не
заходит солнце. Тут же располагалась Америка, где жила Констанца, была
Европа, где так часто менялись границы и вскоре их ожидали очередные
изменения.
— Где это случилось, дядя Фредди? — спросила я, и дядя Фредди с
безнадежным смущением уставился на карту.
Думаю, он и сам этого не знал, но видел, насколько я серьезна, и по
размышлении решительно ткнул указательным пальцем в Германию.
— Вот, — сказал он. — Примерно здесь, Виктория.
Я уставилась на точку, в которую он указывал, где-то слева от Берлина. И
тут, к моему величайшему удивлению, потому что дядя Фредди был взрослым
человеком, он закрыл лицо руками. Когда оно снова предстало передо мной и он
высморкался, то с мольбой уставился на меня, словно он был ребенком, а я
взрослой.
— Понимаешь... столько всплыло в памяти. Как мы жили здесь... еще
детьми. Последняя война. Ты же знаешь, что твой отец воевал, а я нет,
Виктория. Мог, но не сделал. Наверно, струсил.
— Я уверена, что вы не были трусом, дядя Фредди. Вы водили санитарную
машину, вы...
— Нет, я был тогда трусом. И продолжаю оставаться им. — Он тяжело,
с хрипом выдохнул и уставился на меня грустными карими глазами. — Ты же
знаешь, как это ужасно. Просто ужасно! Я никак не могу прийти в себя. О
Виктория, что же нам делать?
— Все будет в порядке. Мы справимся, мы же вместе. — Я говорила
очень быстро, с интонацией своей матери, потому что боялась, что дядя Фредди
может начать плакать. — Скоро приедет дядя Стини, — сказала
я. — И тогда все пойдет на лад. Дядя Стини знает, что делать.
Похоже, это сообщение несколько приободрило дядю Фредди, потому что он
просветлел.
— Это верно. Стини ничто не может вышибить из седла. Он поймет, как
справиться... А теперь, думаю, вам пора в кроватку, юная леди.
Я хотела спросить его, почему ему так нужно найти возможность справиться, но
дядя Фредди лишил меня этой возможности, послав наверх, и, когда Дженна
уложила меня, он зашел в уже темную детскую. Он сообщил, что хочет почитать
мне книжку, чтобы я скорее уснула.
Дядя Фредди читал весьма выразительно, но его выбор текста не очень
устраивал меня, как и романы тети Мод. Той ночью, помнится мне, он читал
историю, которая каким-то образом была сходна с тем, что происходило вокруг,
ибо это была детективная история с убийством. Дядя Фредди, который получал
удовольствие от описания таких кровавых событий, читал загробным голосом,
вытаращив глаза.
Дядя Стини явился, как и сообщал в телеграмме, с опозданием на три дня, ибо
не мог раньше получить место на судне, отходившем из Нью-Йорка. Он любил все
организовывать, и чем сложнее была задача, тем лучше. Я видела, как в
предвкушении подобных мероприятий у него заблестели глаза, когда я зашла к
нему в комнату. Он дал мне шоколадный трюфель, который был слегка помят, и
для успокоения сделал несколько глотков из своей серебряной фляжки.
— Итак, — сказал он. — Я хотел тебе сообщить, дорогая Викки,
что все устраивается как нельзя лучше. Я все превосходно организовал. Хотя,
надо сказать... — он легонько подтолкнул меня. — Во-первых, мне
пришлось выдержать небольшое сражение. Всего лишь недоразумение. Будь
хорошей девочкой и подожди наверху. Я должен переговорить с твоей тетей Мод.
Меня несколько обеспокоила его неуверенность. Ведь я же и так знала, что все
налаживается в той мере, насколько это вообще могло быть. Я остаюсь в
Винтеркомбе с Дженной и Вильямом; тетя Мод станет время от времени навещать
нас, дядя Фредди будет проводить тут большую часть времени, а дядя Стини —
баловать нас своими налетами. Что еще надо налаживать?
Какое-то время, как он и попросил, я оставалась наверху, затем выбралась на
лестничную площадку, а после — поскольку перепалка, похоже, заняла много
времени — спустилась вниз по лестнице. Дверь в гостиную была приоткрыта, и я
ясно слышала убедительный голос дяди Стини.
— Только через мой труп! — разъяренным тоном объявила тетя Мод, но дядя Стини перебил ее:
— Мод, дорогая, возьмись же за ум! Надвигается война. И если ты веришь
в миротворцев, то я нет, как и Фредди. Чего еще ты ждешь? Денег нет. Фредди
не может присматривать за ней. Я уверен, что ты не заставишь и меня
исполнять эту роль. Бедная маленькая малышка совершенно подавлена. Ей надо
покинуть это место, все забыть.
— Никогда! Только не к этой женщине! Я не позволю, Стини! И никаких
разговоров на эту тему больше не будет, понимаешь? Пусть даже ты вбил это в
свою тупую башку, но больше ничего не будет. Таковой проблемы не существует,
ты ее выдумал. Виктория отправится в Лондон и будет жить со мной.
— В тупую башку? — Дядя Стини вроде стал заводиться. — Я
далеко не тупоголов. Да станет тебе известно: все тщательно продумано! Так
уж вышло, что ты относишься к Констанце с предубеждением, но она — крестная
мать ребенка...
— Крестная мать? Это было ошибкой! Как я и говорила в свое время.
— Как только до нее дошло известие, она сразу же предложила взять
Викторию к себе. Немедленно. Сразу же. Без промедления...
— Ничего подобного сделать ей не удастся, и можешь сообщить ей, Стини,
что я буду ей весьма благодарна, если она ни во что не будет вмешиваться.
Виктория отправится в Лондон со мной!
— А когда начнется война? Что тогда? Ты останешься в Лондоне, не так
ли? Должен сказать, что это не очень умное решение. Кроме того, ты не в
лучшем состоянии, ты уже далеко не молода.
— У меня нет старческого слабоумия, Стини, если у тебя хватит
благородства это признать.
— Америка — сейчас самое подходящее место. Если разразится война,
Виктория будет в безопасности. Ради Бога, Мод, мы же не говорим, что она там
останется на вечные времена — только на время. Ребенку это пойдет на пользу.
Она всегда хотела познакомиться с Констанцей. Ты же помнишь, как она вечно
спрашивала о ней.
— Ты выпил, Стини?
— Нет. Не выпил.
— Да, ты пил. У тебя глаза розовые... Я всегда могу тебя уличить. Когда
ты начинаешь выходить из себя, я сразу же вижу, что ты врешь. Говорить
больше не о чем. Если ты забудешь свои идиотские планы, я забуду, что когда-
то ты предлагал их.
— Забыть я не могу, — резко и сердито ответил дядя Стини. — И
мне придется указать тебе, Мод, что опекунами являемся мы с Фредди, а не ты
— то есть окончательное решение принимать нам.
— Пф-ф-ф! Фредди согласен со мной, не так ли, Фредди?
— Ну, — я услышала, как дядя Фредди тяжело вздохнул: ему никогда
не нравилось выступать в роли арбитра. — Ясно, что в словах Мод есть
определенный смысл. — Он помолчал. — С другой стороны, и Стини
говорит с толком. Я хочу сказать, что, если разразится война, лучше
находиться в Америке. Но по сути, я не думаю, что Констанца...
Вот так это и продолжалось: пререкания, примирения и снова споры.
Отходя ко сну, я не сомневалась, что тетя Мод одержит верх, потому что она,
несмотря на возраст и некоторую рассеянность, обладала неоспоримой волей к
победе, когда ей бросали вызов. Я долго и старательно молилась, чтобы
победила тетя Мод и чтобы я отправилась жить с ней в Лондон. Если она
потерпит поражение, я видела перед собой мрачное будущее. Я отправляюсь в
Нью-Йорк жить со своей крестной Констанцей, как я недавно молилась дважды в
день в течение стольких месяцев. Это стало возможным из-за гибели моих
родителей, но не мои ли каждодневные молитвы привели к их смерти?
О, прошу
тебя, Господи, — взмолилась я той ночью. — Я не хотела этого. Не
поступай так со мной!
Тем же вечером тете Мод пришлось отступить, но не из-за аргументов дяди
Стини, а в силу сердечной слабости. За обедом она стала жаловаться, что ей
колет в правую руку и бегают мурашки; она стала обвинять Стини, что он довел
ее до такого состояния. И вечером, когда она улеглась в постель, ее настиг
второй удар, более серьезный, чем первый, от которого ее парализовало с
правой стороны. Теперь на долгие месяцы она потеряла способность читать и
писать и возиться со мной. В конце концов она оправилась, но приходила в
себя очень медленно, а тем временем дядя Стини убедил ее. Я думаю, что в
глубине души дядя Фредди противился этой идее, но он никогда не осмеливался
противоречить своему младшему брату. Я пыталась убедить обоих дядьев, что
хотела бы остаться в Англии, но дядя Фредди явно боялся спорить с дядей
Стини, а тот вообще отказывался меня слушать: он гнал во весь опор, закусив
удила. И ничто из моих слов не могло заставить его сбросить темп.
— Чушь, Виктория, это наилучший выход. Куча девочек руками и ногами
вцепились бы в такую возможность. Нью-Йорк — о, как тебе понравится в Нью-
Йорке! И Констанца — ты и ее полюбишь, как и я. Она такая интересная, Викки.
Она всюду ездит, она знает всех и вся, и ты будешь прекрасно проводить время
с ней. Вот подожди, увидишь, как она будет возиться с тобой...
— Не думаю, что папа хотел бы меня отпускать. Или мама. Им бы это не
понравилось — и вы сами знаете, дядя Стини.
— Ну, для этого были причины. — Стини отвел глаза и махнул
рукой. — Забудь все, дорогая. Теперь ничего не имеет значения. Все в
прошлом. — Он сделал очередной глоток и, как всегда, проказливо
взглянул на меня. — Как бы там ни было, тут есть и доля неправды. Было
время, когда твой папа очень любил Констанцу...
— Вы уверены, дядя Стини?
— Абсолютно. А она всегда любила его. Так что все в порядке, не так
ли? — Он одарил меня белозубой улыбкой и, прежде чем я придумала, что
ему возразить, сунул мне в рот еще один трюфель.
Я покинула Англию на борту
Иль-де-Франс
18 ноября 1938 года, за месяц до
своего восьмилетия.
Тетя Мод еще не оправилась настолько, чтобы проводить меня на пристань, так
что я попрощалась с ней в Лондоне, в ее некогда знаменитой гостиной,
выходившей окнами на Гайд-парк. До Саутхэмптона я добралась с Дженной — она
должна была отправиться в путешествие со мной, — с двумя дядьями и — по
моей просьбе — вместе со своим другом Францем Якобом.
Все надавали мне подарков в дорогу: дядя Фредди вручил кучу детективных
историй, дядя Стини — орхидею, у которой был какой-то хищный вид, Франц Якоб
подарил мне коробку шоколада. Он сунул мне ее в последний момент, уже около
трапа. Большинство провожающих сошли на набережную; мои дяди стояли на ней;
летели первые охапки конфетти и рвались ленточки.
— Вот, — Франц Якоб вытащил из кармана квадратную коробку. В ней
было, как я потом увидела, восемь восхитительных шоколадок ручной работы —
по одной за каждый год моей жизни. Они были украшены изображениями
аметистовых фиалок и зеленых, как изумруды, дудников. Они были аккуратно,
словно драгоценности, уложены в коробке. Венский шоколад; должно быть, его
специально передали, думаю, от его семьи. Франц Якоб преподнес мне его с
коротким сдержанным поклоном, и длинные волосы опять упали ему на лоб.
Я была тронута его заботой, но попыталась не очень бурно выразить свои
чувства, чтобы не смутить его. Прижимая к себе коробку, я поблагодарила его
и замялась.
— Мне будет не хватать тебя, Франц Якоб, — решилась наконец я.
— Ты не потеряешь меня. Расстояние не мешает чувствовать сердце друга.
Думаю, он заранее подготовил эту маленькую речь, потому что слова звучали
как-то заученно. Мы нерешительно посмотрели друг на друга, а затем, по
английскому обычаю, обменялись рукопожатием.
— Я буду писать тебе каждую неделю, Франц Якоб. И ты пиши тоже, ладно?
Ты дашь мне знать, если тебя пошлют в другое место?
— Конечно, я буду писать. — Он бросил на меня один из своих
взглядов, полных нетерпения. Вытащив из кармана пару коричневых кожаных
перчаток, он натянул их и аккуратно застегнул кнопочки у запястий. — Я
буду писать каждую субботу. И в каждый конверт стану вкладывать
математическую задачу. — Он даже позволил себе улыбнуться. — Я
буду проверять твою успеваемость, ладно?
Думаю, он понял, что я готова заплакать, а слезы всегда заставляли его
теряться. Взревел корабельный ревун, который испугал меня, стоящие рядом со
мной кинули на берег ярко-розовую ленту. Я увидела, как она, взлетев,
распустилась и упала. Когда я повернулась, Франц Якоб уже спускался по
трапу, уходя из моей жизни. Я тогда этого не знала, к счастью, но Франц
Якоб, которому я доверяла больше всего в жизни, не сдержал своего обещания.
Он так ни разу и не написал мне.
Швартовы были отданы, буксирные концы натянулись, мы неторопливо двинулись к
выходу из гавани. Мы с Дженной только стояли у борта, вглядываясь в туманную
пелену дождя, на набережной продолжал играть оркестр, мои дядья махали нам,
неподвижно стоял Франц Якоб: их фигурки становились все меньше и меньше,
пока, как мы ни вглядывались, они не растворились вдали.
Вот что я запомнила в связи с прощанием: Франца Якоба и его обещание,
которого он не сдержал. Я забыла все: путешествие, и никогда не вспоминала
его, океанский лайнер и пейзажи Атлантики, открывавшиеся с его палуб, —
все это ушло; порой я пыталась представить себе город, который ждет меня,
далекий край. Я тогда в первый раз увидела Манхэттен — незнакомую, но
поразительно красивую землю. Над водой клубился туман, зимнее солнце
освещало вавилонское столпотворение небоскребов.
Констанца стояла на пристани. В снах мне часто виделось, что Констанца
встречает меня. Так она встретила меня на самом деле. Она подбежала и
заключила меня в объятия. Ткань ее одежды была мягка. Я ощущала ее духи,
которые были нежными, как зелень свежего папоротника, отдающего лесной
сыростью. На руках у нее были перчатки. Она коснулась ими моего лица. Руки у
нее оказались тонкими и маленькими, почти как у меня. Замша перчаток была
мягкой, словно вторая кожа.
Констанца любила всего касаться. Она гладила мои волосы. Потом улыбнулась,
увидев мою шляпку. Она взяла мое лицо в рамку своих рук. Она внимательно
изучала меня, черточку за черточкой. Бледная кожа, веснушки, растерянные
заплывшие глаза, но почему-то это зрелище обрадовало ее, потому что она
улыбнулась, словно бы узнала меня — хотя это было невозможно. Я, не отрывая
глаз, смотрела на свою крестную мать. Она была блистательна.
— Виктория, — сказала она, держа в ладонях мои руки. —
Виктория, это ты. Добро пожаловать домой.
4
— Это ты.
Мисс Марпрудер сказала мне те же слова, когда тридцать лет спустя встретила
меня на пороге, к которому я явилась без звонка.
— Это ты, — повторила она, и ее лицо сморщилось. Казалось, она
была не в силах выдавить ни слова.
Она даже не добавила:
С возвращением
, а просто стояла, закрывая собой
проход — мисс Марпрудер, которая всегда была так гостеприимна. Мы неловко
мялись на месте, глядя друг на друга, пока ее щеки не стали заплывать
уродливыми пятнами. За ее спиной я видела знакомую гостиную и тот же
продавленный диван. Один покосившийся стул стоял рядом с телевизором; на
экране шла мыльная опера. Я поняла наконец, что мать мисс Марпрудер уже нет
на свете. Пруди жила одна, и я чувствовала запах одиночества — он
просачивался в прихожую.
— Пруди, — начала я, удивленная таким приемом. — Я пыталась
дозвониться. Я не отходила от телефона весь уик-энд... Наконец подумала...
— Я знаю, что ты звонила. Я так и предполагала, что это ты. Поэтому я и
не отвечала.
Я изумленно уставилась на нее. Она даже не сделала попытки скрыть
враждебность, звучащую в голосе.
— Уходи. Я не хочу тебя видеть. Я занята. Я смотрю телевизор.
— Пруди, прошу тебя, подожди. Что случилось?
Она было собралась захлопнуть дверь у меня перед носом, но передумала. К
моему удивл
...Закладка в соц.сетях
