Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...ана. Раскусив маслину, она
поставила бокал на блестящий столик из стекла и хромированного металла и
бросила на мужа холодный взгляд. С извиняющимся видом, что было внове, она
повернулась ко мне, словно я была арбитром по вопросам вкуса, как моя
крестная мать.
— В прошлом году мы останавливались у
Гритти
, Виктория, потому, что у
Даниелли
все было переполнено. Конечно, если бы у нас была возможность
выбора... но мы собрались буквально в последнюю минуту...
Каникулы. Я сразу сжалась. Нельзя забывать, тут меня подстерегала другая
опасность: мой собственный визит в Нью-Йорк. Мне оставалось надеяться, что
Шарлотта забыла эту часть моих россказней, но этого не произошло. Она даже
помнила, что я назвала дату. Когда именно в этом году? По мере того, как шла
неделя за неделей, эти вопросы становились все настойчивее. Шарлотта
вернулась в свою школу с пансионом, но, когда настанут пасхальные каникулы,
приглашения к чаю возобновятся.
Когда точно я собираюсь уезжать? Как решили: я поплыву на
Аквитании
или на
Иль-де-Франс
? Отправляюсь ли я в путешествие одна, или крестная приедет в
Англию и заберет меня? Конечно, я не могу оказаться в Нью-Йорке летом —
никто не приезжает в Нью-Йорк в это время, да и моя крестная предпочитает
отдыхать в Европе.
Весной наступила небольшая передышка, которую обеспечила мне политика:
Австрия была аннексирована Германией, и, хотя я не представляла, что это на
самом деле означает, я видела, что это достаточно серьезно, ибо отец с
матерью вели долгие обеспокоенные разговоры, которые тут же прерывались,
стоило мне очутиться рядом. Даже отец Шарлотты посерьезнел. Им пришлось
отказаться от намерения посетить Германию, что было запланировано на лето:
они решили отправиться в Италию.
— События обретают такой неопределенный характер, — со вздохом
сказала мать Шарлотты. — Интересно, отпустят ли родители тебя одну в
путешествие, Виктория? Представляю, как ты будешь огорчена, если придется
отказаться от поездки, но я могу понять...
— Может, так и придется... отложить, — тихим голосом сказала я.
— Не понимаю, почему. — Шарлотта, которая сидела рядом со мной, в
упор уставилась на меня. — Америка совсем в другой стороне. Уж там-то
ничего не случится.
Я что-то пробормотала — совсем неубедительное, как мне кажется, потому что
заметила, как Шарлотта и ее мать обменялись многозначительными взглядами.
Может быть, Шарлотта поняла, что визит к моей крестной является выдумкой;
конечно, она сразу стала по-другому воспринимать меня, и в ее выражении
появился намек на давнее высокомерие. Скорее всего, я перестала ей
нравиться. Я сожалела о своем вранье, в то же время тщетно стараясь вернуть
себе ее уважение. Я знала, что нужно делать, когда ты не можешь достичь
своей цели: молиться, так учила меня мать. В течение долгих лет после
свадьбы у моих родителей не было детей. Моя мать неустанно возносила моления
о ребенке, и наконец-то ее молитвы были услышаны.
— Папа тоже молился об этом? — хотела я знать, но мать только
хмурилась.
— Предполагаю, что да, Викки. По-своему. Всегда помни — важно молиться
не только о себе. Ты не должна относиться к Богу, как к Санта-Клаусу, и
просить его об изобилии подарков. Но если ты будешь просить у него хорошие
вещи, правильные и достойные, тогда Бог прислушается к тебе. Он не всегда
может удовлетворить твои пожелания или же... — Она помолчала. —
Или же Он может удовлетворить их неожиданным образом, но Он слышит тебя,
Викки. Я верю в это.
Было ли мое желание посетить свою крестную той достойной вещью, о которой я
могла просить Бога? Какое-то время я взвешивала все
за
и
против
; наконец
решила, что это достойная просьба. Меня учили аккуратности, и я столь же
методично подошла к этой проблеме. Я молилась каждый вечер и каждое утро. Я
молилась по воскресеньям, когда ходила в церковь. Раз в неделю я покупала
свечку за пенни и зажигала ее, чтобы моя молитва обрела крылья. Я вежливо
настаивала на своей просьбе: пожалуйста — Боженька — если — ты — считаешь —
что — просьба — хорошая — позволь — мне — поехать — в — Нью — Йорк — и —
остаться — с — Констанцей — если — на — то — будет — твоя — воля — благодарю
— тебя — аминь.
Я молилась дважды в день в течение трех месяцев. И в конце этого срока,
когда лето в Винтеркомбе стояло в самом разгаре, мое желание было
удовлетворено. Мне стоило более внимательно прислушиваться к словам моей
матери, может, потому, что оно было удовлетворено самым неожиданным образом.
До того, как это случилось, я вовсю наслаждалась летом. Я помню, что дни
были солнечными и теплыми, но меня не покидало ощущение, что мир, затаив
дыхание, чего-то ждет. Все вокруг было исполнено какого-то странного
спокойствия. Где-то за границами этого безопасного мира что-то происходило,
и порой мне начинало казаться, что я слышу далекие отзвуки — тихие и
рокочущие, словно работает какая-то невидимая машина, мощь которой постоянно
усиливается.
Через много лет мне стало понятно, что тот сиротский приют, который отнимал
столько времени у моей матери и так ощутимо сказывался на средствах,
выделяемых отцом, поддерживал связь со своим собратом в Европе. Тем летом
мать отвела меня в сторону и объяснила, что планы изменились: она с отцом в
июле и августе должны отправиться в Европу и заниматься судьбой сирот. Я
удивилась, но не очень. Мать раз или два предпринимала такие путешествия в
прошлом, обычно в обществе своей ближайшей подруги Винифред Хантер-Кут,
которую она знала еще с времен первой войны. На этот раз, объяснила она,
отец решил отправиться вместе с ними, потому что они не только собираются,
как обычно, посещать европейские сиротские приюты, но и должны увидеться с
друзьями в Германии, которые помогут им доставить некоторых детишек в
Англию. На какое-то время, растолковала она, этим детям будет безопаснее
находиться здесь, чем в своей родной стране. Необязательно, что они будут
сиротами, осторожно намекнула она, скорее всего, правильнее считать их
беженцами. Не всегда получается убедить власти выпустить их, вот почему с
ней и Винифред отправляется отец — он бегло говорит по-немецки...
И тут, что было для нее совершенно не характерно, мать запнулась, и я
поняла, что она о чем-то умалчивает, что-то утаивает от меня.
— Эти дети... родители потеряли их? — спросила я, и мать
улыбнулась.
— Нет, просто им приходится расстаться на некоторое время. Просто так
надо. Нас долго не будет дома, но ведь я не потеряю тебя? Ты будешь писать,
Викки?
И я в самом деле писала каждый день, собирая письма воедино, так что
получалось что-то вроде дневника, и ежедневно отсылала их по разным почтовым
адресам. Сначала для меня было непривычно проводить лето в Винтеркомбе без
родителей, но довольно быстро я привыкла к странной пустоте дома. Случались
и развлечения. Заезжала и оставалась тетя Мод, каждый раз прихватывая с
собой пачку новых романов в ярких обложках. Она несколько похудела, потому
что перенесла в прошлую Пасху легкий удар, но ее любовь к сочинениям не
уменьшилась. В сопровождении своих гончих являлся дядя Фредди. Они
совершенно
выдохлись
, насколько я понимала, потому что дядя Фредди больше
не упоминал Ирландские дерби. На месте были Дженна и Вильям, а Шарлотта
пребывала на безопасном расстоянии у
Даниелли
, так что какое-то время не
нужно было ломать себе голову, что бы такое еще придумать. Лето стояло в
разгаре, мне все нравилось, хотя рядом не было родителей. И что лучше всего,
я обрела нового друга.
Его звали Франц Якоб, ему исполнилось десять лет, он был немцем, и он был
евреем. Он прибыл в первой партии детей-сирот и входил в небольшую группу из
пяти или шести немецких мальчиков, которые держались слегка в стороне от
английских ребятишек, которые каждое лето регулярно бывали в Винтеркомбе.
Скорее всего мои родители знали его семью, которая оставалась в Германии, но
каковы бы ни были причины — может, просто потому, что он пользовался
известностью как очень умный мальчик, — Франц Якоб держался в стороне
от всех прочих. Он жил вместе с другими ребятами в спальном корпусе, который
много лет назад был возведен на месте старой красильни и прачечной. Его
приглашали, как и всех прочих, принимать участие в играх в крикет и в
теннис, заставляли плавать и играть на свежем воздухе. Но, кроме того,
каждое утро он являлся к нам домой, чтобы присоединиться ко мне за уроками.
Поскольку мама уехала, за ними следил мистер Бердсинг, уделяя особое
внимание тому, в чем он был силен: истории, математике и здравомыслящей
героической английской поэзии. Я не очень успевала по этим предметам и,
оглядываясь назад, уверена, что мистеру Бердсингу было утомительно обучать
меня, хотя, надо признать, он искусно скрывал свое нетерпение. Но с того
дня, когда в моих занятиях стал принимать участие Франц Якоб, мистер
Бердсинг будто расцвел.
Я отчаянно сражалась с многочисленными уравнениями, шаг за шагом продвигаясь
вперед. Франц Якоб, чьи познания в английском были ограничены, предоставил
мистеру Бердсингу возможность попрактиковаться в немецком, что сразу же
вызвало у того прилив воодушевления. Во второй раз он пришел в восторг от
его способностей в математике. Я помню, они сразу же начали со сложных
уравнений: учебник был раскрыт, и Франц Якоб склонился над столом. Ярко
светило солнце, в комнате было жарко, и я слышала, как скребет его перышко.
Пока я складывала две суммы, Франц Якоб сделал все упражнение. Он преподнес
его мистеру Бердсингу с легким поклоном, положив перед ним страницы. Мистер
Бердсинг просмотрел их. Он кивал, щелкал языком, восторженно хмыкал. Сначала
он был удивлен, а потом его лицо порозовело, что было признаком восхищения.
С этого момента мистер Бердсинг словно заново родился: он влетал в комнату
для занятий с энергией, которая чувствовалась в каждом его движении. В
первый раз я увидела отблеск того человека, которым он должен был стать —
одаренного математика из Оксфорда, который по настоянию своего отца бросил
академическую карьеру, чтобы принять обет святости.
На меня теперь почти не обращали внимания, и я ничего не имела против.
Мистер Бердсинг мог дать мне учить поэму или заставить выписывать самые
важные даты Реформации, но, хотя он был неизменно добр ко мне, огонька в его
глазах не было, когда он выслушивал стихотворные строчки или перечень дат.
Пламя его души теперь предназначалось только Францу Якобу. Они углублялись в
вычисления, и мистер Бердсинг только потирал руки, раскрывая учебник.
Франц Якоб был ярким исключением, чего не могла не видеть даже я. Он не
походил ни на одного из тех мальчиков, кого я раньше встречала.
Внешне он был невысок и хрупкого телосложения, но жилист и мускулист, что
заставляло более рослых английских ребят остерегаться связываться с ним. У
него было худое сосредоточенное лицо, карие глаза и тонкие темные волосы,
которые, коротко подстриженные сзади, оставались длинными спереди, так что
часто падали ему на глаза, и он нетерпеливым жестом отбрасывал их. Улыбался
он редко, и в глазах его постоянно стояло выражение, которое мне не
доводилось видеть и которого я так и не смогла понять, выражение,
свойственное тем жителям Европы, чьи семьи неоднократно подвергались
преследованиям в прошлом и могут пострадать снова; эти глаза не верили, что
человек может быть счастлив. Он был по-старомодному вежлив и серьезен, но и
одинок. Я тоже была одинока, потому что рядом не было папы и мамы; думаю,
что тоже была очень серьезна и столь же старомодна: мне приходилось
придерживаться образа жизни и образцов поведения, которые уже отмирали. И не
стоит удивляться, что мы стали друзьями.
Все лето мы были неразлучны. Вечерами, когда он возвращался в спальный
корпус к другим ребятам, мы из окон перемигивались фонариками по азбуке
Морзе. Днем, по окончании уроков, он нередко оставался со мной в доме. Он
стал просто любимчиком моей тети Мод, чей немецкий был ужасен, но достаточно
выразителен. Тетя Мод просто бомбардировала его историями о кайзере
Вильгельме, которого знала, но не любила. Она испытывала искреннее
удовольствие, объясняя Францу, что можно есть и чего нельзя.
— Свинину для Франца Якоба не жарить, Вильям, — могла громогласно
оповестить она. — Не сомневаюсь, что я просила подать лососину. Ах да,
вот она! Итак, Франц Якоб, ты можешь совершенно спокойно есть ее — я сама
ходила на кухню и проверяла, как ее готовят, а я-то все знаю о таких вещах!
Я тебе рассказывала о своем друге Монтегю? Да, конечно, рассказывала. Так
вот, понимаешь, Монтегю не был таким уж требовательным, но все равно каждый
раз я неизменно проверяла, чтобы в моем доме ему не подавали бекон. Что же
до сосисок, я изгнала их с обеденного стола. Никогда не знаешь, из чего их
делают.
Мой дядя Фредди тоже привязался к нему, особенно когда выяснил, что Франц
Якоб любит собак и более чем охотно возится с гончими. Дядя Фредди был во
власти нового проекта, нового
энтузиазма
, который заставлял его проводить
долгие часы в библиотеке с блокнотом, хотя пока он отказывался объяснить, в
чем была суть дела. Человек довольно грузный, избегавший любых прогулок,
дядя Фредди с удовольствием предпочитал оставаться в библиотеке, доверяя
заботу о гончих Францу Якобу и мне.
Похоже, мы с ним бродили едва ли не все лето: мы добирались до озера и
гуляли вдоль речки; излазали все полуразрушенные дома в деревне; гуляли
вдоль поля с кукурузой, остовы которой кололи ноги, и вдоль стены,
ограничивающей владения моего отца.
Мы гуляли и разговаривали. Я учила Франца Якоба английскому, он меня —
немецкому. Он рассказывал мне о своем отце, который был профессором
университета, но в прошлом году его освободили от должности. Он описывал
мать, своих двоих старших братьев и троих младших сестер. Никому из членов
его семьи не удалось пережить надвигающуюся войну. И хотя тогда мы еще не
знали об этом, лишь значительно позже я поняла, что Франц Якоб догадывался
об ожидавшей их судьбе, ибо, когда он рассказывал о них, глаза его
оставались печальными. Они были устремлены вдаль, за горизонт, полные еще не
пришедшей болью, которую он тем не менее предчувствовал.
У меня никогда не было доверенных подружек, хотя по натуре я не была
скрытной. Мы бродили по Винтеркомбу, и я обо всем рассказывала Францу Якобу.
Я поведала ему о доме и как он жрет деньги. Я рассказала ему о начинаниях
дяди Фредди и как они выдохлись. Я сообщила ему о загадочном желании дяди
Стини быть
самым ухоженным мальчиком в мире
, и о тете Мод, и о нефритовом
платье, которое мне так и не подошло. Я объяснила ему, как ужасно родиться с
веснушками и вьющимися рыжими волосами.
Франц Якоб, который гораздо лучше меня знал, что такое настоящее несчастье,
терпеливо слушал меня. Приободрившись, я рассказала ему еще более ужасные
вещи. Я поведала ему о Шарлотте, о моей крестной матери Констанце и о своем
убийственном вранье. Я сообщала ему о молитвах, которые продолжала возносить
каждое утро и каждый вечер. Я затаила дыхание, поскольку испытывала
преклонение перед Францем Якобом и была готова к тому, что он осудит меня.
Но случилось так, что он просто пожал плечами:
— Чего ради тебе беспокоиться? Эта девчонка просто дура, а твои
родители хорошие люди.
Он не собирался меня утешать, собаки прибежали на свист, и мы двинулись
дальше. Именно в тот день, когда мы вернулись в дом, Франц Якоб,
рассуждавший о математике, которую, по его словам, он любил за точность и
определенность, свойственную и хорошей музыке, внезапно остановился на
ступеньках террасы. Сверху вниз он уставился мне в лицо с таким напряженным
выражением, словно видел меня в первый раз.
— Ты знаешь, сколько у тебя вообще веснушек? — наконец сказал он,
спускаясь ко мне.
— Сколько? — Я вспоминаю, что подумала тогда, как жестоко с его
стороны считать их.
— Семьдесят две. И знаешь, что еще?
— Что?
— Я их даже не замечаю. С ними все в порядке.
— Правда?
— Nat?rlich.
Он бросил на меня нетерпеливый взгляд, словно я никак не могла понять его,
как бывало, когда мы сидели за уроками. Затем он взбежал по ступенькам в
сопровождении собак, оставив меня внизу, залитую пунцовой краской и
обрадованную.
3
Тот самый день пришел много недель спустя, в самом конце августа. До самого
его завершения я не догадывалась, что это был особый день.
В это утро, впервые за три месяца, я решила не возносить молитвы о Нью-Йорке
и моей крестной матери Констанце. Я стала понимать всю глупость своих
выдумок и невозможность продолжения их, когда Шарлотта вернется из Италии.
Безжалостная реплика Франца Якоба в адрес Шарлотты:
Эта девчонка просто
дура
— придала мне силы. Чего ради я должна беспокоиться о том, что
подумает Шарлотта? Я не любила ее и не восхищалась ею; она могла считать мою
семью скучной и бедной, но Франц Якоб, у которого было куда больше прав
судить, считал Винтеркомб прекрасным местом, просто волшебным — и он знал,
что мои родители хорошие люди.
Бросив молитвы, я почувствовала облегчение и, как ни странно, свободу. Даже
мои уроки с мистером Бердсингом пошли лучше, чем раньше. Скоро, намекнул он,
мы можем перейти и к алгебре.
После ленча мы с Францем Якобом, взяв собак, отправились на прогулку.
Как обычно, мы спустились по тропке к озеру и остановились посмотреть на
черных лебедей, после чего, что было несколько необычно, мы пошли по
направлению к лесу. Франц Якоб почему-то не любил его чащу, хотя она
нравилась мне во все времена года и особенно летом, поскольку тут было
тенисто и прохладно.
Стоял очень жаркий день; Франц Якоб ответил на мое предложение привычным
пожатием плеч и согласился. Мы могли пройти вдоль опушки и выйти на тропку,
ведущую в деревню. Но собаки взяли какой-то след и умчались, а нам пришлось
последовать за ними, окликая и высвистывая их, углубляясь дальше в лес, где
тропка становилась все уже и незаметнее. Мы миновали то место, где когда-то
располагалась фазанья ферма моего дедушки, и, пройдя ее, оказались в
зарослях ежевики. Я немного опередила Франца Якоба; я слышала, как собаки
проламываются сквозь подлесок, и видела перед собой залитую солнцем полянку,
где порой гуляла с Дженной.
— Они там, Франц. Идем, — позвала я его.
Я слышала, как он было приостановился, а потом шорох травы и треск веточек,
когда последовал за мной. Но, только когда он вышел на полянку и на его лицо
упал солнечный свет, я поняла — что-то не так. Франц Якоб всегда отличался
бледностью, но теперь с лица у него схлынули все краски, на лбу выступили
капельки пота. Хотя было тепло и солнечно, он ежился и его била дрожь.
— Уходим. Уходим. — Он потянул меня за рукав. — Уходим
отсюда!
— Франц, в чем дело?
— Призрак! — Из-за плеча он глядел на деревья и кустарник. —
Призрак. Ich spure sie. Sie sind hier. Est ist ?bel hier. Скорее бежим
отсюда!
Страхи быстро дают о себе знать. Я не понимала поток немецких слов, но
догадалась об их смысле по выражению глаз Франца Якоба. Секундой позже я
тоже оказалась перепугана: знакомое приятное местечко вдруг исполнилось
зловещих теней. Франц Якоб схватил меня за руку, и мы оба кинулись бежать,
все быстрее и быстрее, оскальзываясь на мху и перепрыгивая через корни. Мы
не останавливались, пока не вылетели из леса и не добрались до лужайки перед
домом.
— Что-то произошло, — сказал Франц Якоб. Он стоял, вглядываясь в
травянистые прогалины между деревьями, среди которых мелькали только что
выскочившие из подлеска две гончие.
— В том лесу? — Я замялась. — Ничего. Кажется, там был когда-
то несчастный случай. Но ужасно давно. Никто его и не вспоминает.
— Там что-то есть. — Франца Якоба продолжало колотить. — Я
чувствовал. Ich konnte es riechen.
— Что? Что? Не понимаю. Что ты говоришь?
Собаки уже были рядом с нами. Франц Якоб нагнулся к ним. Они, должно быть,
затравили кролика или зайца, потому что, когда он выпрямился, я увидела их
окровавленные морды и кровь на руках Франца Якоба.
— Я говорю, что ощущаю эти запахи. — Он посмотрел на меня своими
широко раскрытыми глазами. — Я их чувствую.
Он развел руки, и я тупо уставилась на него.
— Кровь? Ты хочешь сказать, что чувствуешь запах крови?
— Нет. Нет. Ты глупая маленькая английская девочка, и ты ничего не
понимаешь. — Он отвернулся от меня. — Ich konnte den Krieg
riechen.
На этот раз я поняла. Я поняла, что он считает меня глупой англичанкой, и на
глаза у меня навернулись слезы. Я была обижена и, поскольку мне нанесли
обиду, вышла из себя. Я топнула ногой.
— Я-то поняла. Еще как! И вовсе не я глупая, а ты. Ты себе все
навоображал. Ты не можешь чувствовать, как пахнет война. Откуда ты в лесу
мог почувствовать ее запах?
Я выкрикнула свой вопрос и еще раз с вызовом произнесла его. Франц Якоб
повернулся ко мне спиной. Он двинулся уходить, и, даже когда я побежала за
ним и, схватив за рукав, в третий раз задала вопрос, Франц Якоб ничего не
ответил.
Этим вечером у нас собрались гости. Вечеринка оказалась импровизированной,
организованной тетей Мод, которая жаловалась, что весь день сидит одна. Тетя
Мод по-своему тоже видела призраки, но в ее глазах они представали видениями
былой славы Винтеркомба, печальными воспоминаниями о приемах, которые здесь
давались.
— Всегда было полно людей, — грустно сказала она за обедом,
окидывая взглядом длинный стол. — И посмотрите, в кого мы превратились.
Жмемся друг к другу, как четыре горошины в стручке. Всего четверо, а я
помню, когда за этим столом рассаживались человек сорок. Были танцы, играли
в бридж, мужчины — в бильярд, звучала музыка, и лилось шампанское! За спиной
у каждого гостя стояло по официанту!.. А что сейчас? У нас остался только
Вильям, ботинки которого скрипят на каждом шагу. Фредди, ты должен
поговорить с ним.
Вильям, который стоял в трех футах от тети Мод, когда она произносила эти
слова, продолжал смотреть прямо перед собой, поскольку он хорошо относился к
тете Мод, привык к ее манере высказываться, да и вообще, как вымуштрованный
дворецкий, предпочитал быть глухим и немым.
Дядя Фредди побагровел и, чтобы избавиться от неловкости, взял вторую порцию
пудинга с почками. Возможно, именно дядя Фредди предложил после обеда
потанцевать. Тетя Мод заметно оживилась и проявила недюжинную энергию. Нет,
объявила она, гостиная, где придется скатывать ковер, для танцев не годится;
только в бальном зале, и больше нигде. Насколько мне было известно, зал для
танцев никогда не использовался. Он располагался в дальнем конце здания, в
пристройке, возведенной дедушкой, и представлял собой огромное, как пещера,
помещение, выкрашенное светлой бронзовой краской.
Дядя Фредди и Франц Якоб занялись делом. С помощью стремянки, доставленной
Вильямом, они ввинтили лампочки, принесли граммофон моей матери. Когда
загорелись канделябры, зал ожил. Мы с Францем Якобом заглянули в помещение
для оркестра. Оно находилось ниже уровня пола, как в театре, и ограждавшие
его перильца были украшены блестящими херувимами.
— До чего прекрасный вечер! — Тетя Мод, вероятно, вспомнила такой
же или другие вечера из отдаленного прошлого. Она открыла створки высоких
окон и распахнула их. В зал хлынул свежий теплый воздух, и, привлеченные
светом, закружились несколько мотыльков.
— Когда в последний раз использовался этот зал, Фредди? — спросила
тетя Мод, и со своего насеста в оркестре я увидела, что дядя Фредди помедлил
с ответом.
— Я не очень помню... — начал он, и тетя Мод бросила на него
презрительный взгляд.
— Ты прекрасно помнишь, Фредди, как и я, бал Констанцы. Ее первый выход
в свет. На ней было ужасно вульгарное платье. Фредди, заведи граммофон.
В собрании пластинок моей матери дяде Фредди удалось обнаружить две
приличные пластинки с танцевальной музыкой, на обеих были записи венских
вальсов.
Под звуки
Голубого Дуная
на середину зала вышли тетя Мод и дядя Фредди;
тетя Мод держалась прямо, с королевской надменностью, а у дяди Фредди тут же
сбилось дыхание.
Затем настал черед тети Мод и Франца Якоба. Как и все, что он делал,
танцевал Франц
...Закладка в соц.сетях
