Жанр: Любовные романы
Темный ангел
... Его плоть буквально врезалась в Гвен: никогда
раньше он этого не делал, и Гвен даже не представляла себе, что такое
возможно; ее пронзила резкая боль. Наполовину он уже был в ней; Гвен
вскрикнула. Теперь он весь погрузился в нее: Гвен вскрикнула второй раз.
Испытывая удовлетворение, Шоукросс заткнул ей рот ладонью. Гвен извивалась
под ним. Все... кончилось.
Когда он наконец оторвался от нее, испытывая отвращение и к Гвен, и к сексу,
Шоукросс понял, что сделал ошибку. Уже было двадцать минут пятого, и у него
оставалось только десять минут, в течение которых он должен был успокоить
Гвен и помочь ей одеться; он догадывался, что времени может не хватить.
Отворачивая лицо, он развязал ленточки. Ничего другого теперь не остается:
ему придется исполнить роль пылкого любовника. Так он и поступил, но его
поведение не оказало никакого эффекта. Гвен трясло; лицо ее, залитое
слезами, пошло пятнами; она даже не смотрела на него. Похоже, она не слышала
лживых слов, которыми он старался успокоить ее; похоже, она не понимала его,
когда он убеждал ее поторопиться.
— Моя дорогая, разреши мне помочь тебе. Быстрее. Мы должны поспешить.
Приведи в порядок волосы... и лицо. Ты должна умыть его. Гвен, да соберись
же. Уже поздно. Гости ждут...
Гвен медленно подняла голову.
— Ты не должен был так поступать, — убитым голосом сказала
она. — Ты не должен был так поступать, Эдди. Ты унизил меня.
— Моя несравненная, я понимаю. Я не хотел... так получилось... в минуту
крайнего возбуждения. Я так хотел тебя... Гвен, порой любовники так
делают... мужчины и женщины... они могут себе позволить. Помнишь, я говорил,
что есть многое другое, чего ты никогда не знала и не делала. Как раз вот
это. Никакой разницы. Я знаю, ты обиделась; но ты должна понимать, Гвен, нет
ничего запретного. Пусть даже порой больно. Желания мужчины отличаются от
женских, ты же это знаешь. А теперь, слушай, просто встань... и пройдись
немного. Гвен, попробуй...
— Это было неправильно, Эдди. Безнравственно. — Гвен закрыла лицо
руками.
К разочарованию и раздражению Шоукросса, она снова залилась слезами. Будь у
него побольше времени, он мог бы рискнуть проявить холодность: по опыту он
знал, что ничто не приводит Гвен в себя быстрее, чем опасение оскорбить его.
Решающим оружием был страх потерять его, но теперь Шоукросс медлил пускать
его в ход. Пока он размышлял, Гвен встала, собрала одежду и двинулась из
комнаты.
Шоукросс схватил ее за руку. Делать нечего, придется произносить все эти
слова: иного пути не было. Он вперился в Гвен взглядом, в котором пылала
страсть. Ломающимся голосом, полным страдания, он сказал:
— Гвен. Я люблю тебя. И потому, что я преисполнен любви к тебе, не
стоит осуждать, что бы мы ни делали.
Это, к его облегчению, подействовало. Всхлипывания стихли; Гвен замерла.
Опустив руки, она посмотрела на него. Никогда раньше Шоукросс такого не
говорил.
Хорошо, что у меня кое-что оставалось в запасе
, — подумал
он. Он ждал, что Гвен бросится в его объятия, потом все пойдет куда легче.
Но Гвен не растаяла, она просто долго и неотрывно смотрела на него, а затем
ровным голосом, который категорически не нравился Шоукроссу, сказала:
— Так ли, Эдди? Я сомневаюсь.
Затем, к его несказанному удивлению, она легко поднялась. Отвернувшись, она
одевалась, двигаясь спокойно и довольно быстро: весь ряд из тридцати пуговиц
— каждая попала на место, в свою петельку, после чего она затянула корсаж и
расправила воротник.
— Теперь я должна вернуться в свою комнату, Эдди. Увидимся внизу...
Шоукроссу явно не нравился тон ее голоса: Гвен и говорила, и двигалась
словно во сне. Он догнал ее у двери и придержал за руку. Теперь им овладели
опасения; эта новая Гвен, изменившаяся Гвен, производила впечатление, что
она способна на любое. Она может решить покончить с их романом; она может
пойти даже на то, чтобы во всем признаться мужу. Шоукросс был готов на что
угодно, лишь бы избежать такого исхода. Перед его глазами возник образ
Дентона Кавендиша с хлыстом в руке. Он страстно обнял Гвен.
— Моя обожаемая. Скажи, что ты не сердишься на меня. Скажи, что ты не
изменила отношения ко мне. Гвен, прошу тебя, ты должна дать мне возможность
объясниться...
— Я должна идти к гостям.
— Сейчас да, но чуть позже, Гвен, этим вечером... Нам следует
встретиться. Обещай мне, моя дорогая. Поклянись, что ты это сделаешь. После
обеда, после кометы у нас будет возможность остаться наедине. Ты знаешь, что
мы сможем, ты сама говорила. Я приду к тебе в комнату...
— Нет, Эдди.
— Тогда здесь... нет, не здесь... — Заметив выражение ее лица,
Эдди быстро сменил тему: — Ну, тогда в лесу. На нашем месте. На нашем
излюбленном месте. Мы сможем ускользнуть по отдельности и встретиться там. В
полночь под звездами... Дорогая моя, скажи, что ты придешь. Я хочу держать
тебя в своих объятиях. Я хочу смотреть на тебя. Преклоняться перед тобой.
Обожать. Гвен, умоляю. Скажи, что придешь!..
Ответом ему было молчание. Гвен открыла двери, выглянула и, убедившись, что
коридор пуст, повернулась к нему.
— Очень хорошо. Обещаю, — спокойно сказала она.
Оставшись один, Шоукросс облегченно вздохнул. Скоро и ему придется идти к
гостям, но первым делом следует умыться.
Он отдернул занавес в дверях. И заднее помещение, и ванная были пусты. И все
же что-то не так: служебная дверь чуть приотворена. Он закрывал ее... уверен
ли он в этом? Теперь она была чуть приоткрыта; даже когда он посмотрел на
нее, она еще покачивалась на петлях, но тут же захлопнулась, словно от
сквозняка.
Вероятно, он не закрыл ее, что было беспечностью с его стороны. Почувствовав
прилив тревоги, Шоукросс пересек комнату, распахнул двери и выглянул.
Он сразу же почувствовал себя сущим идиотом: там никого не было и, конечно
же, не могло быть. И на площадке, и на лестничном марше. Никаких оснований
для тревоги.
Шоукросс вернулся в ванную, пустил струю чистой воды и вдохнул аромат
гвоздичного мыла; затем он слегка напомадил бородку — Шоукросс гордился ее
аккуратной формой; причесал волосы и освежил воротничок. Через несколько
минут он будет готов.
Внизу на террасе стало зябко. Поддувал ветерок, и миссис Фитч-Тенч пила чай,
натянув на руки перчатки-митенки; плечи у нее были закутаны в две шали, а
колени укрыты пледом. Эдди Шоукросс с книгой под мышкой пересек террасу,
чтобы присоединиться к группе гостей. Уже все собрались: Дентон, Мод,
которая разливала чай, — Гвен еще не появилась; супруги Хьюард-Вест,
Джарвис, который на этот раз тщательнее выбрал галстук; Джейн Канингхэм,
трое старших сыновей и Стини.
С появлением Шоукросса —
О, прошу прощения, я так зачитался, что совсем
забыл о времени
— из-за угла выдвинулась какая-то тень, и за спиной отца
пристроилась Констанца. Шоукросс с раздражением посмотрел на нее.
— А, вот и ты, маленький Альбатрос, — небрежно сказал он,
устраиваясь на свободном стуле. — Лети же куда-нибудь, будь хорошей
девочкой. Только не висни на мне.
Констанца отступила на несколько футов; несколько улыбок встретили это
замечание, но их было не так много. Шоукросс принял предложенную ему чашку
чая; горничная положила рядом с ним салфетку в серебряном кольце, тарелочку
с серебряным ножом и предложила сандвич. Шоукросс заколебался — у него
решительно не было аппетита — и потерял нить разговора, в который ему не
удалось включиться. Когда наконец в беседе возникла пауза, он восхитительно
небрежным тоном спросил:
— А где же хозяйка дома? Неужели она бросила нас?
— Предполагаю, что отдыхает!
Ответил ему Окленд, Мод поддержала его каким-то замечанием, а Констанца, ко
всеобщему удивлению, возразила им.
— Ничего подобного, — четко сказала она. — Я только что
видела ее на лестнице.
— Мама поднималась ко мне, — вмешался Стини. — Она сказала,
что уснула и забыла о времени. А теперь она переодевается.
И действительно, выяснилось, что Стини был прав, ибо тут же появилась Гвен,
отдохнувшая, спокойная и еще более обаятельная, чем обычно. Она только что
причесала волосы и заколола их серебряными гребнями с черепаховыми
накладками в высокую прическу; на ней было новое платье с кремовыми
брюссельскими кружевами, которые шуршали, когда она двигалась.
Мужчины поднялись, улыбнувшись. Гвен попросила их занять свои места. Сама
она устроилась рядом с Мод и взяла чашку чая.
— Вы должны простить меня, — обратилась она к окружающим. — Я
буквально провалилась в сон! А теперь вы все должны рассказать мне, как вы
провели день. Мод, ты написала письма? Миссис Хьюард-Вест, вы нашли тропку к
озеру? Вы должны были там видеть лебедей. Разве они не прелестны? Дентон,
дорогой мой, ты оправился от своего приступа мрачности?
Последние слова были сказаны с подчеркнутой нежностью: задавая вопрос, Гвен
забрала в ладони руку мужа. Она кокетливо улыбалась. Дентон потрепал ее по
руке, погладил и хрипло сказал:
— Совершенно оправился, моя дорогая. Полностью пришел в себя. Я должен
принести вам свои извинения. Всем и каждому. Надеюсь, вы простите меня. Я
был в таком состоянии... Ну вы знаете, как это бывает. Так переволновался
из-за этих чер... этих фазанов.
Раздался гул голосов, полных снисходительности; Мод засмеялась; Мальчик
залился пунцовой краской; Эдди Шоукросс отвел глаза. До этой минуты ему не
приходило в голову, что дурочка Гвен может оказаться такой неподражаемой
актрисой. Открытие отнюдь не обрадовало его; не доставило удовольствия и
зрелище общения Гвен с мужем.
Шоукросс вспомнил сцену, которая состоялась полчаса тому назад. Может, он
недооценил Гвен? Может, она обвела его вокруг пальца, вырвав эти ужасные,
унизительные и совершенно лишние признания? Шоукросс и без того часто впадал
в плохое настроение после общения с женщиной: за сексуальным актом, как он
выяснил, следовала мрачность и разливавшаяся в душе желчность. И теперь
настроение у него отнюдь не улучшилось, причиной чему была то ли уверенность
Гвен, то ли тот факт... неопровержимый факт, что, как это часто бывало в
Винтеркомбе, его присутствия просто не замечали.
Гости оживленно болтали между собой. Они обсуждали поступки общих друзей, и
даже Джарвис включился в эту болтовню — Джарвис, приглашенный по его,
Шоукросса, настоянию, чтобы он не был тут единственным отщепенцем! Шоукросс
переводил взгляд с одного лица на другое. Как он их всех ненавидит! Как он
презирает их всех, с их бессмысленной болтовней, с их неиссякаемыми
доходами, с их спокойной уверенностью, что им никогда не придется
зарабатывать себе на жизнь поденным трудом. У них были деньги; у Шоукросса
таковых не было. Они были хозяевами жизни, а Шоукросс относился к тем, кому
они оказывали покровительство. Он знал, что выше их во всех смыслах; тем не
менее они смотрели на него сверху вниз, и он это чувствовал. Его остротам
они улыбались лишь из вежливости — а он мечет бисер перед свиньями. Они даже
изображали внимание, слушая его повествования о литературной жизни Лондона,
но Шоукросс понимал, что его истории никого не занимают. Они не знали, что
такое быть несостоятельным должником, как наскребать себе на жизнь, выжимая
из себя страницы книг, сочиняя статьи. Им не приходилось пресмыкаться перед
этими ничтожествами — литературными редакторами, которых Шоукросс презирал
до глубины души, потому что знал, что куда лучше мог бы справиться с их
работой, если бы только ему предложили. Им не приходилось завоевывать себе
репутацию в мире, где неподдельный талант и одаренность постоянно уступали
требованиям моды.
Шоукросс знал уровень своего творчества; он знал, сколько пота он пролил над
своими тремя романами — это были настоящие романы, ибо Шоукросс мог насыщать
жизнью слова, как бы это ни было трудно. Правда, критики придерживались
другой точки зрения, но Шоукросс презирал критиков — все они продажные
шавки. Но была главная причина: Эдди Шоукросс — выходец из другого мира, чем
эти самодовольные болваны, и пропасть, что зияет между ними, пересечь
невозможно — разве что в постели, где он чувствует себя хозяином положения.
Он вглядывался в лица окружающих и чувствовал, как в душе нарастает знакомый
прилив едкого раздражения. Он испытывал желание унизить их. Ему захотелось
выложить им прямо в физиономии, что они собой представляют: дегенераты,
обыватели и паразиты.
Он обвел взглядом оживленный круг гостей: Дентон, этот рогоносец; толстый
глупый Фредди; Мальчик, который, несмотря на свое приятное имя, никак не
может повзрослеть и остается нудным непроходимым болваном; сестричка Мод со
своим распутным князьком и со своими драгоценностями; Джейн Канингхэм,
которой явно уготована судьба старой девы; Окленд Кавендиш, которого
Шоукросс ненавидел больше всего, ибо Окленд был умен, холоден и
сообразителен, и он был единственным среди всех, кто и не собирался скрывать
своего презрения.
Да, он испытывает желание унизить всех собравшихся, но у него хватит
благоразумия не делать этого. Придет время, сказал себе Шоукросс, а пока
можно использовать их поместья, их беспечность, их богатство, их приемы и
даже их покровительство. С мстительным чувством, захватившим его с головой,
Шоукросс разглядывал собравшихся; он яростно вцепился зубами в сандвич с
сыром, отвел глаза в сторону и уловил взгляд своей дочери Констанцы. Как и
обычно, она наблюдала за ним. Она сидела рядом со Стини, кроша в пальцах
пирожное. На Стини были чистенькие вельветовые бриджи; Констанца, как
отметил Шоукросс, была вся испачкана. Волосы у нее сбились; платье,
разорвавшееся по шву, было в пятнах грязи; она не помыла руки, и Шоукроссу
бросилось в глаза, что под ногтями у нее залегли черные каемки.
Он не выдержал; если он не может выдать гостям Гвен, что он о них думает, то
займется Констанцей, ребенком, которого он никогда не хотел, который
связывает его по рукам и ногам, ребенком, который постоянно вводит его в
расходы. У общения с Констанцей были свои преимущества, основным из которых
было то, что она не могла возразить.
— Констанца, дорогая моя, — наклонился к ней Шоукросс, мягко и
доброжелательно обращаясь к дочери.
Констанца, которая знала этот тон и боялась его, мигнула.
— Констанца, я знаю, тебе нравится изображать из себя цыганочку, но не
кажется ли тебе, что ты заходишь слишком далеко? Мы тут не среди
жестянщиков, мы в Винтеркомбе, и я склонен думать, что, прежде чем почтить
нас своим присутствием за чаем, тебе стоило бы помыться и переодеться...
Когда Шоукросс начал свою речь, вокруг стояла болтовня; к ее завершению
воцарилось молчание, в застывшую поверхность которого его слова падали, как
камни, производя максимальный эффект.
В кругу собравшихся возникло смущение, которое выразилось в перешептывании —
некоторым из присутствующих не нравился ни Шоукросс, ни его грубость по
отношению к дочери. Шоукросс, почувствовав осуждение, которое в том
настроении, в котором он находился, уязвило его, продолжал:
— Ты когда-нибудь слышала о существовании воды и мыла, Констанца?
Знакома ли ты со щеткой для волос? Чем ты занималась днем, дитя мое? Лазала
по деревьям? Рылась в земле? — Шоукросс недобро засмеялся. — Да,
судя по состоянию твоих ногтей, именно копалась в земле.
— Ничего подобного, — сказала Констанца. Она поднялась со своего
места и посмотрела в глаза отцу. — Ничего такого я не делала. Я была в
детской. Со Стини.
При этих словах она посмотрела на Стини, и тот, зная, что это неправда —
когда он проснулся, Констанцы рядом не оказалось, — кивнул, подтверждая
ее слова. Стини, единственный из сыновей Гвен, действительно любил
Констанцу. Ему не нравился Шоукросс, который отнимал столько времени у мамы.
И Стини давно решил: он будет на стороне Констанцы. Его поддержка еще больше
вывела Шоукросса из себя; он резко поставил тарелку на стол.
— Констанца, прошу тебя, не ври, — сказал он. — Ложь лишь
усугубляет твою вину. Я не потерплю неправды. А сейчас ты отправишься к себе
в комнату. И пока ты будешь сидеть там, будь любезна, пусть твоей физиономии
хотя бы коснется вода и мыло.
— Я отведу ее наверх.
К всеобщему удивлению, это был голос Джейн Канингхэм. Встав, она протянула
Констанце руку, на которую та не обратила внимания.
— В любом случае я иду в дом, — сказала Джейн. — Поднимается
ветер. Простите, Гвен, но мне что-то зябко.
Его осадили — Шоукросс сразу же понял это: он получил щелчок по носу от этой
невзрачной глупой наследницы. И, что хуже всего, преисполнившись гнева, он
явно поглупел. Он не нашелся что ответить, и, прежде чем решился на
спокойное замечание, Джейн уже оставила их. Она обняла Констанцу за плечи и
полуотвела-полувтащила ее в дом.
Снова наступило молчание. Его нарушило замечание миссис Хьюард-Вест о
непостоянстве весенней погоды; Фредди откашлялся; Мальчик, не отрываясь,
смотрел в сторону леса; Дейзи, самка лабрадора, повалилась на спину,
подставляя живот своему хозяину Дентону, чтобы он почесал его.
— Чай, Эдди?..
Гвен протянула руку за его чашкой. Теперь она заняла место Мод у чайника и
возглавляла стол. Серебряный поднос, серебряный чайник, серебряная
сахарница, серебряный молочник... В глаза Шоукроссу бил блеск начищенной
посуды, и он прикинул, что несколько этих предметов, если продать их, могут
обеспечить его капиталом на год, а то и на два. Не придется унижаться по
мелочам; его гений получит свободу и пышно расцветет.
— Благодарю вас.
Шоукросс протянул ей чашку. Он бросил взгляд на Дентона, который откинулся
на спинку стула, положив на колени крупные кисти рук, тронутые старческими
пятнами. Шоукроссу пришло в голову — как ни странно, в первый раз, —
что, если Дентон умрет, Гвен станет очень богатой женщиной.
— Нет. Без сахара, спасибо.
Очень богатой вдовой. Которая сможет вновь выйти замуж. Которая сможет выйти
замуж за него — вряд ли ему доставит много трудностей убедить ее. Конечно,
нельзя отрицать, что сама мысль о возможности второго брака вызывала у него
тоску, потому что всегда напоминала бессрочное заключение.
Если бы Дентон Кавендиш умер... Шоукросс позволил себе допустить такую
возможность, принимая от Гвен чашку чая. Их пальцы не соприкоснулись, но,
возможно, Гвен прочитала его мысли или просто вспомнила, что было днем? Ее
рука дрогнула. Это было легким движением, мгновенной слабостью, оплошностью;
чашка звякнула о серебряную ложечку; тем не менее Эдди обратил на нее
внимание. Как и Окленд... заметил он.
Шоукросс сделал поспешный глоток. Чай оказался слишком горячим и обжег губы.
Он встретил холодный, враждебный, понимающий взгляд Окленда. Шоукросс
почувствовал себя неудобно и заерзал на стуле.
— Шоукросс... — вежливо обратился к нему Окленд, наклонившись
вперед. Юноша готовился задать вопрос, и у Шоукросса возникло тревожное
предчувствие, что тот знает подлинный ответ. — Вы так и не рассказали
нам. Хорошо ли вы провели день? Как вы развлекались? Теннис? Крокет? Может
быть, прогуливались по лесу? Или посещали лебедей на озере? Просветите нас,
Шоукросс. Ведь вы, конечно же, не могли читать весь день, не так ли?
3
Воспоминание о матери: аристократизм, изящество и непреклонная
твердость — словно прозрачный китайский фарфор. Когда я целовал ее, она
неизменно вытирала губы белоснежным носовым платком. Когда я был совсем
маленьким, мне ужасно хотелось, чтобы однажды она позволила бы мне
поцеловать ее, не вытирая губы платком. Я спросил, можно ли, но она
ответила, что поцелуи передают микробы. Воспоминание об отце: он был полон газов, из него исходили
ядовитые испарения, словно внутри у него были гнойники. Вислые губы и
большие руки; я видел, как он запускал их ей под платье. Мне было три года,
когда я впервые обратил на них внимание; моя мать стала тяжело
дышать. Воспоминание о моей дочери: ей двенадцать месяцев. Джессика в
соседней комнате уже начинает умирать: она кашляет день и ночь, мешая мне
работать. Я на середине главы, а ребенок делает первые шаги, идиотка нянька
притаскивает ее мне, чтобы показать. Пять заплетающихся шажков, а потом она
цепляется мне за колени. Уродливое создание, эта Констанца, что я произвел
на свет, оттрахав ее мать: желтоватая кожа, волосы как у азиатов, семитская
горбинка носа, злобный взгляд. Мне хотелось пнуть ее. Написать о ненависти — и как она очищает. Сегодня вечером —
комета. Случайное сочетание элементов — как моя дочь. Горячая и газообразная
— как мой отец. Какие странные ассоциации возникают в мозгу. Я потерял мать. Она
скончалась двенадцать лет назад, тем не менее я каждый день вспоминаю ее.Как она вытирала губы после каждого поцелуя. Она была чиста, холодна и
далека, как луна.
— Жестянщики. Румыны. Цыгане. Сброд. Попомните мои слова. Вот кто за
этим кроется! — Дентон сделал основательный глоток портвейна, покатал
его во рту и, глотнув, оживился. С обедом было покончено, женщины удалились.
По обе стороны от Дентона сидели его приятели; они испытывали к нему
сочувствие, и он поделился снедающей его идеей.
— Я думаю, они уже ушли, — заметил сэр Ричард Пиль, старший среди
его друзей, старый Дикки Пиль, глава магистрата, бесстрашный охотник, и
нахмурился. Его владения примыкали к землям Дентона; если в этом месяце
Дентон Кавендиш потеряет своих фазанов, то в следующем придет его черед.
— Ушли? Ушли? — Дентон чуть не поперхнулся. — Конечно, ушли.
Но они вернутся. Они под железнодорожным мостом. Там куча каких-то гнусных
развалюх. Сплошное воровство. Рассадник грязи и болезней. Мальчишка Хеннеси,
Джек, рассказал моему Каттермолу, что на прошлой неделе видел, как они
болтались около моего леса. Тебе тоже доведется с ними встретиться, Пиль.
— Под мостом общественная земля. Несколько трудновато... —
задумчиво произнес сэр Ричард, но у Дентона побагровел нос, и он завелся:
— Значит, общественная земля? И что же это значит? То есть они могут
делать все, что хотят, не так ли? Могут по ночам шнырять у меня в лесу и
воровать моих птиц, если им захочется? Могут шляться по моей деревне со
своими вшивыми псами — омерзительные животные, даже яда на них жалко. Один
из этих шавок в прошлом году обрюхатил лучшую суку Каттермола. Оседлал ее
как раз перед церковью; Каттермол ничего не мог сделать. Конечно, он утопил
щенков, но с тех пор суку как подменили. Перестала быть настоящей собакой.
Словно порчу на нее навели. А хорошей сучкой была когда-то. Одной из лучших.
Нюх отличный, прикус. А теперь...
В силу какой-то причины печальная судьба собаки глубоко тронула Дентона: он
опустил подбородок на грудь, глаза его заволокло слезами. И, когда его
приятели пустились излагать подобные же истории о выходках этих румын,
Дентон, казалось, не слышал их. Встряхнувшись, он что-то пробормотал про
себя и, схватив за горлышко графин с портвейном, плеснул себе еще вина.
Третий стакан, заметил Шоукросс с дальнего конца стола. Алкоголик и
филистер. Дентон, этот рогоносец, был уже пьян, когда пришло время садиться
за стол; теперь он надрался так, что его хоть выжимай.
Шоукросс позволил себе маленький, присущий скорее женщине глоток портвейна,
который действительно был превосходен, аккуратно вытер белоснежным платком
маленький аккуратный рот и напомаженную бородку. Лицезрение накрахмаленной
салфетки, которую держали ухоженные руки с отполированными ногтями,
доставило ему удовольствие. Ноздри его шевельнулись, когда он уловил запах
гвоздичного мыла и прекрасного одеколона, которым предпочитал пользоваться;
к нему вернулась уверенность в себе. С легкой презрительной улыбкой он отвел
глаза от Дентона, сидящего на другом конце стола, и присмотрелся к гостю
рядом с собой. Слева от него располагались пожилой герцог, молчаливый
епископ и Джарвис, который пытался уговорить кого-то из соседей Дентона
купить коллекцию гравюр Лендсира. Тут рассчитывать не на что.
Справа от него сидел знаменитый финансист сэр Монтегю Штерн, занятый
разговором с Джорджем Хьюард-Вестом: речь, без сомнения, идет о процентных
выплатах. За ними — группа молодежи во главе с Гектором Арлингтоном, земли
отца которого граничат с угодьями Канингхэма. Ходили слухи, что Арлингтон,
серьезный ученый, молодой человек, был довольно известным любителем-
ботаником. Шоукросс позволил себе слегка хмыкнут
...Закладка в соц.сетях
