Жанр: Любовные романы
11 дней и ночей
...ждое свое детище, хотя и не всегда довольна, но
иначе — зачем тогда вообще писать? — итак, приступая ко всякому новому
произведению, я должна прежде всего придумать начало. Не у всего есть конец,
но все имеет начало. Даже в Библии их два. В
Истории О
их тоже два. Я
готова ограничиться одним, но только чтобы оно
цепляло
читателя. Однако в
последнее время с зачином у меня что-то явно не ладится. Потому что как же
зацепить
этого самого читателя, если в действительности все началось на не
Бог весть каком романтичном пароме?..
2
Паром уже отплыл от причала Хобокена и стал медленно поворачивать тупой
белый нос вниз по течению, туда, где выстроились в остолбенелом ожидании
стеклянные пирамиды Мирового Торгового Центра.
Паром был пуст.
Молодой человек в очках, успевший запрыгнуть на палубу в самый последний
момент, долгое время казался сам себе единственным пассажиром.
Это обстоятельство мало кого волновало. У парома был свой заведенный
маршрут, и он одинаково равнодушно пыхтел и под грузом толпы — что в иные
дни тоже случалось, — и под модными ботинками одного, хотя и подающего
большие надежды инженера Берни Стауэра.
Стояла середина осени. Самое непредсказуемое и изменчивое время года в Нью-
Йорке. Причем изменчивое почему-то все больше в сторону дождя и промозглого
ветра.
Берни поплотнее запахнул недавно приобретенное твидовое пальто и медленно
пошел вдоль левого борта, от нечего делать всматриваясь в до отвращения
знакомые контуры Манхэттена.
Незаметно для себя он обогнул палубу с носа и, никого не встретив, свернул
на правый борт.
Берни было двадцать восемь лет. Шесть из них он провел на стройке и так
ничего толком не добился бы, если бы не случайность, везение — да Бог его
знает, как это называется! Одним словом, проработав не поймешь кем пять лет
и одиннадцать месяцев, Берни в одночасье сделался помощником начальника
целого строительства на Западной Стороне, как раз-таки в районе Торгового
Центра.
Знакомые шутили, что Берни помогли очки, придававшие ему вид делового, а
главное — изначально преуспевающего молодого человека из хорошей семьи.
На самом деле в хорошую семью Берни только собирался попасть, но об этом
речь дальше, а пока он стоял как вкопанный посреди покачивающейся палубы и
смотрел на фигуру длинноволосой девушки, облокотившейся на перила и с
нескрываемым интересом возвращавшей ему его близоруко-прищуренный взгляд.
Девушка была в черном плотном плаще, который развевался на ветру, красиво
повторяя взмахи ее роскошных каштановых волос.
Берни машинально поправил очки.
Незнакомка продолжала рассматривать его. Потом она улыбнулась. Но эта улыбка
была адресована уже не ему.
Девушка смотрела на небо.
Сверкали фарфоровые белки огромных, слегка раскосых к вискам глаз. Плащ
блестел и оттого казался мокрым, превращая девушку в русалку или сирену,
только что выброшенную на пустую палубу игривой волной.
Берни именно так ее и воспринял. Начиная с Афродиты, девушки подобной
красоты могли являться разве что из океанских глубин.
Незнакомка снова покосилась на два стеклышка инженерских очков. Очки
отказывались слушаться и то и дело сползали с носа, так что Берни
приходилось всякий раз поправлять их пальцем. При этом он не отрывал глаз от
удивительно одинокой фигуры, колыхавшейся на ветру всего в каких-нибудь
десяти метрах от него.
Ему очень хотелось что-то сейчас же сделать. Десятка он был не робкого, но
не мог же он просто так за здорово живешь подойти к незнакомой сирене и
представиться.
Если бы у него водились сигареты, он бы хоть мог воспользоваться ими как
поводом, но, на свою беду, Берни заботился о здоровье нации и не курил.
Однако взгляд сирены не отпускал его надолго, перетекая то на воду, то на
небо, но постоянно возвращаясь и маня.
По всем законам жанра такое не могло продолжаться бесконечно.
Если она еще раз так на меня взглянет, будь что будет, но я заговорю с
ней
, — решил Берни.
Тут девушка отклеилась от перил и сама пошла ему навстречу.
У нее была выверенная походка манекенщицы, которую не смущала даже бортовая
качка. Руки она теперь держала в карманах плаща.
Берни собрался уже разыграть галантного героя какого-нибудь куртуазного
романа и даже придумал первую фразу, получившуюся, правда, довольно
банальной —
Добрый день
, — когда увидел, что незнакомка исчезла. Он
не сразу сообразил, что она, должно быть, просто свернула в проход между
рубкой и трапом.
Спеша проверить свою догадку, Берни сделал три шага вперед и снова увидел
ту, которая за несколько мгновений успела настолько потрясти его мужское
воображение.
Девушка стояла в тени прохода.
Берни заметил, что она вынула руки из карманов и держится теперь за пояс,
который уже почему-то развязан.
Она опустила руки.
Полы черного плаща распахнулись.
Под ним белело ослепительное женское тело.
Незнакомка стояла перед Берни совершенно нагая под плащом. Но зачем это? Он
ведь ни о чем таком даже не думал...
Ветер дунул с удвоенной силой, и Берни показалось, что его мужской долг — не
пялиться на прекрасную плоть, а спасать незнакомку от верной простуды.
Самого же его бросило в жар, да такой, что на философском лбу выступил пот.
Однако опасения Берни оказались напрасными: в укромном проходе ветра не
было.
Не шевелясь и держа плащ распахнутым, девушка ждала.
Берни подошел к ней вплотную.
От голой бархатистой кожи исходил приятный аромат, смешанный с теплом живого
тела.
Незнакомка смотрела на Берни широко распахнутыми глазами.
Ей не может не быть холодно
, — подумал он, заметив, как беззащитно
сморщились бурые соски ее полных белых грудей.
И в следующее мгновение он уже отогревал их пересохшими губами.
С тихим смехом девушка отпустила полы плаща и обняла мужчину, тесно прижав к
себе и ощущая нежной кожей холодный металл пуговиц на его пальто.
Потом она ловко расстегивала их, запускала тонкие пальцы под рубашку, под
ремень, расстегивала брюки, и снова ласкала, и снова целовала обветренные
губы, а руки вслепую находили то, что было нужно, отчаянно, трепетно,
дерзко, это каменное древко, этот лакомый таран, ради которого природа
создала ее такой мягкой и уступчивой, ради которого она приподнималась на
цыпочки и обхватывала сильную шею незнакомого ей мужчины, а он тяжело дышал,
с трудом успевая отвечать на поцелуи, и что-то едва слышно шептал...
Когда они слились одним безумным рывком, ветер стих, а мерная качка в шорохе
волн стала их верным союзником.
Паром осторожно причалил к пристани, и все снова встало на свои места.
Девушка пересекала пустой зал упругой походкой совершенно уверенной в себе
топ-модели или манекенщицы, последние лет пять не сходившей со скользких
парижских подмостков в домах признанных законодателей моды.
Берни едва поспевал за ней.
Чумная девка, — думал он, восторженно косясь на летящий профиль,
устремленный вперед взор и притягательные взмахи каштановых волос за
ушками. — Неужели она и по городу пойдет голая и в плаще? С одной
стороны, оно, конечно, практично, но с другой...
— Как тебя зовут? — спросила незнакомка, останавливаясь наконец
напротив огромного щита с рекламой LEVI'S — аккуратная женская попка,
обтянутая грубой, но классной материей.
— Берни Стауэр. — Он поправил очки. — А тебя?
— Стефания.
Она вынула руки из карманов плаща: в одной оказалась пачка CAMEL, в другой —
недешевая зажигалка ZIPPO. Закурила.
— Ну ладно, было приятно познакомиться. Не скучай, Берни!
С этими словами она снова спрятала руки в черноте блестящих переливов,
улыбнулась, уже позабыв о собеседнике, и свернула в боковой выход.
Берни посмотрел ей вслед, пожал плечами и поспешил своей дорогой.
Увернувшись из-под самых гусениц трактора, Берни стал перепрыгивать с кочки
на кочку и в конце концов добрался до человека в желтой каске строителя и
тщательно отутюженном костюме служащего банка.
Человек этот был настолько толст, что напоминал пришельца с планеты пивных
бочек. При всем при том он отличался завидной подвижностью и
работоспособностью. После минуты общения с ним становилось ясно, почему
именно его сделали начальником стройки.
Николас Росс, он же человек-бочка, он же непосредственный шеф Берни,
оживленно жестикулировал рабочим, оседлавшим стальной каркас будущего здания
на уровне третьего этажа, и выкрикивал что-то ценное и неслышное в реве
въедливого экскаватора. Завидев приближающегося помощника, он всплеснул
руками.
— Берни, какого черта! Где тебя носило? Я уж думал, ты сегодня вообще
не доплывешь. Что, девчонку какую-нибудь подцепил?
Берни смущенно улыбался.
Теперь он знал наверняка, что в начальники выбиваются не только люди
чудовищной толщины, не только чудовищной энергии, но и просто прозорливые
индивидуумы.
Видя, что помощник сознает свою оплошность и весьма по этому поводу
сокрушается, Николас дружески хлопнул его по плечу и пробасил примирительно:
— Ладно, хорошо хоть, что доплыл. Не пойти ли нам выпить по этому
поводу, а? Я сегодня не успел даже позавтракать.
Так Берни был преподнесен еще один урок, гласивший, что начальниками
становятся и те, кто умеет прощать слабости других, но при этом не забывает
о собственном желудке.
Они направились в ближайший бар.
— Берни, старина, пора бы тебе остепениться, как ты считаешь? —
продолжал развивать свою мысль Николас Росс, когда они сделали по хорошему
глотку пива из пол-литровых кружек и безжалостно искусали сочные ломтики
пиццы с помидорами и луком. — Кстати, отменный Гиннес, ты не находишь?
Берни, я насчет девочек. Ты не забыл, что через двенадцать — постой, сегодня
какое? — да, ровно через двенадцать дней у тебя свадьба с моей милой
племянницей? Племянница она мне, конечно, не родная, а вовсе даже
двоюродная, если я не ошибаюсь, но сути дела это обстоятельство не меняет.
Ты на пороге ответственного поступка, Берни. Я прав? — Берни кивнул и
заглянул в свою кружку. — Я прав. И поэтому намотай на ус, дорогой:
свадьба — это похороны, похороны твоей холостяцкой житухи, так что и
относиться к ней стоит со всей серьезностью. Давай за здоровье Эстер еще по
глоточку.
Они выпили, доели пиццу, и Берни так расчувствовался из-за отеческой заботы,
которой с таким бескорыстием окружил его господин Росс, что решил совершить
жест, вовсе не связанный с подхалимажем, а именно — расплатиться. Ощупав
карманы пальто, пиджака и, наконец, брюк, он с видом жалкого двоечника
ухватился за спасительную, но уже пустую кружку.
— Что случилось, Берни?
Глаза начальника откровенно смеялись над ним.
— Потерял бумажник, кажется...
— Эх, молодость, молодость! — Николас положил деньги на подносик
подоспевшей как раз вовремя хорошенькой официантки, слегка переплатив и
потому посчитав себя вправе игриво ей подмигнуть. — Я же сказал, что
хорошо еще, что ты вообще сегодня доплыл. Знаем мы этих попутчиц!
Все. — Он встал из-за столика, причем так же легко, как сел десять
минут назад. — Поели, теперь надо за работу. По коням, Берни!
Берни было очень стыдно. Зато теперь он хотя бы понял смысл той игры, в
которую его с таким мастерством втянули на палубе парома. А он-то радовался,
что еще не перевелись поборницы
искусства ради искусства
!..
— Я полагаю, ты сама прекрасно понимаешь, что тот сюжет, который ты мне
сейчас так красочно живописала, слишком короток для романа. Даже для романа,
написанного тобой, моя милая. От тебя нужен полновесный роман, страниц на
четыреста. Ведь мы именно об этом говорили, Стефания. Ты помнишь?
Дама за столом выжидательно смотрела на девушку.
Стефания, без плаща, но уже полностью одетая, причем весьма со вкусом,
сидела напротив нее в удобном кресле.
Обе некоторое время молча курили.
Стефания посмотрела на свои ногти, стряхнула пепел с сигареты и перевела
взгляд на спокойное и все еще красивое лицо заведующей издательством.
Джейн Тайбэй — кореянка по происхождению — знала, что говорит. За последние
три года она великолепно издала и с огромным успехом продала четыре
полновесных
романа Стефании, подарив тем самым американской литературе
новое имя — Таня Мохач.
Джейн было уже слегка за пятьдесят, однако Стефания ни на секунду не
сомневалась в том, что она по-прежнему может оценивать не только объем
произведений, но и все богатство содержания, изобилующего описанием таких
сцен, которые циничная американская цензура безоговорочно относила к разряду
порнографических. Коими они и являлись. По жанру, но отнюдь не по качеству
языка, по силе изобразительных приемов, по образности и по тому подобным
критериям настоящего художественного произведения. Джейн эти романы смело
издавала и считала, что время рассудит.
Однако в некоторых вещах она оставляла за собой право вмешиваться и
диктовать свои условия, определяемые законами коммерции.
Она хотела и откровенно говорила о том, что романы Тани Мохач должны быть
бестселлерами. Таких бестселлеров она за свою жизнь выпустила в свет не одну
дюжину и среди них — четыре первые книги самой Стефании. Но для создания
имени этого мало, считала она.
У Стефании не было причин с ней не соглашаться.
Сейчас она смотрела на Джейн и как будто что-то вспоминала. Та ее не
торопила.
Наконец Стефания очнулась, затушила сигарету и сказала:
— В таком случае мне ничего не остается, как только найти этого парня и
с его помощью развить сюжет. Готова заняться этим сегодня же.
Джейн с некоторым сомнением покачала головой.
— И как же ты собираешься его искать? Ты уверена в том, что он назвал тебе свое настоящее имя?
— Вполне, — улыбнулась Стефания и открыла крохотную черную сумочку
на длинном и тонком, как нитка, ремешке.
Она положила на стол перед собеседницей слегка потрепанные водительские
права.
— Теперь мне достаточно свистнуть, и он сам ко мне прибежит. Я никогда
не работаю без вещественных доказательств.
— Интересно. — Джейн взяла паспорт в руки и перелистала. —
Да, все сходится. Бернард Стауэр. — Она присмотрелась к фотографии.
Симпатичный паренек. Только ты мне говорила, что он был в очках. А здесь он
без них.
— В очках он еще лучше, — заметила Стефания и ревниво убрала
трофей обратно в сумочку. — Так что мне есть над чем поработать. Как
будут первые результаты, позвоню. Думаю, что уже скоро.
Она грациозно встала.
Плащ послушно ждал ее на вешалке при выходе из кабинета.
Джейн невольно залюбовалась своей юной писательницей. Она ни на секунду не
сомневалась в том, что Бернард Стауэр окажет ей посильную помощь в написании
очередного бестселлера. В очках или без, но окажет...
Всегда приятно разглядеть в толпе лицо симпатичной девушки. Особенно если
эта девушка — твоя невеста.
Эстер поджидала Берни на пересечении Мэдисон-сквер и Бродвея. Заметив его
еще издали и убедившись в том, что он тоже ее видит, она сделала вид, будто
внимательно изучает содержимое ближайшей витрины.
Эстер Гордон было девятнадцать лет. Всю свою жизнь она прожила под крышей
отчего дома, отличаясь в положительную сторону от большинства своих
сверстников и даже сверстниц, предпочитавших шальную свободу родительской
опеке.
Она привыкла к маме и папе, к тому, что они всегда рядом, всегда готовы ей
помочь в любой мелочи, всегда знают, что и как нужно делать в данной
ситуации.
И вот теперь ей предстояло очень скоро, через каких-то двенадцать дней
совершить поступок, о последствиях которого она со счастливой улыбкой на
коралловых устах предпочитала не думать. Для этого она слишком любила своего
непутевого избранника, как всегда опаздывавшего даже сейчас...
— Эстер, дорогая, здравствуй! Какая ты сегодня у меня нарядная!
Они поцеловались.
Этот ритуал был для Эстер чем-то вроде священнодействия. Но после...
Неохотно оторвавшись от губ Берни, она смешно наморщила носик и обиженно
заметила:
— Ты опоздал на двадцать пять минут. Мы так не договаривались, дорогой.
У нас сегодня куча дел. Или ты забыл?
Примирительно улыбаясь и прекрасно зная, что все это напускное, Берни обнял
невесту за тоненькую талию, и они пошли рядом, слившись с потоком прохожих и
вместе с тем оставаясь такими неповторимыми в своем роде. Друг для друга,
разумеется.
— Мне просто необходимо, чтобы ты взглянул на те раздельные бра,
которые я присмотрела вчера для нашей спальни, — позабыв про обиду,
тараторила Эстер, гордо окидывая взглядом идущих навстречу им девушек так,
словно призывала их не спешить, а обратить внимание на нее и ее слегка
рассеянного кавалера. — Они замечательные уже потому, что раздельны.
Мне это безумно нравится. А кроме того, ты увидишь, какие они прелестные. На
них даже бахрома, и та смотрится необычно.
— Эстер, послушай...
— Подожди, не начинай сразу спорить, Берни. Ты не знаешь. А потом я
хочу показать тебе один восхитительный гарнитур, от которого у меня,
признаться, до сих пор мурашки по коже.
— Эстер, секундочку.
— Позволяю.
— Понимаешь, у меня сейчас куча дел. Извини, но я вынужден тебя
оставить. А что касается бра и гарнитура, то я полностью доверяю твоему
вкусу. Ты ведь у меня умница.
— О, Берни, ты неисправим! — Эстер остановилась и снизу вверх
посмотрела на будущего мужа. Он был бесподобен. — Ну да ладно, иди. Я
постараюсь справиться сама.
— Ты правда не обиделась? — спросил он на всякий случай,
нерешительно отходя в сторону стоявшего на перекрестке такси.
— Нисколько. — Эстер даже помахала ему на прощание рукой. —
Только не забудь, что в шесть мы смотрим китайский сервиз для гостиной.
В жизни любого мужчины обязательно наступает минута, когда он садится в
кресло или на диван, снимает ботинки, кладет ноги на стол, включает
негромкую музыку и погружается в раздумья о смысле бытия. Иногда эта минута
растягивается на несколько часов.
Придя домой в половине десятого вечера, Берни чувствовал, что такая минута
наступила и для него.
Нескольких часов в его распоряжении не было, поскольку на следующий день ему
предстояло снова брать быка за рога и сначала бегать по стройке, сверяя,
ругая, согласовывая и отменяя, а потом еще полдня мотаться из офиса в офис
по всему городу и вести нескончаемые переговоры с заказчиками, поставщиками
и производителями того, что ему, Берни Стауэру, никогда самому не
понадобится, но что совершенно необходимо разложить по полочкам именно
сейчас, чтобы иметь поелику возможно уверенность в завтрашнем дне. Однако
некоторое время перед сном он собирался урвать наверняка.
Включив телевизор и устроившись поудобнее на диване—в одних трусах, спрятав
ненавистный костюм в шкафу среди доброго десятка ему подобных и растерев
уставшую от очень красивого галстука шею, — Берни приготовился
наслаждаться жизнью с запотевшим бокалом мартини под рукой и ведерком
незаменимого в таких случаях льда.
Блок новостей подходил к концу, когда закурлыкал стоявший тут же телефон.
Берни очень не хотелось брать трубку, но это мог быть, во-первых, Николас
Росс с новой идеей относительно планировки подъездных путей к подземному
гаражу, а во-вторых, Эстер, вдруг вспомнившая, что забыла сообщить самое
главное.
Голос был женский. Но не Эстер. Голос женщины, не забывающей ничего.
— Это я, Стефания. Паром помнишь?
Как часто мысли одного человека находят отзвук в мыслях другого! Помнить и
забывать. Не подозревать о причине собственного настроения и вдруг получать
ответ сразу на все вопросы.
— Как ты узнала мой телефон, Стефания?
Берни заметил, что ноги уже не лежат на столе двумя зудящими от усталости
колодами, а бодро притопывают носками по полу.
— Твой бумажник, Берни Стауэр. Ты потерял свой бумажник. Но я была
рядом, и он не пропал. Я не заглядывала в него, можешь быть спокоен. Только
проверила водительские права. Наверное, это жутко утомительно ходить целый
день пешком.
— Постой, не вешай трубку! — вдруг испугался он. Ему показалось,
что его умело шантажируют. Да и голос был уж больно вкрадчивый. Хотя
произошедшее на пароме к этому как бы обязывало, однако у Берни имелись свои
личные подозрения и опасения. — Ты совершенно права, бумажник мне очень
нужен.
— А мне нужен ты, Берни! — зашептала трубка. — Я сама не
рада, что сделала это. Но я только о тебе и думаю. Я хочу тебя видеть. Я
хочу тебя чувствовать... Я не знаю, почему, но это сильнее меня. Ты должен
ко мне приехать, Берни. Прямо сейчас.
— Но я...
Она прервала его. Торопливо, словно куда-то опаздывая, назвала адрес. А
потом добавила
я жду
и упредила всяческие возражения короткими гудками.
— Чертова кукла! — вырвалось у Берни. — Так я и нанялся тебе
в свиту! Она еще бумажники ворует! Нет, ну это просто неслыхано! — А
рука уже нажимала мягкие кнопки. — Алло, такси? Примите срочный
заказ...
Получилось все совсем не так, как предполагал Берни. И даже про цель своей
поездки — бумажник — он в первое мгновение просто-напросто забыл, когда
входная дверь после двух настойчивых звонков открылась и на пороге возникла
та, кто до сих пор представлялась ему почему-то некой мистической фигурой из
сна, хотя на палубе парома он ощущал ту же самую фигуру весьма отчетливо. А
ведь прошла всего ночь.
На Стефании был серебристый шелковый халат. Не присматриваясь, Берни с
первого взгляда понял, что под ним на девушке ничего нет.
Просто это было ее стилем. Ничего лишнего. Или вообще ничего.
Сегодня каштановые волосы уже не казались длинными водорослями в бурном
течении. В квартире не было не то что ветра, но даже сквозняка, а кроме
этого, у девушки оказалось достаточно времени для того, чтобы уложить их как
следует — может быть, в дорогом салоне где-нибудь в центре, кто знает?
Стефания долго смотрела на юношу, не пропуская внутрь квартиры. Она словно
хотела то ли запечатлеть черты его лица на будущее, то ли воскресить из
прошлого, каким он привиделся ей в первый раз. Короче говоря, обоих посетили
одни и те же сомнения.
При этом трудно было установить, кто из них смущен больше и почему.
Вероятно, все же Берни как представитель интеллигенции сильного пола.
Наконец войдя в просторную прихожую, он с беспокойством посмотрел, куда бы
причалить, чтобы перевести дух. Можно было подумать, что он бежал всю
дорогу.
Куда там — на такси ехал!
Что-то все-таки с нервами, Эстер права...
А кто такая Эстер? Тьфу ты, черт...
— Давай не будем сразу о деле, — предложила Стефания и под руку
довела гостя до дивана.
Всюду диваны! Почему нельзя придумать какие-нибудь стояки, чтобы хоть как-то
разнообразить минуты отдыха? Чушь — если предлагают сесть, нужно садиться...
Хотя Берни понял так, что злосчастный бумажник будет возвращен в хозяйские
руки дай Бог в конце вечера, Стефания, оказывается, называла
делом
отнюдь
не это.
Она молча положила на колени Берни его пропажу.
Этим она тонко намекала на наступившую столь неожиданно необходимость
выбора. Причина приезда была сама собой устранена, и Берни, по идее, имел
полное право поблагодарить, раскланяться, даже поцеловать ручку, но после
этого — непременно удалиться, откуда пришел. Однако тем же самым жестом
Стефания приглашала его задержаться у нее, только уже по собственному
желанию, ибо говорить спасибо и уходить — некрасиво.
Берни понял, что по рассеянности допустил еще одну — роковую для себя —
ошибку: не купил по дороге сюда ни цветов, ни какого-нибудь вина, ни даже
шоколадку, которой можно было бы красноречиво показать свое личное отношение
к происходящему и его виновнице: вот вам, мол, барышня, кушайте вкусности,
да только ко мне не приставайте, не по зубкам вам, да-с. Цветов и вина не
было.
То есть они, конечно, были: вино на столе в гостиной, причем любое, цветы —
повсюду. Но все это служило разве что тому, чтобы лишний раз
продемонстрировать гостю, как мало в нем светскости и понимания жизни, когда
речь заходит о случайном: о случайной встрече, случайном свидании, случайной
женщине. Отправляясь в гости к Эстер, он не позволял себе расслабляться до
забывчивости. Там был его будущий очаг, его дом, его крепость. А здесь?
Бунгало опытной гетеры. Номера. Место, где не разбиваются сердца.
...Закладка в соц.сетях
