Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 2. Король нищих
...й королеве! Кстати, в Англии ему ничто не
угрожает, и вы станете посмешищем,
прося о снисхождении к человеку, который сейчас либо охотится на лисиц, либо
танцует на балу с дамами.
Персеваль никогда не прибегал к столь беспощадному приему в разговоре с
Сильви, но суровость крестного была равна
его любви. Он страдал от этого тяжелого разговора, который вызвал их отчуждение
друг от друга.
Сжав губы, не отрывая глаз от пола, Сильви молчала, и шевалье де Рагенэль
понял, что не смог переубедить ее. И он
заговорил более мягким тоном:
- Неужели вы хотите сделать Жана де Фонсома, молодого человека, который вас
обожает, орудием вашего публичного
преследования настоящих преступников? Неужели вы полагаете, что он не станет
жертвой катастрофы, которую вы хотите
вызвать? О! Он с радостью пойдет за вами на эшафот, он будет безмерно счастлив
умереть вместе с вами...
Резко повернувшись, Сильви выбежала из кабинета, закрыв лицо руками. Гнев
действительно завел ее слишком далеко,
но Сильви, прежде чем заставить королеву защитить своего любовника, больше всего
хотела добиться того, чтобы ничто не
стесняло ее свободы в королевских дворцах. Под любым предлогом она стремилась
снова попасть в Лувр,. чтобы забрать
оттуда пузырек с ядом, который передал ей герцог Сезар с целью спасти Франсуа от
в то время иллюзорной, но теперь
ставшей реальностью опасности: если за голову Франсуа назначена награда, то ради
вознаграждения его может выдать
любой предатель. Вот почему Сильви сейчас чувствовала себя готовой свершить то,
что раньше вызывало у нее ужас:
собственными руками убить Ришелье! Один он был грозным врагом, так как, если бы
кардинал умер, Людовик XIII, что бы
ни думал на сей счет Ренодо, никогда не подписал бы приказ казнить своего
племянника де Бофора.
Сильви, уже жалея о том, что так огорчила крестного, собралась пойти в
кабинет, чтобы его успокоить, когда за окном
услышала скрип ворот и стремительный цокот конских копыт по замощенному двору.
Сильви бросилась к окну и увидела
Жана Де Фонсома - он явно был в сильном волнении, - который спрыгнул на землю и
бросился к дому. Она подождала,
пока Жан войдет в дом, и вслед за ним поспешила в кабинет крестного. Мужчины
стояли стояли друг перед другом.
Персеваль читал бумагу, по всей видимости переданную ему Жаном. Они повернулись
к ней с такими испуганными лицами,
что Сильви невольно улыбнулась и спросила:
- В чем дело? Что случилось? Вы выглядите как заговорщики!
- Случилось то, что я оказался последним глупцом, - воскликнул молодой
герцог, - и поставил вас в безвыходное
положение. Этим письмом секретарь-распорядитель королевы приглашает меня
приехать во дворец, чтобы представить ее
величеству мою невесту мадемуазель де Вален. Мы должны ехать к королеве завтра,
но я не знаю...
- Не вижу в этом ничего страшного, - безмятежно улыбнулась Сильви. - Я буду
очень рада сопровождать вас, дорогой
мой Жан.
- Нет, Сильви! Вы не можете! - возразил Рагенэль. - Я не хочу, чтобы...
Она подошла к нему и нежно поцеловала.
- Полноте, мой милый крестный! Не волнуйтесь! Я даю вам слово, что буду вести
себя пристойно и... не скажу ничего
неуместного!
- Разве кто-нибудь может подумать, что вы способны вести себя непристойно? -
спросил Жан, который несколько
успокоился и снова обрел хорошее настроение.
- Мой дорогой крестный считает меня способной на самые безрассудные поступки.
Но он должен бы знать, что я если
иногда и закипаю, как молочный суп, то столь быстро и остываю. Значит, мы едем
завтра-...
Сильви, одетая с ног до головы в черный бархат, вернулась во дворец СенЖермен
после четырех лет отсутствия; ей
пришлось проделать триста лье, чтобы добраться до него. В то время при дворе
носили траур по королеве-матери, умершей в
Кельне почти в нищете, не увидев ни Франции, ни сына, который не простил ей
того, что она, возможно, была замешана в
убийстве его отца Генриха IV. Этикет предписывал, чтобы визитеры являлись ко
двору в траурных одеждах, что вызвало
большой переполох в особняке Рагенэля: гардероб Сильви был довольно скуден и в
нем не было ни одного черного туалета.
Но Корантен, срочно посланный в Отель Вандом, привез оттуда принадлежавшее
Элизабет платье, которое Николь за ночь
подогнала по более хрупкой фигуре Сильви.
Сердце Сильви забилось учащеннее, когда она - ее затянутую в перчатку руку
твердо держал Жан - медленно
поднималась по парадной лестнице, ведущей в покои королевы. Внешне все было
таким, каким осталось в ее воспоминаниях:
вдоль стен по-прежнему стояли стражники и придворные, словно живые картины.
Когда же девушка вошла в двустворчатую
дверь большого кабинета, ей сразу бросились в глаза заметные отличия. Во-первых,
появились новые дамы, которых она не
знала. Во-вторых, смерть унесла Стефанилу, старую горничную-испанку, которая
вечно сидела в углу за каким-то шитьем. В
другом углу толпилась привычная стайка фрейлин, но они, облаченные в траур,
держались так тихо, что были просто
неузнаваемы. Кстати, среди фрейлин тоже мелькали незнакомые лица; кое-кто из
прежних исчез. Начиная с мадемуазель де
Шемро, которая, должно быть, сочла за благо не показываться здесь в тот момент,
когда при дворе вновь появилась ее
ненавистница (как иначе могла она называть Сильви?). Сильви также нашла, что и
королева сильно изменилась. Попрежнему
ослепительно красивая, - черные одежды делали ее еще прекраснее, -
королева слегка пополнела, но следы слез
и заботы начали накладывать свой отпечаток на это дивное лицо, придавая ему
больше мягкости и трогательности. Королева
встретила Сильви с очаровательной непосредственностью.
- Моя милая кошечка! Вот вы и объявились! - воскликнула она, протягивая
вернувшейся с того света восхитительную
руку, которую Сильви поцеловала, опустившись на колени. - Боже мой, сколько мы
всего пережили! И как много должны
друг другу рассказать! Мой дорогой герцог, вряд ли я сумею отблагодарить вас за
то, что вы сумели снова найти Сильви для
нас.
Подобные слова было слышать очень приятно, но Сильви не дала себе возможности
довериться приветливому тону
королевы. Разве можно забыть, что эта венценосная дама позволила отправить в
изгнание Марию д'Отфор, свою камеристку
и самую верную подругу? Когда-то она не смогла защитить госпожу де Шеврез,
которая тем не менее была дорога ее
сердцу... Теперь при королеве находилась молодая, белокурая и полная женщина с
молочным цветом лица, целью которой,
казалось, было во всем поддакивать Анне Австрийской... Эту роль в свое время
играла Мари. Все это было довольно
грустно...
Однако Анна Австрийская, усадив рядом с собой Сильви, - это было
необыкновенное проявление благосклонности,
вызвавшее легкий ропот среди фрейлин, - сказала:
- Милые дамы, некоторые из вас всего несколько лет назад знали мадемуазель де
Лиль, которую госпожа де Вандом
воспитала под этой фамилией, чтобы избавить девушку от грозных опасностей.
Сейчас она вернулась к нам под настоящим
именем. Милые дамы, я представляю вам не только мадемуазель де Вален, но и
невесту господина герцога де Фонсома...
Сильви встала, чтобы изящно раскланяться во все стороны. Ей казалось, будто
она комедиантка на подмостках и играет
порядком надоевшую роль. Однако сейчас Сильви видела на лицах окружавших ее
фрейлин лишь улыбки, а молодая
белокурая женщина сказала, обратившись к королеве:
- Надеюсь, ваше величество, что она вернулась к нам навсегда! Нам так не
хватает красивых голосов, и поскольку ваше
величество изволили заботливо сохранить не только гитару мадемуазель, но и ее
личные вещи...
- Это мое самое горячее желание, добрая моя Мотвиль! Мой дорогой герцог, вы
не усматриваете в нем ничего
необычного, не правда ли?
Обеспокоенный взгляд молодого человека, задержавшийся на миг на притихшей
группке фрейлин, больше сказал
королеве о затруднительном положении де Фонсома, чем пространная речь.
- Нет, - продолжала она. - Я беру ее не на прежнюю должность; в ней, кстати,
мадемуазель де Вален никогда не
состояла. Я хотела бы сохранить ее при себе как чтицу. Разумеется, до ее
замужества, после которого она будет принята в
круг придворных дам. И, быть может, на привилегированном положении, - прибавила
королева, понимающе улыбнувшись
при этом госпоже де Брассак, навязанной ей фрейлине, протеже Ришелье. - Что вы
на это скажете, Сильви?
- Я покорная слуга вашего величества! - ответила она с сияющей улыбкой.
Поскольку Сильви удалось не оказаться в
числе фрейлин, она была согласна снова занять свое место при дворе. Это отвечало
ее планам, особенно на то недолгое
время, пока она будет чтицей. Сильви сумеет с легкостью отыскать в Лувре свой
прежний тайник. Потом останется
надеяться, поскольку она снова будет петь, что ее призовет и кардинал. И тогда
она сможет осуществить свой план.
Спустя несколько дней Сильви, после того как написала Мари д'Отфор и
попросила прислать ей Жаннету, перебралась во
дворец Сен-Жермен, заняв небольшую комнату поблизости от покоев королевы: в ней
она должна была жить одна.
Последнее обстоятельство положило конец опасениям, выражаемым Жаном и
Персевалем, которых очень озадачил тот
восторг, с каким Сильви пошла навстречу желанию королевы, но создавалось
впечатление, что Сильви это нравится, и они не
нашли в себе мужества ее упрекать. Впрочем, молодой герцог в качестве жениха
Сильви будет иметь все возможности
заботиться о той, кого любит...
- Может быть, она все-таки согласится стать моей женой, - заключил герцог,
пытаясь улыбкой развеять озабоченность
своего друга Рагенэля.
Персеваль продолжал в этом сомневаться, и его не покидала тревога, которую он
тщательно скрывал. Что-то мучило его
во всей этой истории. Сильви, он был уверен, преследовала некую тайную цель,
маскируя ее улыбками и веселостью,
наигранность которых Персеваль чувствовал, хотя и не мог ничего разузнать. Както
Сильви под тем предлогом, что ей
необходимо найти потерянную медаль, пришла в Лувр одна и попросила сторожа,
который хорошо ее знал, открыть свою
прежнюю комнату. Пузырек из темного стекла был на своем месте. Сильви спрятала
его за корсаж и ушла навстречу новой
судьбе, выбранной по собственной воле.
10
ЧЕСТНЕЙШИЙ ЧЕЛОВЕК ФРАНЦИИ
Во дворце королей Франции неизменной оставалась только атмосфера: здесь попрежнему
чувствовалась напряженность
во всем. После заговора Сен-Мара королева чувствовала недоверие супруга, которое
не поколебали даже маленькие сыновья.
Раньше Анне Австрийской грозило отречение. Теперь королева боялась, что король и
его первый министр, нездоровые,
желчные люди, отнимут у нее детей. Вновь получив место при дворе, где мрачные
настроения усугублял траур, Сильви
ощущала эту напряженность с остротой, вызывавшей у нее горькие чувства. По ее
мнению, теперь при дворе стало намного
хуже, чем раньше. Во дворце больше не давали балы, не играли спектакли и не
устраивали никаких, кроме религиозных,
праздников. Королева жила замкнуто, общалась лишь с узким кругом приближенных,
над которым властвовала чета де
Брассаков; в покоях королевы редко Можно было увидеть приветливые лица, так как
все, кого Сильви любила, были
удалены: Ла Порт по-прежнему находился в изгнании, добрую госпожу де Сенесе
отправили жить в поместье, как и Мари
д'Отфор. Среди фрейлин и в привычном кругу придворных дам тоже многое
изменилось: принцесса де Гемене ушла в
монастырь; госпожа де Монбазон, захваченная страстью к Бофору, тоже отдалилась
от двора, как и юная герцогиня де
Лонгвиль, считавшая двор слишком скучным. Зато часто появлялась бывшая госпожа
де Комбале, ставшая герцогиней
д'Эгийон по воле своего дяди кардинала, и она, уверенная в собственном всесилии,
не боялась казаться назойливой. И лишь
новая фрейлина Франсуаза де Мотвиль представляла собой настоящий источник
человеческой теплоты, и Сильви легко
поняла, что совсем растерянная королева привязалась к этой искренней, кроткой
нормандке, образованной и одаренной
своеобразной мудростью, которая превосходила ограниченность придворного круга,
ибо в парижских салонах Мотвиль дали
прозвище Сократина. Кроме того, она прекрасно писала и, регулярно ведя дневник,
была историографом королевы, охотно
рассказывавшей ей о событиях, что предшествовали появлению Франсуазы при дворе.
Госпожа де Мотвиль встретила мадемуазель де Вален с видимым удовольствием.
Прежде всего потому, что Сильви сразу
ей понравилась, а также потому, что гитара и песни Сильви доставили королеве
новую радость и развлечение. Кроме того,
Сильви, как и она, говорила по-испански, и случалось, что три женщины, запершись
поздно вечером в спальне королевы,
часами напролет болтали на языке Анны Австрийской, которая еще не примирилась с
мыслью, что она уже не инфанта
Испании и никогда ею не будет.
Короля видели редко. Он, несмотря на свои недуги, по-прежнему был одержим
страстью к охоте, жаждой просторов и
выезжал из маленького замка в Версале лишь для того, чтобы носиться по
окрестностям Парижа; в столице он
останавливался в монастыре Визитации у сестры Луизы-Анжелики, ища у бывшей
возлюбленной утешения после
трагической гибели своего фаворита...
В отличие от короля кардинал Ришелье искал почти недоступного облегчения
своим страданиям на водах в БурбонЛанси.
При нем неотлучно находился новый кардинал Мазарини, и это возбуждало
любопытство Сильви. Правда, она еще ни
разу не встречалась с Мазарини, но королева говорила о нем с такой теплотой, что
Сильви вспоминала тот день (незадолго до
зачатия дофина), когда Анна Австрийская необыкновенно обрадовалась, получив
присланные Мазарини из Италии милые
вещицы. А также бурное негодование Бофора. К сожалению, Мари, выслушивавшей
признания королевы, при дворе уже не
было, а Франсуаза де Мотвиль, выслушивающая их теперь, и не думала делиться ими
с новой чтицей. Выяснить, сохранилось
ли что-либо ей прежней страсти королевы к герцогу де Бофору, было невозможно.
За время этой довольно скучной жизни во дворце Сен-Жермен Сильви все-таки
приобрела нового друга. Однажды, когда
Сильви, удалившись к себе комнату (королева находилась в парке), меняла на
гитаре струну, она неожиданно увидела, как
перед ней возник дофин, смотревший на нее с серьезностью, которая редко его
покидала. Застигнутая врасплох, она хотела
встать, чтобы поклониться дофину, как того требовал этикет, но тот ее остановил:
- Сидите. Я пришел лишь затем, чтобы спросить вас, не пожелаете ли вы научить
меня играть на гитаре?
Дофина Сильви видела не впервые, но ее сразу охватило волнение, которое она
всегда чувствовала в его присутствии. Это
был красивый мальчик четырех лет, который любому невнимательному наблюдателю
показался бы очень похожим на мать
(от нее он унаследовал округлый рот), но Сильви на детском лице умела
распознавать и другие, знакомые ей черты: форму
носа, например, и сверкающую голубизну глаз. Подобно Бофору, когда он впервые
увидел маленького принца, она
почувствовала, что ее сердце принадлежит дофину, и подарила ему свою самую
теплую улыбку.
- Монсеньор, разве вы не можете иметь лучшего учителя, чем я?
- Нет, - резко ответил он. - Я хочу, чтобы это были вы, потому что вы научите
меня песням, потому что вы красивая и
потому что от вас приятно пахнет!
Эта последняя подробность заставила Сильви рассмеяться. В отличие от
большинства своих современниц Сильви по
примеру Франсуа уверовала в благодетельную силу воды, предпочтительно холодной.
Случилось это в Вандоме, когда после
купания в Луаре Франсуа ей рассказал, что его полулегендарная прабабка Диана де
Пуатье до преклонного возраста
сохраняла свою красоту, ежедневно, и летом и зимой, моясь холодной водой. На
острове Бель-Иль Сильви, как только
поправилась, каждый день купалась в море и с тех пор всегда старалась мыться
холодной водой.
- Тогда не угодно ли будет вам начать сейчас? - спросила Сильви, натянув
новую струну и взяв несколько аккордов.
- О да! - с восторгом согласился мальчик. Восхищенное личико Людовика согрело
сердце Сильви, которая усадила
мальчика и начала урок, думая, что ему будет трудно справляться с большим
инструментом. Но беспокойство ее быстро
рассеялось, ибо маленький Людовик с ожесточенным упорством пытался покорить
гитару. Королева дала свое согласие, и в
последующие дни Сильви стала находить удовольствие в этих уроках, которые
маленький принц никогда не считал слишком
долгими; в ходе этих занятий между ними возникла молчаливая дружба, переросшая у
Сильви в подлинную нежность.
Людовик был идеальный ученик: он обладал превосходным слухом, глубоким чувством
ритма, и его слабый, чистый голосок
звучал невероятно мило, когда он пел.
Естественно, Филипп - он был младше брата на два года - тоже пожелал учиться
играть на гитаре, но Людовик
воспротивился этому с бешеным упрямством, поклявшись, что он прекратит брать
уроки, если на них будет присутствовать
брат, и никто не посмел ему возразить.
- Вы будете учиться позднее, когда ваше величество подрастет, - успокоила
Сильви Филиппа, этого карапуза, слишком
хорошенького, чтобы не быть обворожительным и даже слегка загадочным. Она никак
не могла понять, почему Филипп,
похожий на короля, каким-то чудом оказался столь очаровательным ребенком. Малыш
действительно был неотразимо мил с
его густыми, черными кудряшками, большими темными глазами, всегда веселыми, и
розовым личиком. Королева, почти
боготворившая старшего сына, была без ума от этой крошки, называя Филиппа "своей
девочкой" и наряжая его так, как
будто тому никогда не придется носить ничего другого, кроме женских юбок и
всяких финтифлюшек...
Новые занятия так нравились Сильви, что она почти забыла о своих грандиозных
замыслах. Это было тем легче, что от
лондонских эмигрантов никаких известий не поступало, а кардинал по-прежнему в
столице отсутствовал. Но вдруг стало
известно, что Ришелье, как обычно, водным путем возвратился в замок Рюэль, где
30 октября его навестила королева.
Вернувшись в Сен-Жермен, Анна Австрийская вызвала Сильви и сказала:
- Я сочла себя вправе обещать его высокопреосвященству, что сегодня вечером
вы будете петь для него. Нет, не
возражайте, - прибавила она, заметив непроизвольный жест отказа. - Сейчас он
очень болен, и тем самым вы совершите
милосердный поступок...
- Все так давно считают его больным, и даже при смерти, ваше величество, что
я не совсем понимаю, при чем здесь
милосердие? Кроме того, мой последний визит в замок Рюэль оставил у меня...
-...ужасное воспоминание, я знаю, но на сей раз вы поедете в моей карете и
вас будет сопровождать лично господин де
Гито. С вами уже ничего не случится... Ну, кошечка моя, в добрый путь. Подумайте
о том, что это я - а вы знаете, сколько я
от него натерпелась, - прошу вас преодолеть себя. Сделаете вы это?
Сильви склонилась в почтительном поклоне: она и без того слишком явно
выразила свое нежелание.
- Я повинуюсь вашему величеству.
- Прекрасно. Ступайте готовиться к отъезду! Вернувшись к себе в комнату,
Сильви сначала села и достала из-за корсажа
пузырек с ядом, с которым она теперь не расставалась. Итак, долгожданное и
пугающее мгновение настало! Вероятно, ей
представилась возможность покончить с человеком, который всегда, всеми силами
старался уничтожить семью Вандомов, и
в частности Франсуа из-за его разделенной любви к королеве! Но удастся ли ей
заставить кардинала принять яд? Вряд ли
Ришелье, если он так тяжело болен, как это утверждает королева, попросит подать
ему бокал испанского вина...
Во всяком случае, Сильви совсем не рассчитывала увидеть картину, какая ждала
ее в спальне кардинала.
Она думала, что ее ждет безжизненно распростертый умирающий, бледный как мел,
но увидела кардинала, облаченного в
пурпурную мантию, на которой резко выделялась синяя лента ордена Святого Духа,
возлежавшим на полудюжине больших
квадратных подушек, обшитых кружевами. Он полулежал перед ней, держа четки в
сложенных на груди руках, с поднятой
головой, и его лицо, как никогда, было похоже на лезвие ножа. Казалось, что
Ришелье нарумянен, так сильно раскраснелись
от лихорадки его острые скулы.
Он пристально смотрел на Сильви, которая, положив свою гитару на пол,
склонилась в глубоком, как того требовал
придворный этикет, поклоне.
- Вот мы и снова встретились, мадемуазель де Вален, - сказал Ришелье, - и я
благодарю Бога за то, что он дал мне
возможность принести вам мои извинения. Дурные слуги, похоже, взяли привычку
устраивать вам западню всякий раз, когда
вы бываете у меня. Королева рассказала мне о последней из них, но я уверяю вас,
что этого я не хотел.
- Я никогда не думала, монсеньер, что ваше преосвященство может иметь
отношение к столь подлым козням. Во всяком
случае, сегодня вечером мне бояться нечего. Меня ждет господин де Гито...
- По моему совету, - уточнил кардинал. - И я рад, что мне снова выпало
удовольствие послушать вас. Что вы мне
споете?
- С позволения вашего преосвященства я прежде всего хотела бы осведомиться о
вашем здоровье!
- Весьма любезно с вашей стороны. Как видите, я болен... быть может, тяжелее,
чем обычно, но с Божьей помощью
надеюсь подняться с этого ложа. Хотя бы перебраться в кресло...
- Что желает послушать ваше преосвященство?
- "О жимолости", а также "Любовь к себе"... А далее все, что вы сами споете с
удовольствием. Я наверняка знаю, что
это принесет мне большое облегчение...
Сильви спела две первых песенки, которые просил исполнить кардинал. Потом она
ненадолго замолчала, словно
задумалась над тем, что еще спеть. Ришелье, закрыв глаза, терпеливо ждал... То,
что он услышал, никак не отвечало его
ожиданиям.
- Moнceньор - прошептала она, - позволит ли ваше преосвященство господину де
Бофору когда-нибудь вернуться во
Францию?
Резко поднятые веки обнажили в глазах кардинала холодную злобу.
- Если вы пришли сюда защищать это дурное дело, то лучше уходите!
- Это не дурное дело, и я умоляю ваше преосвященство выслушать меня хотя бы
минуту, всего одну минуту! Вы
слишком озабочены справедливостью и честью, чтобы возлагать на сына проступки
отца. Вы не можете обвинять господина
де Бофора в том, что он хороший сын, - прибавила она, решительно отказавшись от
употребления третьего лица, которое
казалось ей слишком неуместным в защитительной речи.
- Я обвиняю его в том, что он вступил в сговор с Испанией в ущерб
безопасности государства!
- Вам прекрасно известно, что это не так. Десятки раз, несмотря на свою
молодость, герцог проливал кровь от
испанского оружия. Он предан своему королю, он честен...
- Но тем не менее он собрал в Вандоме важное совещание, на котором
встретились эмиссары заговорщиков...
- Он лишь собрал друзей для охоты. Не его вина, если некоторые из них имели
дурные мысли... Даже у эшафота и даже
после того, как он принял святое причастие, господин де Ту продолжал заявлять,
что господин де Бофор не замешан в
заговоре, что он, наоборот, отказался помогать заговорщикам.
- Де Ту проявил преданность верного друга, которому уже нечего было терять...
- Нет. Он сказал правду как человек, не имеющий права лгать в те мгновения,
когда ему предстоит предстать перед
Богом! Поверьте мне, монсеньер, Франсуа невиновен. Позвольте ему вернуться и
снова занять то место, какое ему лучше
всего подходит во главе армии...
Со своего ложа кардинал издал смешок, похожий на хруст треснувшего ореха.
- Вы могли бы стать блестящим адвокатом, моя милая, но вы зря теряете время.
Если Бофор осмелится вступить на
землю Франции, он тотчас будет арестован... А теперь пойте или уходите!
Сильви снова взяла гитару и сыграла несколько аккордов. Ну как она могла
оказаться такой глупой и думать, что
кардинал ее послушает? Она думала, что бы ей спеть, когда Ришелье вдруг сказал:
- Подождите! В шкафу позади вас стоит бутылка с эликсиром из Шартре...
Пойдите... возьмите ее... Налейте мне
немного... Мне что-то нехорошо...
Сильви почувствовала, как у нее остановилось сердце. Неужели в этой внезапной
возможности знак Судьбы? Планы, даже
самые страшные, задумывать легко, но теперь она поняла, что, когда наступает
время их исполнять, мужества часто не
хватает. Однако сейчас надо было решаться. Она вспомнила обо всех, кто гнил в
темницах безжалостного кардинала, о
Франсуа, который мог бы снова увидеть небо горячо любимой родины. Ради этого она
пожертвует своей жизнью и займет в
сердце Франсуа место, которое никто никогда у нее не отнимет, а Франсуа всегда
будет с нежностью о ней вспоминать...
- Ну что же вы? - нетерпеливо спросил больной - Чего вы ждете? Мне плохо.
Сильви, чтобы собрать последнее мужество, подумала, что через несколько минут
кардинал тоже будет избавлен от
мучений, и с этой утешительной мыслью подошла к шкафу, нашла эликсир и взяла
бокал, куда вылила несколько капель яда,
прежде чем наполнить его зеленой жидкостью, которая источала приятный запах
трав, потом вернулась к ложу с этим
смертоносным напитком.
- Сначала отпейте вы! - приказал Ришелье.
Она на миг замешкалась и вдруг, встретившись с грозным взглядом Ришелье,
поняла, что он призвал ее лишь для того,
чтобы подвергнуть испытанию.
- Пейте же! - настаивал он. - Вы что, боитесь?
И она покорилась судьбе. Сильви поднесла бокал к губам, но он выскользнул у
нее из рук, выбитый неожиданным, резким
движением больного, которого сотряс сильный, пугающий приступ кашля. Эликсир
пролился на простыню, смешавшись с
потоком крови, внезапно хлынувшей изо рта кардинала. Сильви бросилась к двери,
за которой, как обычно, толпились слуги
и доктора:
- Скорее! Его преосвященству плохо!
- Я услышал кашель, - сказал лейб-медик короля Бувар. - И собирался войти...
Боже мой! Он опять харкает кровью!
- Это не в первый раз?
- Да. Легкие совсем испорчены.
Казалось, врача нисколько не удивили пятна зеленого эликсира на простынях
вопреки опасению Сильви. Он, пожав
плечами, только недовольно проворчал:
- Он опять просил этот эликсир, который ему совсем не помогает. Я хотел
забрать его у кардинала, но разве кто-нибудь
мог запретить кардиналу что бы то ни было...
Слуги хл
...Закладка в соц.сетях
