Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 2. Король нищих
... боюсь, оно для вас
будет слишком шумным... Заметьте, что улица Турнель уже не такая тихая с тех
пор, как на ней обосновалась прелестная
Нинон де Ланкло, хотя ваши соседи ее и не навещают.
На этот раз Сильви все поняла. Облокотившись локтями на стол, она улыбалась,
смотря крестному прямо в глаза.
- А почему вы предполагаете, что мне будет это неприятно?
- Я не употреблял бы слово "неприятно". Может быть, мы предпочтем говорить
"волнующе" или "привлекательно"? Во
всяком случае, могут пойти слухи...
- Какие слухи? - удивленно спросила Сильви.
Персеваль, протянув руки через стол, взял руки крестницы в свои и ответил:
- Ладно! Не сердитесь на меня, но поймите, что, если молодая женщина
позволяет на глазах у толпы на берегах Сены
похитить себя принцу, прикрытому лишь полотенцем, это впечатляет и... вызывает
толки. Оказывается, одна злоязычная
особа, принадлежащая к благородным людям, стала свидетелем сцены, которая до сих
пор является предметом ее
язвительных насмешек. И эта дама не делает из этой истории никакой тайны.
У Сильви пересохло в горле; она с трудом проглотила слюну, прежде чем
спросила:
- И кто же эта дама?
- Госпожа де Базиньер. Если я правильно понял, ее карета подъехала в ту самую
минуту, когда вы отъезжали.
- Это Ла Шемро! Опять она! Но что я ей сделала? Разве теперь она,
благополучно выйдя замуж, че может наконец
угомониться?
- Она уже успела овдоветь, и говорят, будто ее утешает очень богатый
итальянский банкир Партичелли д'Эмери. Но она
охотно снова вышла бы муж в том случае, если вы исчезнете.
- Я? А при чем здесь я?
- Да, вы! Вероятно, вы единственная, кто не знает, что она с юности влюблена
в вашего мужа. Но не волнуйтесь: пока
опасность не столь велика. И все-таки я предпочел бы, чтобы до возвращения Жана
вы пожили у меня...
- Да, конечно, в этом случае вы правы! Благодарю, что предупредили меня! У
вас мне ничто не будет грозить... Боже
мой! Как же злы и беспощадны люди!
- Разве вы, душа моя, узнали это только сейчас? По-моему, до вашего брака
люди явили вам множество тому
доказательств.
Таким образом, Сильви, Жаннета и крошка Мари переселились на улицу Турнель...
Королева со своими близкими вернулась в Париж на праздник Всех Святых, и
после чего с парламентом был достигнут
своеобразный компромисс, который гордая испанка подписала со слезами, считая его
оскорбительным. С этого момента она
мечтала о реванше.
Когда Сильви вернулась в Пале-Рояль, Анна Австрийская не оказала ей, как
обычно, радостный и теплый прием.
Раздраженным тоном королева осведомилась о господине де Бофоре, словно Сильви
видела его каждый день.
- Но каким образом я могу сообщить королеве известия о герцоге де Бофоре? -
ответила молодая женщина,
склонившись в глубоком поклоне. - Я не встречалась с ним два месяца и не знаю,
где он. Кстати, он меня мало интересует...
- Неужели? Я думаю иначе: говорят, вы с ним очень близки?
- Как бывают близки друзья детства, ваше величество. У него своя жизнь, у
меня своя, и я не всегда одобряю те его
поступки, слухи о которых доходят до меня, хотя и не могу забыть, что он дважды
спас мне жизнь.
- Я знаю, знаю! Все это давние истории! Кстати, с годами люди меняются. У
дружбы могут быть другие имена.
В язвительно-раздраженном тоне королевы Сильви ощущала нотки чисто женской
ревности. Сплетни, распространяемые
бывшей мадемуазель де Шемро, должно быть, дошли и до королевы. Тут Сильви
осмелилась посмотреть прямо в глаза этой
венценосной женщине, которая могла уничтожить ее одним мановением руки:
- Я не изменилась. И монсеньер де Бофор тоже, ваше величество. Он по-прежнему
предан королеве и готов умереть за
нее.
Этот скрытый упрек заставил Анну Австрийскую покраснеть; она отвернулась и
сказала:
- Дайте мне веер, милая, здесь нечем дышать... Первая горничная поспешила с
улыбкой исполнить просьбу своей
госпожи; потом она с насмешкой посмотрела на маленькую герцогиню, которая
откровенно презирала эту Катрину Бове: она,
выйдя замуж за разбогатевшего торговца лентами, сумела добиться милостивого
расположения королевы благодаря
нежности своих рук и ловкости, с какой оказывала Анне Австрийской самые интимные
услуги, например ставила клизмы.
Като была некрасивая, наглая и, поскольку носила на глазу повязку из черной
тафты, получила прозвище Кривая Като.
Несмотря на невоспитанность и уродство, Като азартно коллекционировала
любовников. Поскольку наряду с госпожой де
Мотвиль она тоже выслушивала признания королевы, бесполезно уточнять, что обе
женщины не жаловали друг друга.
Сильви притворилась, будто не замечает этого. Впрочем, неожиданное появление
Мазарини избавило всех от неловкости,
и молодой женщине пришлось повторить свой реверанс.
Кардинал, как обычно, был слащав и источал льстивую любезность. Он постарел.
Надо признать, что и забот у него
хватало. На Париж день за днем сыпались самые оскорбительные памфлеты, в которых
Мазарини клеймили как тирана,
угнетателя и "сицилийца подлого происхождения", что было явной ложью. На Новом
мосту высился столб, на котором
каждое утро вывешивали новый пасквиль, неизменно обливающий грязью Мазарини, а
иногда и королеву. Парламент же
действовал решительно, требуя, чтобы первый министр вернулся в Италию.
Тем не менее Мазарини с обворожительной улыбкой осведомился у Сильви о ее
муже, и молодая женщина была
вынуждена признаться, что после письма принца де Конде, содержание которого она
пересказала, ей ничего не известно о
судьбе герцога де Фонсома и это более всего ее беспокоит.
- Вряд ли следует опасаться худшего: об этом вам уже сообщили бы, - успокоил
Сильви Мазарини. - Однако на
вашем месте я нанес бы визит господину принцу.
- Он по-прежнему в Шантийи?
- Нет. Он вернулся в Париж по моему вызову. Будет совершенно естественно,
если вы отправитесь к нему осведомиться
о муже...
- Я непременно это сделаю, монсеньер. Благодарю вас за этот ценный совет, - с
искренней признательностью сказала
Сильви.
Внезапно заторопившись, Сильви не задержалась в Пале-Рояле, где королева,
казалось, не особо желала ее видеть. В
самом деле, когда пришел Ла Порт и от имени короля спросил, не может ли госпожа
де Фонсом прийти к Людовику в его
игровой кабинет, Анна Австрийская тотчас вмешалась:
- Передайте моему сыну, что у него нет времени ни на разговоры, ни на гитару.
Он должен готовиться к вечернему
представлению...
Все стало ясно: королева не желала, чтобы Сильви встречалась с ее сыном.
Госпожа де Фонсом, у которой внезапно
защемило сердце, попросила разрешения удалиться; королева дала его небрежным
жестом, который привел в восторг тех
фрейлин, что терпеть не могли Сильви, и герцогиня покинула большой кабинет с
чувством, что она снова впала в немилость.
Поэтому Сильви дала себе твердое обещание возвратиться ко двору лишь тогда,
когда ее позовут...
Пока же она приказала Грегуару ехать к принцу Конде. Расположенный вблизи
Люксембургского сада, его дом занимал
большую территорию. Сильви нашла героя Рокруа и Ланса в саду: он был занят тем,
что сбивал тростью с деревьев
пожелтевшие осенние листья. Когда слуга доложил принцу о приходе гостьи, тот
прервал свою забаву и поспешил ей
навстречу.
- Госпожа де Фонсом! Бог мой, какая радость и... какая жалость!
- Жалость, ваша светлость? Это плохое слово!
- Но весьма удачно выбранное! Я должен был бы примчаться к вам тотчас по
возвращении в Париж, но на меня
обрушилось множество забот. Поскольку этот зловредный ливень не прекращается,
признаю, что вы сделали правильно,
сами приехав ко мне. Вы хотите узнать новости о вашем муже?
- После вашего письма я больше не получал от него известий.
- Я тоже... Вернее, я знаю совсем немного, но могу вас успокоить! Рану он
залечил и освободился из рук врагов. Но не
благодаря этому безумцу Бофору, что в один прекрасный день с быстротой молнии
объявился под стенами Фюрна, заявив,
как мне передавали, что в одиночку возьмет город. Ему не повезло, так как дело
уже было сделано. Но давайте пройдем в
дом - вы совсем продрогли, а я держу вас на ужасном сквозняке...
Он взял Сильви за руку и повлек к дому так стремительно, что она попросила
пощадить ее туфельки. Принц остановился,
рассмеялся, но дальше пошел медленнее. Сильви впервые видела принца де Конде так
близко и подумала, что он
определенно некрасив, ибо черты лица у него грубые, а его большую часть занимал
громадный нос, но сочла, что в этом
выразительном уродстве больше прелести, нежели в некоторых красивых, но слащавых
лицах. И какая жизненная сила!
Старше Сильви на год, принц был резв, как десятилетний мальчишка...
В роскошном, сплошь покрытом позолотой салоне, стены которого были увешаны
великолепными старыми картинами,
принц сел в кресло, крикнул, чтобы им подали подогретого вина, и, усадив
напротив Сильви, улыбнулся и начал,
возвращаясь к теме прерванного разговора:
- Я не жду, что скоро получу известия от герцога де Фонсома, и вы тоже на это
не надейтесь... Это представляло бы
опасность. Отчасти и по его просьбе я поручил Фонсому миссию, имеющую отношение
к политике, и о ней я. ничего не могу
вам сказать. Вы должны знать, что она заведет его довольно далеко и может
продлиться... несколько месяцев.
- Вы отправили в дальнюю поездку с важной миссией больного?
- Ранение у него было легкое, и, поверьте мне, он был совершенно здоров,
когда мы с ним расстаюсь в Шантийи...
- Он был совсем близко, и я с ним не встретилась?
- В отдельных случаях двенадцать лье - это слишком далеко. Перестаньте
волноваться, дорогая моя, и окажите мне
немного доверия: он скоро верится к вам...
Что оставалось делать после столь чудесных зазрений, если не поблагодарить и
откланяться? Сильви проделала это с
изяществом, и принц, которому она, казалось, нравилась все больше и больше,
причем он почти этого не скрывал, -
проводил ее до кареты. Сильви это было очень неприятно: если мужу дамы поручают
тайную и, вероятно, опасную миссию,
то ухаживания за этой дамой означали проявление самого дурного вкуса, хотя она
не впервые отмечала досадную склонность
принцев к дурному вкусу. Своей мыслью она поделилась с Персевалем, что вызвало у
крестного улыбку.
- Не принимайте принца за царя Соломона, а нашего дорогого герцога за воина
Урия! Я, напротив, думаю: если принц
слегка приволокнулся за вами это лучшее доказательство, что вы можете быть
спокойны за вашего мужа. Жан не тот
мужчина, с кем можно сыграть подобную шутку, и даже Конде подобное в голову не
придет.
Успокоившись на сей счет, Сильви не без лукавства вспомнила о Франсуа де
Бофоре. Это было очень на него похоже:
попытаться в одиночку захватить город, чтобы освободить одного пленного.
Настоящее безумие, но, поскольку Бофор хотел
совершить его ради любви к ней, Сильви оно очень льстило...
Между тем она ошибалась, считая, будто порвала с Пале-Роялем. Январским утром
Сильви получила записку от госпожи
де Мотвиль: оказывается. королева волновалась, почему Сильви не появляется при
дворе, и выражала опасение, не заболела
ли ее фрейлина. Если Сильви здорова, то королева желает видеть ее сегодня, в
праздник Богоявления; юный король тоже
требовал, чтобы Сильви присутствовала у него на ужине, где будут делить пирог с
сюрпризом...
В этот день было холодно, и Сильви очень не хотелось покидать теплый дом
крестного. Сохраняя тяжелое воспоминание
о последнем визите к королеве, она, может быть, и ответила бы, что больна, но
госпожа де Мотвиль писала, что Сильви
требует к себе ее "друг" Людовик, и она была не в силах ни в чем отказать этому
ребенку...
Когда карета несла ее в Пале-Рояль, Сильви вспомнила другой праздник
Богоявления - это было почти двенадцать лет
назад! - когда госпожа де Вандом везла ее, пятнадцатилетнюю девочку, чтобы она
стала фрейлиной при королеве. Сейчас
тоже стояла зима, но город, по которому она проезжала, выглядел совсем иначе.
Даже праздники Рождества и Нового года,
которые еще чувствовались, были не в состоянии вернуть Парижу облик тех прежних
дней, когда в столице царил строгий
порядок Ришелье. Теперь почти нельзя было встретить спокойных, безмятежных
людей, зато навстречу попадалось слишком
много неказистых, злобных мужчин и женщин, которых относительное затишье,
наступившее после августовских баррикад,
еще не заставило вернуться в их логова. Несмотря на холод, на улицах тут и там
стояли и шушукались группки людей, а из
трактиров Сваливались пьяные горлопаны, которые приставами к прохожим, заставляя
их выкрикивать: "Долой Мазарини!"
Люди не заставляли себя упрашивать!
Грегуар твердой рукой удерживал лошадей, понимая, что, если они кого-нибудь
слегка заденут, это приведет к
серьезному инциденту. Накануне упряжка кареты госпожи д'Эльбеф сбила какого-то
клерка; карету взяли штурмом,
опрокинули, и только вмешательство взвода мушкетеров, случайно проезжавших мимо,
спасло пассажиров. В Пале-Рояле,
охраняемом отныне, как крепость, обстановка была тягостнее, чем обычно, а
главное, не столь легкомысленна. Все с какимто
смутным страхом обсуждали последние новости из Англии, где короля Карла I
отдали под суд его мятежные подданные.
Особенно внимательно слушали племянницу королевы, дочь Месье, Марию-Луизу де
Монпансье, носившую титул
Мадемуазель. Это была своеобразная амазонка двадцати одного года, не очень
красивая, скорее неуклюжая. Честолюбивые
мечты Мадемуазель соответствовали размеру ее огромного приданого и были
устремлены к власти. У нее был хорошо
подвешен язык, и она, не стесняясь, говорила дерзости всем, даже королеве.
Сейчас она рассказывала о своем визите в Лувр, который днем нанесла королеве
Генриетте Английской, своей тетке, и
расписывала, в каком убожестве та живет.
- Дорогой Мазарини ограничивает ее во всем... В ее покоях стоит такой холод,
что малышка Генриетта, ее дочь, не
вылезает из постели, чтобы хоть немного согреться! Ей больше не выплачивают
пенсию, которую назначили, когда она
приехала во Францию. Вероятно, кардинал хочет приобрести себе еще кое-какие
бриллианты?
- Успокойтесь, племянница! - оборвала ее королева. - Если вы приходите сюда
лишь для того, чтобы злословить о
нашем министре, вас здесь долго терпеть не будут.
- Я буду единственная в Париже, кто о нем не злословит, ваше величество! Но
жалкое положение, в каком он держит
несчастных женщин...
- Почему бы вам - ведь вы так богаты! - не заняться ими?
- Именно это я и сделала! Я дала милорду Джермину, который заботится о них,
денег на дрова, но зима не скоро
кончится...
Появление Сильви в большом кабинете внесло некоторое разнообразие. Увидев ее,
маленький король, игравший в
солдатики с братом и двумя сыновьями фрейлины - их мать умиленно наблюдала за
детьми, - забросил игру, чтобы
броситься навстречу Сильви, но остановился перед ней в нескольких шагах, когда
она склонилась в реверансе.
- Вот и вы, наконец! Почему мы вас больше не видим, герцогиня? Неужели вы
хотите нас покинуть?
- Тот, кто посмеет покинуть своего короля, будет предателем, заслуживающим
смерти, ваше величество, - с улыбкой
ответила Сильви. - Но мой король знает, что я его люблю...
Он молча смотрел на нее. Пронзительный взгляд Людовика, казалось, проникал в
самую глубину ее души. Потом он
подал Сильви руку и сказал:
- Навсегда запомните слова, которые вы только что сказали, мадам, ибо я буду
помнить их всю жизнь.
После этого Сильви подошла к Анне Австрийкой и увидела, что двумя дамами,
сидевшими рядом с королевой, были
госпожа де Вандом и госпожа де Немур. Все трое оказали Сильви теплый прием;
королева, похоже, забыла о своем прежнем
дурном настроении. Оставив свою племянницу разглагольствовать, она приказала
подать праздничные пироги с запеченными
бобами. Анна Австрийская нашла боб, велела принести гипокрас и выпила бокал под
рукоплескания всех придворных,
кричавших: "Королева пьет!" Затем детей отвели в их покои, а для королевы и
придворных дам накрыли ужин, тогда как
большая часть гостей разошлась, чтобы отправиться на, пир, который в этот вечер
устраивал маршал де Грамон. Мазарини
тоже должен был присутствовать на ужине. Во время всей этой суматохи Сильви и
Элизабет де Немур оказались наедине.
- Вы знаете, где ваш брат Франсуа? - cnpoсила Сильви.
- Этот вопрос все задают мне и моей матери. Кажется, королева просто жаждет
снова его видеть, но я, если бы даже
знала, где брат, не сказала бы. По-моему, Мазарини очень хочет схватить его. В
любом случае я не имею ни малейшего
понятия, где Франсуа...
- Наверное, это и к лучшему...
Было уже поздно, когда разошлись гости королевы. Со двора Пале-Рояля быстро
исчезали кареты и факелоносцы. Все
спешили вернуться домой, и Сильви тоже.
Сладкое вино, в которое добавляли корицу и гвоздику.
Естественно, она нашла Персеваля в его библиотеке, но он не сидел в кресле с
книгой, а расхаживал взад и вперед по
комнате и был так встревожен, что не слышал, как подъехала карета.
- Слава Богу, вот и вы! Я уже боялся, что смогу снова увидеть вас лишь через
несколько недель...
- Через несколько недель? - удивилась Сильви. - Но почему?
- Вы не заметила чего-либо странного, необычного в поведении королевы или
Мазарини?
- Нет! Королева была очаровательна, мы провели чудесный вечер. Без Мазарини,
который ужинал у маршала де
Грамона. Но почему вы задаете эти вопросы?
- Только что ушел Теофраст Ренодо. Он убежден, что королевская фамилия и
кардинал сегодня ночью покинут Париж,
взяв с собой самых верных людей. Вот почему я боялся, что они заберут вас с
собой. Наш друг думает, что они укроются в
Сен-Жермене или в другом месте для того, чтобы Конде смог окружить Париж и
образумить его с помощью голода. В
окрестностях столицы наблюдается любопытное передвижение войск...
- Это бессмысленно! Для этого они должны бежать, ничего не взяв с собой, а в
разгар зимы в это трудно поверить.
Кроме того, королева не уедет без своей дорогой Мотвиль, - прибавила Сильви не
без обиды. - Но Мотвиль покинула
Пале-Рояль вместе со мной.
Однако издатель "Газетт де Франс" оказался прав. Утром госпожа де Мотвиль в
сильном волнении примчалась на улицу
Турнель: она хотела узнать, уехала ли накануне герцогиня де Фонсом вместе с
другими придворными.
- Как сами видите, я не уехала, - сказала Сильви, усадив ее у камина; потом
госпоже де Мотвиль подали молоко с
медом и пирожные, чтобы гостья немного согрелась. - Кстати, вы помните, что мы
вместе уезжали из Пале-Рояля?
- Разумеется, но вы могли бы вернуться во дворец, если бы вас попросили об
этом?
Это был укол взаимной ревности; наперсница? Анны Австрийской чувствовала
облегчение, застав Сильви дома.
- Вас попросили бы об этом раньше меня, ласково заметила Сильви. - Но самое
удивительное, что именно вас не
предупредили... Известно ли, как прошел отъезд, кто именно уехал?
- Эта отвратительная госпожа Бове! - недовольно проворчала раздосадованная
госпожа де Мотвиль. - Когда я
приехала во дворец, мне в общих чертах рассказали, что произошло. В два часа
ночи королева приказала разбудить сыновей.
Карета ждала в парке, у служебных ворот. В карету села королевская семья с этой
Бове и воспитателем короля господином де
Вильруа. Господа де Вилькье, де Гито и де Комменж сопровождали их верхами. Вот
все, что я узнала.
- Пришел господин Ренодо, который сообщит нам кое-что новое, - сказал
Рагенэль, вошедший к женщинам вместе с
публицистом. - Он получил приказ ехать к кардиналу в Сен-Жермен, чтобы оттуда
передать своим сыновьям новости,
которые двор желает обнародовать в "Газетт".
- Я могу прибавить, что Люксембургский дворец пуст, - заметил Ренодо. -
Месье, Мадемуазель и все члены фамилии
уехали, как и обитатели дома Конде. Принц забрал с собой мать, жену, сына,
своего брата Конти и свояка Лонгвиля, который
управляет Нормандией.
- А герцогиня? - спросила госпожа де Мотвиль. - Она тоже уехала, несмотря на
то, что беременна и днями родит от
своего любовника Ларошфуко?
- Нет, она осталась в городе. На прощание я скажу: если вы хотите покинуть
город, чтобы укрыться в Конфлане,
уезжайте сию же минуту, как это делаю я! Через час ворота закроют и больше никто
выехать не сможет. Действуйте быстро!
В народе снова зреет гнев...
- Признаться, я останусь здесь, - ответила Сильви. - Иногда зимой в Конфлане
бывают наводнения, а я не желаю
подвергать опасности мою крошку Мари. Но вам, госпожа де Мотвиль, следовало бы
поехать к королеве в Сен-Жермен.
- Нет. Я последую вашему примеру и останусь. Если бы королева хотела, чтобы я
уехала с ней, то Дала бы мне знать...
Теофраст Ренодо явно был хорошо осведомлен. Бегство в Сен-Жермен являлось
частью давно вынашваемого Мазарини
плана по усмирению мятежного города и парламента. Единственное, о чем не подумал
министр, так это снова обставить
мебелью Дворец в Сен-Жермене, где беглецы, чтобы спать, нашли в больших,
пустынных и промерзших залах только три
походные кровати и несколько вязанок соломы. Тем временем вокруг столицы
сжималось железное кольцо. На западе, со
стороны Сен-Клу, заняли позиции войска Месье. На севере расположились части
маршала де Грамона. На юге были маршал
де Ла Мейере и граф д'Аркур. Наконец, принц де Конде с десятью тысячами солдат
занимал собственное владение Сен-Мор
и, перекрыв переправы через Марну и Сену, тем самым отрезал Париж от главных
деревень, снабжавших столицу
продовольствием. Все эти войска уже располагались на своих позициях, когда в
шесть утра Париж узнал о бегстве
королевской фамилии и вновь взорвался неистовым гневом. Толпы людей пришли к
Пале-Роялю, отлично понимая, что
оттуда будут вывозить вещи; когда повозки с мебелью короля и регентши выехали из
ворот, их взяли штурмом и весело
разграбили. То же самое парижане проделали и с имуществом Мазарини.
Парламент отправил к регентше депутацию, которой поручил выяснить мотивы ее
спешного отъезда. Депутацию даже не
приняли; Анна Австрийская приказала парламенту покинуть Париж и перебраться
заседать в Монтаржи. Тотчас по
возвращении своих посланцев верховные судебные палаты приняли эдикт об изгнании
Мазарини. Это означало объявление
кардинала врагом общества и позволяло преследовать его повсюду, при любых
обстоятельствах. После этого стали
организовывать Сопротивление. Требовались войска - создали армию больше, чем
нужно; но истинным дирижером
героического безумия, охватившего Париж, был маленький, кривоногий, бойкий на
язык коадъютер, который уже видел себя
французским Кромвелем, несмотря на то, что без колебаний просил у Испании денег.
Фронда - отныне бунт получил это название - имела свою душу; но у нее был и
свой злой ангел в лице женщины,
которая, наверное, была первой красавицей Франции: герцогиня де Лонгвиль открыто
встала на сторону мятежников,
разозлившись на то, что ее любимый брат Конде примкнул к королевской партии и
вел войну, против Парижа. Чтобы ни у
кого не было сомнений, чей лагерь она выбрала, герцогиня де Лонгвиль в компании
герцогини Буйонской вместе с детьми
официально перебрались в ратушу.
Это был торжественный момент: Гревскую площадь заполнила толпа. Мужчины
громкими криками выражали свой
восторг, женщины плакали от умиления. В ратушу она и Гонди созвали командиров.
Главнокомандующим был назначен бездарный герцог Дольбеф, дядя Бофора; здесь
были также герцог Буйонский,
надеявшийся получить обратно свое Седанское княжество, принц де Конти,
примчавшийся из Сен-Жермена на зов своей
сестры Лонгвиль, которую он любил преступной любовью, и любовник герцогини
Франсуа де Ларошфуко, принц Марсийак.
Наконец, через два дня после водворения герцогини де Лонгвиль в ратуше перед
возникшими словно из-под земли Франсуа
де Бофором распахнулись ворота Парижа. Народ пришел в иступление. Город встретил
герцога возгласами любви и песней.
Он дерзок, молод и силен,
Остер, как его шпага,
На наше счастье явлен он,
Его девиз - отвага...
Экзальтированная толпа на руках внесла его в ратушу, где Гонди, весьма
раздраженный тем, что лишался роли
единственного вождя, был вынужден принять герцога де Бофора и провести его к
госпоже де Лонгвиль, одарившей своего
бывшего воздыхателя самыми обворожительными улыбками. Несмотря на резкий холод,
снег и плывущие по Сене льдины,
это был праздничный день, после которого надо было возвращаться к будничной
жизни и первейшей ее., необходимости: в
Париже обнаружилась нехватка съестных припасов. Обозы были перехвачены, цены на
хлеб стремительно взлетели,
усиливая раздражение горожан.
В действительности больше всего страдал простой народ. В особняках
аристократов и в домах богатых буржуа имелись
запасы. Для начала парижане овладели Бастилией; у коменданта крепости дю Трамбле
хватило ума сдать ее почти без
сопротивления. Это создавало хорошую базу для обороны на тот случай, если
королевские войска предпримут штурм
столицы, хотя люди прекрасно понимали, что план Мазарини совсем прост: задушить
голодом Париж и его верховные
судебные палаты, заставив последние быть сговорчивее.
Бастилию основательно разграбили; потом люди набросились на "роялистские"
дома, по крайней мере на те, у чьих
владельцев недостало ума внести богатые пожертвования. И тут все взял в свои
руки герцог д" Бофор, тем самым завоевав в
народе еще большее восхищение. Он начал с того, что отправил в переплавку
собственную серебряную посуду и другие
драгоценные вещи, благодаря чему смог купить заметно подорожавший хлеб и раздать
его беднякам. Он открыл двери
своего дома, чтобы дать в нем приют детям; Бофор даже купил другой дом, который
вверил попечению кюре церкви СенНикола-де-Шан,
набожному человеку, недалекому, но милосердному сердцем. Отель
Вандом, разумеется, тоже не остался в
стороне и щедро раздавал дары, тогда как в обители Сен-Лазар господин Венсан,
казалось, разрывался на части, спеша на
помощь несчастным.
Сильви не выходила из дома, но Персеваль и Корантен каждый день бегали по
городу за новостями. От них Сильви
узнавала о подвигах на ниве благотворительности герцога де Бофора, кого парижане
окрестили "Королем нищих".
Неизменно окруженный своими самыми горячими
...Закладка в соц.сетях
