Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 2. Король нищих
...а; едет же Франсуа в
замок Рошфор-ан-Ивелин,
принадлежащий мужу госпожи де Монбазон, который оставался губернатором Парижа:
туда Мазарини сунуться не посмеет...
В это время популярность Мазарини, если даже допустить, что она когда-либо у
него была, упала до нижней черты.
Народ, очень долго сдерживаемый железной рукой кардинала Ришелье, не видел
никакой разницы между флорентийцем
Кончини, который пользовался огромным влиянием во время регентства Марии Медичи,
и сицилийцем Мазарини, чья
кардинальская мантия распростерлась пурпурной тенью над регентством Анны
Австрийской. По мнению народа, оба были
одного поля ягоды, эти фавориты, гораздо больше озабоченные тем, чтобы потуже
набить собственные кошельки, чем
благом государства! В этих условиях люди, каков бы ни был политический гений
Мазарини, ничего не ставили ему в заслугу.
Но надо признать, что у Мазарини была нелегкая задача - сохранять самое главное
из политики великого кардинала внутри
страны, а главное, вовне, где по-прежнему все заглушал голос оружия! Конечно,
победы бывшего герцога Энгиенского,
ставшего принцем де Конде, удерживали врага за пределами королевства, хотя уже
четыре года Вестфальский мирный
конгресс пытался положить конец войне, опустошавшей часть Европы. В этой войне
столкнулись интересы короля Франции,
короля Испании, императора Священной империи и сначала короля, а потом королевы
Швеции.
Во Франции Мазарини вынужден был считаться с Конде, занимавшим благодаря
своим победам прочное положение и
обладавшим не только непомерным честолюбием, но и таким же аппетитом: он
беспрестанно требовал титулов и
должностей, не скрывая, что охотно занял бы пост первого министра.
Но в этот период истории свою самую большую победу Мазарини одержал над
регентшей. Эту испанку, непоколебимо
преданную интересам своей родины, он сделал настоящей королевой Франции, которая
была готова уничтожить все
преграды ради будущей славы своего сына и, устранив из своей жизни тех, кто ей
служил, любил и поддерживал ее,
прислушивалась теперь только к советам кардинала. Поговаривали даже, что она
тайно с ним обвенчалась... И тем не менее
власть Мазарини не была прочной. В последнее время взоры парижан все чаще стали
обращаться к башне Венсеннского
замка, где пребывал в заточении их любимый принц, самая блестящая жертва
Мазарини.
Во всяком случае, новость о его побеге достигла Парижа быстрее, чем лошади
Сильви. Когда она подъехала к Отелю
Вандом, ей пришлось пробираться сквозь настоящую толпу людей, которые после
вечерни поспешили сюда, чтобы выразить
свой восторг матери их кумира. Ссылаясь на праздничный День, добрые парижане
были склонны усматривать в бегстве
герцога де Бофора чудо, сотворенное Святым Духом. По крайней мере, требовалось
божественное вмешательство, чтобы
усыпить бдительность стражи, буквально не спускавшей с него глаз, и снабдить
Франсуа де Бофора крыльями. Но толпа
пропустила экипаж Сильви, которая после замужества стала поддерживать
благотворительные традиции всех герцогинь из
фамилии де Фонсом с той пылкостью, какую она сама вкладывала во все дела. В ее
особняке на улице Кенкампуа, как и в
поместье в Конфлане, любой нищий получал помощь и поддержку. Кроме того, в
сопровождении двух лакеев, несущих
огромные корзины, она навещала тех, кто был прикован болезнью к своему убогому
ложу; их адреса давал ей господин
Венсан, знавший Сильви с детства. Поэтому Грегуару оставалось только крикнуть;
"Дорогу госпоже герцогине де Фонсом!",
чтобы толпа с одобрительным ропотом расступилась.
В комнате госпожи де Вандом скопилось множество гостей, и все они говорили
одновременно. Здесь собрались друзья, и
мать Франсуа душили в объятиях, несмотря на усилия епископа Лизье и господина
Венсана, старающихся защитить ее от
натиска собравшихся. Сильви даже не пыталась к ней пробиться и подошла к госпоже
де Немур.
Элизабет сияла от радости и без конца рассказывала о том, как она с помощью
нескольких преданных друзей сумела
вызволить брата из королевской темницы.
- Пирог! Обычный пирог, с помощью которого я и разыграла этот фарс! В нем
спрятали очень прочную шелковую
веревку с крюком, чтобы зацепить за карниз, два кинжала и кляп, предназначенный
для полицейского пристава Ла Раме,
которого Шавиньи, комендант Венсеннского замка, приставил охранять моего брата.
- Это, наверное, был огромный пирог? - спросил кто-то.
- Да, громадный, но Франсуа просил испечь пирог на двадцать человек, с учетом
того, что десерт с его стола всегда
доставался охранявшим брата солдатам.
- Но разве вы не должны были заручиться поддержкой сообщника в самом замке? -
поинтересовалась незнакомая
Сильви дама. Кстати, она сама и дала ответ на собственный вопрос: - Это вещи, о
которых никому не говорят, мадам.
Подумайте, речь идет о жизни многих людей! Должно быть, кардинал Мазарини в
бешенстве...
- О, и вы здесь, милая Сильви! - воскликнула Элизабет, которая только что ее
заметила. - ДРУЗЬЯ мои, я вас оставлю
ненадолго, мне необходимо переговорить наедине с герцогиней де Фонсом!
Взяв подругу под руку, Элизабет де Вандом заперлась с ней в ванной комнате
своей матери; там они присели на край
массивной деревянной ванны, по форме похожей на бочку.
- Я очень хотела бы просить вас оказать мне услугу, дорогая моя. Я бы хотела,
чтобы вы отправились в Пале-Рояль и
понаблюдали, что происходит у королевы...
- Это я и хочу сделать. Кстати, я туда и ехала, когда, проезжая мимо
Венсеннского замка, узнала о бегстве Франсуа и
тотчас направилась к вам. Я собиралась поехать в Конфлан к малышке Мари, но
вчера получила записку от королевы. Она
просила меня приехать во дворец, чтобы навестить юного короля. Он болен и
требует меня к себе.
- Но когда вы вернетесь, вы нам расскажете, как там воспринимают известное
событие?
- Если смогу. Это зависит от того, когда я покину дворец. Если время будет
позднее, то я пришлю вам записку, как
только вернусь на улицу Кенкампуа. Сегодня вечером в Конфлан я не поеду...
- Вы прелесть! Надеюсь, у вас хорошие новости от вашего супруга?
- Пишет он мало, это его недостаток, но я знаю, что у него все хорошо. Он попрежнему
с принцем де Конде где-то
между Аррасом и Лансом. Я и не думала, что так трудно быть женой воина: я так
редко вижу его!
- Вы очень его любите, правда?
- Очень...
Сильви никому не могла бы рассказать, что часто упрекает себя за то, что не в
силах любить мужа сильнее из-за того, что
в глубине ее души навечно спрятан любимый образ. Госпожа де Немур внимательно
посмотрела на погрустневшую Сильви,
но больше ни о чем не спросила.
Из парадной залы послышался чей-то звонкий голос, и Элизабет сразу вскочила.
Она немного похожа на боевую лошадь,
услышавшую звук трубы, подумала Сильви.
- Ах! Это аббат де Гонди! Я... мы ждали его раньше!
И она упорхнула, прошелестев платьем из синей тафты и оставив свою подругу
размышлять над тем открытием, которое
сделала Сильви. Почему Элизабет, будучи женой одного из самых привлекательных
мужчин Франции, увлеклась этим
маленьким, суетливым, нервным, мелочным, но остроумным священником, которого в
свете считали ее любовником?
Правда, герцог де Немур всегда изменял Элизабет, но всем известно, что
вельможные браки редко бывают счастливыми...
Сильви, решив, что расцелует мать Франсуа потом, села в карету и направилась в
Пале-Рояль, где ее уже ждали. Но эти
визиты не приносили ей прежнего удовольствия. Не будь маленького Людовика,
которого она любила почти материнской
любовью, Сильви, наверное, отказалась бы от звания придворной дамы; его
присвоили ей вместо звания чтицы, но это мало
что изменило в обязанностях Сильви при королевских особах: иногда она еще читала
королеве, но особенно много времени
проводила с юным королем, с которым ее по-прежнему связывала музыка.
Для обоих эти занятия были счастливыми часами. Действительно, кроме
торжественных церемоний, на которых были
обязаны появляться маленький король и его младший брат Филипп, Людовик,
обожавший мать, видел ее только раз в день -
на утреннем выходе, имевшем место между десятью и одиннадцатью часами. В это
время Анна Австрийская принимала
придворных дам и высших должностных лиц при короле. К ней приводили сыновей, и
Людовик имел привилегию подавать
матери рубашку. Потом дети возвращались к себе в покои, где Делали все, что
хотели, тогда как их мать, занятая
заседаниями Королевского совета, богослужениями, выездами в столицу, придворным
кругом, обедами и увеселениями, вела
весьма насыщенную жизнь, которая постоянно заставляла Анну Австрийскую ложиться
далеко за полночь. Она продолжала
жить в прежнем испанском ритме... При таком режиме королева располнела, стала
толстой и утратила былую красоту, хотя
еще и сохранила свежесть кожи. Она была беспечна и, хотя всей душой любила
сыновей, почти не занималась ими,
довольствуясь тем, что видела их красивыми и нарядно одетыми в торжественные
минуты, и нисколько не интересовалась,
чем они занимаются вдали от нее.
Людовик и Филипп большую часть времени находились на попечении слуг, которых
ничуть не волновало ни состояние их
гардероба, ни распорядок их завтраков и обедов. Нередко король Франции и герцог
Анжуйский воровали с кухни омлет,
чтобы утолить голод. Они много играли, но без должного присмотра: маленький
король едва не утонул в пруду, но никто,
кроме доброго швейцарца, прибежавшего на крик, этого не заметил.
Казалось, что с переходом в мужские руки - когда королю исполнилось восемь
лет, его воспитателем стал маркиз де
Вильруа, а аббат Ардуэн де Перефикс наставником, - все изменится. Но все
осталось по-прежнему, и преданный Ла Порт,
назначенный первым королевским камердинером, очень сокрушался, часто жалуясь на
это Сильви:
- Господин де Вильруа славный человек, аббат истинный христианин, но люди они
малообразованные и требуют лишь
одного: чтобы король исправно исполнял свою роль в определенных церемониях.
А слуги меня не слушают. Они говорят: чтобы обходиться с королем и его братом
как должно, требуются деньги, но
кардинал Мазарини их не дает...
- Мазарини слишком озабочен тем, чтобы сохранить деньги при себе! - ответила
ему возмущенная молодая женщина.
Будучи не в силах молчать об этом, Сильви пыталась объяснить королеве, что
подобное положение вещей кажется ей
невозможным. Но она натолкнулась на полное безразличие Анны Австрийской, а
Мазарини не поленился дать Сильви
понять, что если она хочет сохранить дарованную ей привилегию заниматься с
королем музыкой, то для нее будет лучше не
вмешиваться во внутреннюю жизнь дворца. Муж сказал Сильви то же самое.
- Мазарини вам не по зубам, душа моя. Не ввязывайтесь в заранее проигранное
сражение. Королева всегда будет его
поддерживать. Вспомните, что случилось с нашей подругой д'Отфор...
Мари после ареста герцога де Бофора действительно не сдержала своего
возмущения. Однажды утром, когда она в
качестве камеристки помогала королеве выбрать и надеть туфли. Мари попыталась
объяснить - правда, осторожно, что с ее
стороны уже было подвигом, - что регентше королевства следует быть более
сдержанной в своих отношениях с первым
министром, о которых уже пошли пересуды, но развить эту мысль ей не пришлось:
Анну мгновенно охватил приступ
"испанского" гнева, она ногой оттолкнула стоявшую перед ней на коленях девушку,
приказав немедленно убираться из
дворца.
Для гордой Мари это было жестоким оскорблением. Как до нее другие, как
госпожа де Шеврез, которая с болью в душе
удалилась в свой замок Кузьер, она поняла, что неблагодарность является одним из
пороков Анны Австрийской и что
королева если и ценила дружбу в трудные минуты, то, вкусив наконец радость
власти, считает более удобным избавляться от
тех людей, кто знал о ней слишком многое. Внезапный приступ гнева королевы
больше походил на удачно выбранный
предлог.
- Берегитесь, как бы скоро не пришла ваша очередь! - предупредила Сильви
Мари, заканчивая последние
приготовления к отъезду. - Я очень боюсь, что королева питает к Мазарини
чрезмерно нежное чувство. Поэтому, Сильви,
остерегайтесь...
Слава Богу, что дорогая Мари, потеряв дружбу королевы, встретила любовь,
великую любовь, ту, в которую она никогда
не верила. Маршал де Шомбер влюбился в Мари и добился не только ее руки, но и ее
любви. Старше жены на двадцать лет,
он был "красив и мрачен как Бог". Они страстно полюбили друг друга, и после
замужества Мари, когда супруг отсутствовал,
почти не покидала своего прекрасного замка в Нантей-ле-Ардуэн, где ее довольно
часто навещала Сильви...
Входя в Пале-Рояль в этот праздничный день Троицы, Сильви спрашивала себя,
как ее примут, хотя она и была призвана
приехать. Но Сильви ждал сюрприз: когда она вошла к королеве, там был Мазарини,
и оба так весело, самозабвенно
смеялись, что даже не заметили ее появления. Она подошла к госпоже де Мотвиль и
шепотом спросила:
- Что их так веселит? Уж не...
-...бегство Франсуа? Да! Его преосвященство считает, что это уморительная
история.
- Прекрасно, я и не думала, что он столь великодушен.
В эту минуту королева перестала смеяться и что-то сказала, тогда как
кардинал, собираясь уходить, согнулся в поклоне.
- В любом случае он правильно сделал! - воскликнула королева. - Нам было бы
трудно выпустить на свободу этого
безумца без того, чтобы не нашлись люди, которые стали бы упрекать нас за это.
А, госпожа де Фонсом! Король с
нетерпением вас ждет...
- Его величество болен?
- Нет. Он чувствует себя хорошо, но со вчерашнего дня надоедает всем, что
сочинил песню и желает спеть ее с вами. Я
полагаю, вам уже известна главная новость дня? Ваш друг Бофор вырвался на волю.
Вы, наверное, рады?
Тон был слегка язвительный, но и этого оказалось достаточно, чтобы
взволновать Сильви.
- Это правда, ваше величество, я рада! Пять лет в тюрьме, это много. Особенно
для него!
- Не надо было давать повода, чтобы туда попасть. Но если он думает, что
сыграл с нами злую Шутку, то ошибается.
Господин кардинал, который Должен был стать его жертвой, почти доволен этим.
- Но разве после предсказания Коизеля он не приказал усилить охрану узника?
- Мера вполне естественная, но после этого его Преосвященство нашел отличный
способ держать в свoиx руках всю
семью Вандомов. Этим и объясняется его спокойствие, с каким он воспринял
известие о побеге.
Поскольку Сильви, не смея больше задавать вопросов, смотрела на Анну
Австрийскую с каким-то смутным
беспокойством, королева, ударив ее по руке кончиком веера, сказала:
- Вы ни за что не угадаете! Это брак, моя дорогая, пышный и красивый брак
племянницы кардинала с герцогом де
Меркером - братом де Бофора. Таким образом, будущий герцог Вандомский станет
племянником кардинала и нашему
бедному Бофору останется лишь сидеть сложа руки... А теперь ступайте к королю! Я
сейчас к вам приду!
"Господи! - подумала Сильви, потрясенная до глубины души этой новостью. - Эти
люди с ума сошли! Герцог Сезар,
хотя и в изгнании, никогда не согласится, чтобы потомок Генриха IV породнился с
этим итальянцем! И я даже представить
себе не могу, что скажет Франсуа... Семья Мазарини в доме Вандомов! Это просто
бред!"
Мазарини уже несколько месяцев предпринимал все, чтобы его семья смогла
воспользоваться плодами его фортуны.
Одиннадцатого сентября прошлого года три его племянницы и племянник приехали из
Италии во Францию: две брюнетки,
Лаура и Олимпия Манчини, соответственно тринадцати и десяти лет, и миниатюрная
блондинка Анна-Мария Мартиноцци
десяти лет. Мальчику, Паоло Манчини, было двенадцать лет. Вторая волна
родственников, включая знаменитую Марию
Манчини, приехала лишь через шесть лет. В их числе были две сестры кардинала.
Самым поразительным был прием, какой
им оказала королева. С этими девочками - хорошенькими или обещавшими стать
таковыми - Анна Австрийская тотчас
стала обходиться как с настоящими принцессами. Так как кардинал жил по соседству
с Пале-Роялем, девочек воспитывали во
дворце. Их воспитание поручили госпоже де Сенесе, которая была свободна, потому
что король перешел в руки гувернера.
Это возмутило многих, но добрый народ и знать не переставали удивляться
намерениям кардинала относительно этих девиц,
которым сразу дали прозвище "Мазаринетки". Кардинал пытался пристроить их среди
самых знатных семейств и, чтобы в
этом преуспеть, времени даром не терял.
Сильви нашла юного Людовика XIV полулежащим на канапе у открытого окна,
выходившего на цветочные партеры
парка. Он выглядел грустным, усталым, и Сильви тотчас забеспокоилась:
- Вы больны, ваше величество?
Это был вопрос не ради приличия. В ноябре прошлого года юный король заразился
оспой, и вскоре врачи сочли его
состояние весьма тяжелым. На самом деле ребенок проболел только две недели,
потом его здоровье восстановилось, оставив
на детском личике едва заметные отметины страшной болезни, но все те дни Сильви
охватывало отчаяние при мысли, что
сын Франсуа, которого она считала почти своим РОДНЫМ, может умереть... Этим и
объяснялось волнение, прозвучавшее в
ее голосе.
Маленький король, которому скоро должно было Исполниться десять лет,
улыбнулся.
- Все прекрасно, герцогиня! Не беспокойтесь! Просто я очень недоволен и прошу
у вас прощения за то, что заставил вас
приехать, ибо у меня совсем нет желания петь или играть на гитаре.
- Вы недовольны, мой король? Смею ли я вас спросить, чем?
- Бегством господина де Бофора! Все здесь, кажется, считают это чем-то
забавным. Своего рода удачной шуткой!
- А ваше величество смотрит на это иначе? Обычно серьезное лицо мальчика
стало суровым.
- Да, мадам! - ответил он. - Когда человека сажают и тюрьму из-за достаточно
серьезной вины, он должен оставаться
там, и его бегство непозволительно считать забавным, ибо он был отправлен в
тюрьму именем короля, а король этот - я!
Поэтому они смеются надо мной, а я этого никогда не потерплю. Никогда!
Глаза мальчика пылали таким величественным гневом, что Сильви опустила
голову, как будто это она была виновата в
бегстве Бофора. Вместе с тем она испытывала легкий страх, ибо Людовик в
нескольких словах обнаружил свой истинный
характер. Он с детства полностью сознавал, что рожден королем, и это позволяло
предполагать, что, наверное, Людовик
станет великим королем... Если только, получив однажды власть, не будет худшим
из тиранов.
Однако Сильви не хотела упускать возможность вступиться за Франсуа.
- Ваше величество правы, - сказала она, - и я признаюсь, что сама была
удивлена тем, как во дворце восприняли
известие о побеге, но, ваше величество, учтите, что побег совершил человек,
который пять лет провел в заключении всегонавсего
по подозрению. Так и не было доказано, что господин де Бофор посягал на
жизнь кардинала.
- Возможно, герцогиня, но он вполне на это способен. Я не сообщу вам ничего
нового, признавшись, что я не люблю его
преосвященство... но еще меньше я расположен к господину де Бофору!
- Ваше величество, уверяю вас, вы заблуждаетесь. Он самый преданный из всех
ваших подданных, - с горечью
упрекнула Людовика Сильви. - Его любовь к своему королю не может быть
подвергнута сомнению. Я знаю это!
- Наверное, вы хотели сказать, его любовь к королеве? - спросил мальчик с
грустью, в которой звучала потаенная
ревность. Потом он прибавил, положив ладонь на руки Сильви: - Я не хочу вас
огорчать, мадам. Я знаю, что он друг вашего
детства и очень дорог вам, но вы понимаете, что я не больше вас властен над
моими чувствами... Не думаю, что когда-нибудь
я смогу полюбить господина де Бофора...
Эти последние слова Людовика неотступно преследовали Сильви, когда она ехала
из Пале-Рояля в свой особняк на улице
Кенкампуа: она видела в них угрозу в будущем, когда девятилетний мальчик,
находящийся еще под двойной опекой матери и
первого министра, получит полную и единоличную власть. Она уже сейчас понимала,
что он будет страшен в своей
ненависти. И что может стать следствием этой ненависти? Бедный Франсуа! Его
страсти вечно оборачиваются ему во вред!
Как он будет страдать, когда узнает, что его ненавидит собственный сын!
Хотя Сильви вернулась домой очень поздно, на улицах Маре царило необычное
оживление, и, въехав на улицу
Кенкампуа, она заметила большое скопление людей, вышедших из трактира
"Деревянная шпага". По странной игре случая
особняк герцога де Бофора был расположен по соседству с особняком герцога де
Фонсома. Но этот дом всегда оставался
молчаливым, слепым и глухим: в нем герцог де Бофор не жил.
Особняк этот Генрих IV подарил Габриэль д'Эстре, получившей титул герцогини
де Бофор. Изящный ренессансный стиль
особняка превосходно подходил для этой красивой женщины, но в нем удобно было бы
жить и мужчине. Но нынешний
носитель титула никогда в особняке не жил по простой причине: Вандомы, которых
долгие годы преследовали за их
преступления и кардинал Ришелье, и король, когда бывали в Париже, не хотели
разлучаться. В родовом особняке они
держались вместе; но если Франсуа иногда и выражал смутное желание зажить
собственным домом, то это не шло дальше
вскользь высказанной мысли, кстати, обижавшей его чадолюбивую мать. Поэтому
прекрасное здание выглядело
заброшенным. Но люди, узнав о побеге, пришли сюда выразить свое ликование, как
будто высокая фигура Франсуа вот-вот
должна была появиться на балконе. Сильви была растрогана: с нынешнего утра для
этих людей особняк превратился в такой
же символ, каким был для нее все пять лет с того дня, когда она, став молодой
женой, поселилась в особняке де Фонсома и
впервые увидела тусклые стекла особняка де Бофора и его сад, заросший колючими
кустами и сорной травой.
В отличие от других аристократических домов, которые с приближением лета
пустели - их обладатели переезжали в
замки, - в особняке де Фонсома оставалось достаточно прислуги, чтобы держать дом
открытым и готовым в любое время
принять хозяев. Так же обстояли дела и в поместье Конфлан.
Было совсем темно, когда она, надев халат и поужинав, вышла в сад, чтобы
подышать свежим воздухом последнего
майского вечера. Непроглядную темень наполняло множество звуков. Доносились
отголоски песен, сочиненных в честь
героя дня на мотив песенки "Король Анри". Изредка можно было расслышать слова
случайного оратора, призывающего
восстать против "Мазарини, который морит голодом народ, против Мазарини, палача
его светлости герцога Франсуа"; среди
ликующих криков слышались звуки скрипок. Сильви поняла, что люди затевают танцы
и что в квартале до утра никто не
уснет.
Но это Сильви только радовало. Она чувствовала себя счастливой оттого, что
простые люди по-своему выражают свои
чувства к Франсуа - значит, они признали его.
В эту ночь Сильви, спрятавшись словно птичка среди ветвей и цветов, решила
оставаться в саду до тех пор, пока под
звуки скрипок ее не сморит сон. Ей было так хорошо с нежностью думать о том, что
Франсуа наконец свободен и ей больше
не придется со страхом ждать известия - она боялась этого все пять лет, - о том,
что он умер в тюрьме от какой-нибудь
загадочной и внезапной болезни, как это в разное время случалось с именитыми
узниками.
Полулежа на скамье, на которую были наброшены подушки, Сильви слушала музыку,
глядя на озаренные луной цветники
и вдыхая аромат роз. Она уже погружалась в какие-то смутные грезы, как вдруг
встрепенулась: в окнах второго этажа
пустынного особняка забрезжил слабый свет; вероятно, кто-то зажег свечу. Кто же
там может находиться? А вдруг это
Франсуа? О нет, было бы последней неосторожностью поверить веселым улыбкам
Мазарини, которые он расточал ради
удовольствия королевы, обсуждая побег Бофора. На самом деле кардинал, наверное,
кипел от гнева, и можно было не
сомневаться, что, как только пришло известие о побеге, по его приказу все
полицейские ищейки королевства были брошены
на поиски опасного беглеца.
Странно, но свет показывался то в одном окне особняка, то в другом. Казалось,
по дому бродит призрак, но Сильви в
привидения не верила. Тогда кто это может быть? Какой-нибудь восторженный
почитатель хозяина особняка, который
воспользовался уличным праздником и пробрался в дом? Вряд ли это было так. Хотя
особняк и пустовал много лет, он тем
не менее был накрепко закрыт и даже охранялся. Сильви сама в этом убедилась,
когда она, движимая любопытством,
пыталась туда проникнуть. Но ни близость с семьей Вандомов, ни титул герцогини
ей не помогли: сторож, старый солдат,
служивший еще при короле Генрихе, был вежлив, но тверд.
- Пока хозяин не прикажет открыть ворота, в дом никто не войдет, - отрезал
он. - Вы уж простите меня, госпожа
герцогиня.
Этот случай произошел примерно два года тому назад, но с тех пор она ни разу
не пыталась проникнуть в особняк и
думать забыла о старом стороже. Жив ли он еще? На втором этаже по-прежнему
мелькал свет, и Сильви, не в силах
справиться с любопытством, решила, что должна все выяснить сама. Моля Бога,
чтобы никто не стал ее искать, она прошла в
глубь сада, туда, где была общая стена. Вся увитая плющом, в одном месте она
имела проем, чем и воспользовалась Сильви.
Сделать это удалось не без труда: свободный халат был не лучшим костюмом для
того, чтобы карабкаться через стену, да
и бархатные домашние туфельки совсем для этого не годились. Но Сильви всегда
отличалась если не упрямством, то
настойчивостью. Любые препятствия только обостряли ее решимость. А сейчас ей
было просто необходимо увидеть, кто же
бродит по пустынному дому де Бофора.
Перебравшись наконец через стену, она двинулась по узкому проходу: в прошлом
это была аллея, еще различимая в
густых зарослях. Чтобы не упасть, Сильви была вынуждена внимательно смотреть под
ноги и не могла одновременно
следить за светом в доме. Когда она приблизилась к дверям, свет в окнах исчез.
Однако Сильви не отступила, она тронула
входную дверь, которая, к ее изумлению, со скрипом открылась. На пороге ей
пришлось задержаться, чтобы дать глазам
привыкнуть к темноте. В прихожей пахло плесенью и разогретым воском. Свечу,
наверное, зажигали здесь.
Наконец Сильви различила подножие лестницы и медлен
...Закладка в соц.сетях
