Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 2. Король нищих
...но двинулась вперед, когда
вдруг увидела, как по каменным
ступеням сверху скользнул желтый свет. Послышались осторожные шаги, и, прежде
чем растерянная Сильви успела
спрятаться, перед ней возникла госпожа де Монбазон, которая, завидев выплывшую
из темноты тень, отпрянула назад и
рассмеялась.
- Вы не можете быть призраком Габриэль д'Эстре, так как эту роль играю я! -
воскликнула она, высоко подняв
подсвечник, чтобы разглядеть нежданную гостью. - Ах, это вы, госпожа де Фонсом!
Вы ошиблись дверью?
- Нет. Я вышла к себе в сад подышать свежим воздухом и увидела свет вашей
свечи. Зная, что в этом доме давно не
живут, я не поверила собственным глазам и проникла сюда через проем в стене. Но
как вы сюда попали? Если бы вы
проходили сквозь толпу, собравшуюся у ворот, то я услышала бы, как люди
приветствуют вас...
Герцогиня поставила подсвечник на ступеньку лестницы, села рядом и сделала
Сильви знак последовать ее примеру.
- Вы весьма наблюдательны! - сказала она. - На самом деле я пришла сюда по
подземному ходу, который соединяет
этот особняк с подвалами соседнего дома, принадлежащего, как вы, может быть,
знаете, мне. Так что в этом доме два
выхода! Так пожелал король Генрих IV, он хорошо знал простонародье и понимал,
как легко натравить людей против его
фаворитки Габриэль. Но он не смог уберечь несчастную женщину. Габриэль д'Эстре
умерла от яда в доме банкира Замета...
- От яда? Я, как и многие, знаю, что она умерла от схваток при тяжелых
родах...
- Нет, это официальная версия, но она мало кого убедила. Подумайте сами! Ведь
через несколько дней она могла бы
стать королевой Франции. Этого допустить не могли. Она была обречена!
- И Замет посмел?
- Не он. Кстати, король на него не разгневался. Это сделали другие люди. Вы
понимаете, как сложились бы судьбы ее
близких, если бы Габриэль получила корону? Сейчас герцог Сезар Вандомский был бы
королем, Меркер - дофином
Франции. Ну а наш дорогой Франсуа стал бы герцогом Орлеанским. Подобное лишь во
сне может присниться, не правда ли?
- Разумеется! - вздохнула Сильви. - Знаете ли о планах, которые вынашивает
Мазарини? Он задумал выдать свою
старшую племянницу замуж за Меркера. Это даже может быть брак по любви...
Госпожа де Монбаэон посмотрела на Сильви как на сумасшедшую, потом
рассмеялась: - Меркер будет родственником
Мазарини? Черт возьми! Да Бофор способен убить брата, чтобы не допустить
подобного позора!
И перед глазами двух любящих Бофора женщин, сидящих на лестнице, словно
птички на ветке, мысленно возникла
фигура Франсуа.
- Знаете ли вы, мадам, где он сейчас? - спросила наконец Сильви, которая уже
не могла не задать вопрос, обжигавший
ей губы. - Мазарини делает вид, будто радуется доброй шутке, которую Франсуа
сыграл с ним, но я уверена, что он
приказал разыскивать его повсюду.
- Разумеется! Но успокойтесь, он в безопасности. Ведь вы его знаете: Франсуа
отказывается прятаться где-нибудь в
отдаленном замке; он непременно желает вернуться в Париж и... поэтому сегодня
ночью я здесь. Я пришла сюда все
осмотреть, понять, что надо сделать, чтобы в этой громадине можно было жить...
- Он хочет вернуться в Париж? Это же безрассудство!
- Рассудительным, как вы знаете, он никогда не был. Но я давно привыкла
потакать его прихотям, и это дает мне
возможность устраивать все по-своему...
- Могу ли я вам помочь?
Мария де Монбазон ответила не сразу. Несколько минут она с задумчивым видом
вглядывалась в лицо молодой
женщины.
- Сколько вам лет? - наконец спросила она.
- Двадцать пять. Я на шесть лет младше Франсуа.
- А я на четыре года старше... И, естественно, вы в него влюблены, иначе не
пришли бы сюда.
Сильви сперва отвернулась, чтобы избежать взгляда зеленых глаз, который,
казалось, проникал в самую душу, но тотчас
выпрямилась, приняв выражение горделивого достоинства.
- Я любила его, - сухо ответила она. - Он был героем моего детства, но теперь
я люблю моего мужа!
- Это ведь полу правда, не так ли? Предположим, что вы еще его любите, чего,
кстати, он заслуживает с избытком, но
что таится в глубине вашей души, на самом дне вашего сердца?
- Но почему я должна заглядывать так глубоко? Как бы там ни было, он любит
вас, - пробормотала Сильви с горечью,
которую не могла скрыть.
- Нет, теперь уже нет, и, признаться, я сожалею о том времени, когда он сидел
в Венсенне, когда я была уверена, что я у
него единственная, пусть и поневоле! Но с той минуты, как он вырвался на
свободу, я знаю: он любит другую...
- Все та же неизменная страсть к королеве?
- Ей уже под пятьдесят! Нет, думаю, здесь что-то иное. Меня любит его тело,
но я могла бы поклясться, что в его сердце
живет другая...
- Кто она? - спросила Сильви так резко, что ее вопрос прозвучал как возглас
страха.
- Мне он в этом не признается, - пожала плечами герцогиня, - ибо он боится
моей ревности, но я действительно не
представляю себе, кто бы это мог быть. Ну, хватит этих праздных разговоров!
Сейчас мы с вами должны расстаться! -
решительно сказала она, вставая. - Я увидела все, что хотела видеть, а теперь
мне пора уходить. И вам тоже, я полагаю.
- Да. Но я повторяю свое предложение: нужна ли вам искренняя помощь соседки?
- Пока нет, но я благодарю вас...
Мария де Монбазон уже собралась скрыться в глубине дома, унося с собой
подсвечник, но внезапно передумала:
- Ах да! Еще одно слово, пожалуйста.
- Прошу вас.
- Не велите заделывать стену в вашем саду, на тот случай, если все другие
выходы будут перекрыты. Хотя и прочные
стены никогда не страшили Франсуа. Стены Венсеннского замка кое-что об этом
знают.
- Вы имеете в виду его побег? Он не ранен?
- Ранен, при падении он вывихнул руку: веревочная лестница оказалась короче,
чем нужно. Но костоправ из Шарантона
вправил ему руку. До встречи, дорогая моя!
- До встречи! А стена останется в неизменном виде. Обещаю вам! Прощайте!
Остаток ночи Сильви провела в саду, устремив взгляд в звездное небо и
прислушиваясь к шумной вакханалии в честь
Франсуа, которая так резко контрастировала с безмолвием и мраком старого
особняка фаворитки Генриха IV. На рассвете
она уехала в Конфлан, несмотря на большое желание остаться. Мысль о том, что
скоро Франсуа может оказаться в соседнем
доме, совсем рядом с нею, вызвала настоящее смятение в ее сердце. Но, подумав о
своем муже, который сражался в рядах
армии Конде, она решительно запретила себе лелеять какие бы то ни было мысли о
случайной встрече с соседом. К тому же
Сильви не выносила долгой разлуки с маленькой Мари, столь прелестной с ее
непослушными кудряшками и розовой, всегда
смеющейся мордашкой. Девочку обожали все, а особенно Жаннета, назначенная
гувернанткой. Служанки называли Жаннету
мадемуазель Деан, ибо, несмотря на мольбы Корантена, Она так и не вышла за него
замуж.
- Ты не можешь оставить шевалье де Рагенэля, а я никогда не смогу оставить
госпожу Сильви.. Чтобы пожениться, мы с
тобой должны решить, с кем мы оба остаемся. Но ты согласись, это невозможно, по
крайней мере сейчас!
- Ты думаешь, что когда-нибудь настанет такой день?
- Надеюсь, ведь мы любим друг друга. Я хочу тебе кое в чем признаться, хотя и
с опозданием: нам следовало бы с тобой
обвенчаться, когда мы были на Бель-Иле...
- Да, ты права, как всегда! Ну что ж, подождем еще, может быть, судьба сама
приготовит решение, - согласился
Корантен.
Честно говоря, с рождением Мари Жаннета забыла о собственных планах. До
безумия обожая ребенка, она нянчилась с
девочкой так страстно, что иногда вызывала у Сильви шутливую улыбку.
- Не будь я уверена, что сама произвела ее на свет, - говорила она, - я бы
подумала, что ее настоящая мать ты,
Жаннета!
- Боже милостивый! Не говорите такое при господине герцоге. Он на меня
рассердится!
- Разве он может упрекнуть тебя за слишком пылкую любовь к ребенку? Ему
скорее не понравилось, если бы все было
иначе.
И они весело смеялись. Так протекали дни в усадебном доме на берегу Сены.
Владение Каррьер располагалось между
замком Конфлан, которым владела госпожа де Сенесе, и другим владением,
принадлежавшим маркизе Дю Плесси-Бельер.
Сильви давно была знакома с бывшей фрейлиной Анны Австрийской, которую назначили
гувернанткой дофина Людовика и
его брата Филиппа, но скоро она подружилась и со своей другой соседкой.
Урожденная Сюзанна де Брюк безвыездно жила в шарантонском поместье, где
принимала весь цвет тогдашней
литературы. Круглый год эти слегка сумасбродные люди наполняли дом и парк своими
громкими тирадами, стихами и
вдохновенными речами, чьим предметом обычно была владелица поместья, женщина
очень красивая, но благоразумная,
верная своему супругу-воину, который отсутствовал так же часто, как Жан де
Фонсом.
В поместье маркизы шла интересная жизнь. Сильви погружалась в нее с тем
большим удовольствием, что в этом кругу
она вновь встретила друзей, которых обрела еще в монастыре. Среди них был и
Никола Фуке.
Овдовев и став суперинтендантом финансов Парижа, Фуке занимал важный пост в
парламенте, хотя и оставался предан
королю. Он до сих пор поддерживал самые дружеские отношения с Персевалем де
Рагенэлем.
Очень привлекательный мужчина, о котором мечтала не одна женщина, Никола
тогда был воздыхателем и хозяйки
поместья, и юной госпожи де Севинье. Обе не отвечали ему взаимностью: первая
потому, что любила мужа; вторая потому,
что была неизменно безмятежна и добродетельна по натуре. В отношении Сильви,
хотя она с первой встречи так
понравилась ему, Фуке понимал, что может ждать от нее только дружбы, и, будучи
весьма тонким психологом, не пытался
перейти эти границы. Заметив, с каким пылким восхищением маленькая Мари де
Фонсом смотрит на попугая госпожи Дю
Плесси-Бельер, Фуке в один прекрасный день приехал в Конфлан и привез девочке
такую же красивую и крикливую птицу,
увидев которую малышка онемела от восторга, а Сильви была повергнута в
недоумение, узнав, что попугай, голубой, как
летнее небо, и кичливый, как павлин, откликается на кличку Мазарини.
- Я пытался дать ему другую кличку, - объяснил Фуке молодой женщине, - но,
если его называешь по-другому, он
молчит как рыба. А поскольку попугай невероятно болтлив, я нашел его таким
забавным и таким красивым, что просто не
мог не купить. В конце концов, если когда-нибудь вам придется принимать у себя
кардинала, вы просто спрячете попугая
подальше. Но скажите, Сильви, вы не сердитесь на меня?
- Посмотрите на лицо Мари! Оно вам ответит за меня, но это слишком щедрый
подарок, друг мой. Мари еще такая
крошка!
- Если она станет столь же восхитительной, как и ее мать, то в будущем ее
ждет много других подарков! - галантно
заключил Фуке, целуя Сильви руку.
С этого дня попугай стал для девочки неразлучным другом, который сопровождал
ее даже на прогулки: птицу нес
приставленный к Мари слуга. Эта компания представляла собой весьма живописную
группу, которая привлекала внимание и
веселила садовников. Вернувшись как-то из Парижа, Сильви J натолкнулась на эту
компанию, которая прогуливалась вокруг
водоема,
Увидев мать, Мари перестала подставлять попугая под водяные струи, которые
разбрызгивал фонтан, - она уверяла, что
решила таким образом его окрестить, - и подбежала к матери с криками восторга.
Сильви подняла дочку на руки, чтобы
осыпать поцелуями пухлую мордашку. Несколько минут продолжался обмен каким-то
лепетом, еле слышными словечками и
звонкими поцелуями. Мари мурлыкала, как котенок, крепко обвив руками шею матери.
- Она промокла насквозь, - ворчала Жаннета, - мы как раз собирались идти
домой. Вы тоже вымокнете, госпожа
герцогиня!
- Пустяки, Жаннета! Я вспомнила годы в Ане. Помнишь время, когда на пруд
прилетали утки? Как нам было тогда
весело! Да, ты права мне следует переодеться. Что нового здесь после моего
отъезда?
- Письмо от господина герцога! Оно у вас в спальне.
Как обычно, это было исполненное нежности письмо, в котором Жан сообщал о
своей надежде на скорую победу и
предупреждал жену о возможных волнениях в столице.
"Здесь только и разговоров, что о недовольстве верховных судебных палат
политикой кардинала. Это мало успокаивает,
мне же, находящемуся так далеко от вас, внушает настоящий страх. Поэтому я
умоляю вас как можно реже покидать
Конфлан. Париж - совершенно непредсказуемый город, и, насколько я могу судить по
тем известиям, какие доходят до нас,
довольно одной искры, чтобы вспыхнул пожар. Поэтому, любимая моя Сильви,
пожалейте меня и не подвергайте себя
опасности! Не сомневаюсь, что королева какое-то время вполне сможет обойтись без
ваших услуг..."
Милый Жан! В письме было целых три страницы, от которых веяло любовью и
заботой о двух его дорогих созданиях. Как
это было удивительно: Жан думал о других в то время, когда ему самому каждую
минуту угрожала смерть или увечье. Но
Сильви прекрасно понимала, как много значил для Жана семейный очаг и хранящие
его люди. Молодая женщина каждый
день благодарила небо за то, что оно послало ей такого мужа. В светском обществе
трудно было найти более деликатного
мужчину, что доказало его поведение в их медовый месяц, даже в первую брачную
ночь.
Когда Сильви, вспоминая в те минуты о другой ночи, дрожала от страха в
огромной кровати, куда ее уложили горничные,
Жан просто сел у изголовья и взял в свои ладони ее холодные, как лед, руки.
- Вы не должны бояться, Сильви. Я люблю вас и не причиню вам страданий. Вы
будете спокойно спать в этой постели, а
я прекрасно устроюсь на канапе.
И поскольку Сильви смотрела на мужа, ничего не соображая, но чувствуя
облегчение, он прибавил:
- Любовь, по крайней мере любовь плотская, До сих пор являла вам только свое
кривляющееся, мерзкое лицо, но это не
настоящий лик любви. Вы были оскорблены, и я полагаю, что сейчас умираете от
страха. Это подтверждают ваши холодные
ручки.
Но я, Сильви, люблю вас так сильно, что буду ждать...
- Вы не уйдете?
- Нет. Вы будете спать, а я буду охранять ваш сон. Позднее, но лишь тогда,
когда вы сами пожелаете, я приду к вам...
И в течение многих дней Жан спал на канапе, вплоть до той ночи, когда ранние
холода побудили Сильви попросить мужа
лечь к ней в постель. Он с радостью согласился, но к Сильви не прикасался. Такая
любовь до глубины души растрогала
молодую женщину, и в одну из прекрасных летних ночей она сама с радостью и
желанием отдалась Жану. Жан овладел
Сильви так нежно, так ласково, но вместе с тем так страстно, что ее захватила
волна наслаждения, и она с криком восторга
приняла в себя его семя; да, это был радостный крик, сменившийся счастливым
вздохом удовлетворения. Материнство
пришло к ней позднее: Жан хотел, чтобы Сильви в полной мере вкусила радость быть
женщиной, прежде чем погружать
жену в мир тошноты и недомоганий, что часто служит прелюдией к величайшему
счастью материнства...
"Когда Жан вернется, я постараюсь родить ему сына", - подумала Сильви,
сложила письмо и спрятала его в маленький
секретер, инкрустированный медью и костью. Она дала себе слово, что ноги ее не
будет в Париже, даже если в том возникнет
необходимость. Рядом с малышкой Мари она будет надежно защищена от соблазна еще
раз перелезть через обрушившуюся
стену...
Сказавшись больной, Сильви смогла несколько недель провести в Конфлане, но
блистательная победа Конде над
имперскими войсками в Лансе заставила ее оставить свое уединение.
Благодарственный молебен должны были отслужить в соборе Парижской Богоматери,
куда маршал де Шатийон привез
множество вражеских знамен. Король, королева и весь двор намеревались совершить
в собор торжественное шествие, и
Сильви была обязана в нем участвовать.
Было воскресенье, стояла солнечная погода. Парижане, в восторге от
предстоявшего зрелища, оделись по-праздничному и
толпились вдоль всего пути следования королевского кортежа. Колокола столицы
весело трезвонили, и каждый парижанин
чувствовал в сердце радость.
В десять утра пушечный выстрел из Лувра возвестил о выезде короля из дворца.
Облаченный в великолепную голубую
мантию, украшенную золотыми лилиями, король-мальчик восседал в позолоченной
карете рядом с величественной матерью,
одетой в черное. Короля встречали неистовые рукоплескания, что вспыхивали с
новой силой, когда показывались ряды
высоко поднятых гвардейцами мушкетов, за которыми шли белые лошади. За ними
двигались кареты с придворными дамами
и магистраты от короны.
Сильви ехала в одной карете с госпожой де Сенесе и госпожой де Мотвиль. На
Сильви было белое муаровое платье,
украшенное тончайшими черными кружевами; ее наряд дополняли розовые перчатки и
атласные туфельки в тон. Сквозь
бело-черную мантилью, покрывавшую ее голову, сверкало дивное колье из рубинов и
бриллиантов, которое муж подарил
Сильви по случаю рождения Мари. Такие же подвески украшали ее крошечные уши.
Сильви ощущала в своей душе покой,
почти счастье. Разве можно поверить, что такой благородный, веселый народ может
таить зловещие замыслы? И потом, если
закончится война, скоро вернется Жан. Наконец, никому, кажется, нет дела до
Бофора, и ясно одно: они Франсуа не поймали!
Служба в соборе была величественной. Архиепископ Парижский монсеньер де Гонди
и коадъютер, его племянник аббат
де Гонди, провели торжественную церемонию с надлежащей торжественностью и
пышностью. Проповедь с большим
талантом произнес племянник, но Сильви не совсем поняла,] почему он, вознося
горячую хвалу Богу за то, что тот увенчал
победой войска короля Франции, счел уместным предостеречь того же самого короля
против излишнего самодовольства и
напомнил ему, что народ, оплачивающий войны собственной кровью, несправедливо
заставлять расплачиваться за них
дважды.
После такой проповеди королева, покидая собор, была в ярости, а Мазарини,
которому во время шествия доставалось
больше негодующих возгласов, чем благословений, выглядел растерянно. Юный король
был откровенно раздражен.
- Господин коадъютер, по-моему, слишком большой друг господ из парламента,
чтобы когда-нибудь стать моим другом,
- недовольно сказал он матери.
- Это опасный человек, которому нельзя, доверять, - ответила сыну Анна
Австрийская.
Больше ничего не омрачило торжественный благодарственный молебен Господу, и в
Пале-Рояль кортеж вернулся
сопровождаемый все тем же немыслимым восторгом народа, хотя юный монарх выглядел
рассеянным, даже мрачным.
Сильви осведомилась о его здоровье.
- Не знаю почему, но я чувствую, что зреет какая-то неприятность, - ответил
Людовик. - Вы обратили внимание, как
угрожающе улыбался кардинал, вернувшись во дворец?
- Да, государь, хотя вашему величеству известно, что политика мне совершенно
чужда.
- Вот и прекрасно. Женщины должны довольствоваться тем, чтобы быть красивыми,
- прибавил он, изменив тон и взяв
за руку молодую женщину, - а вы, мадам, сегодня настоящее чудо...
Под взглядом мальчика, в котором уже чувствовался взгляд будущего мужчины,
Сильви покраснела. Людовик
неожиданно вновь обрел хорошее настроение:
- Какое удовольствие заставить покраснеть красивую женщину! Со мной это
случается впервые. Благодарю вас, дорогая
моя Сильви. Теперь я позволю дать вам один совет: вы должны как можно скорее
возвращаться в Конфлан к вашей
маленькой Мари. Во время мессы я услышал слова, убедившие меня в том, что
сегодня город может взволноваться...
- В праздничный день это вполне естественно.
- Я предпочел бы знать, что вы находитесь в безопасности в своем доме. Не
волнуйтесь, я скажу матери, что нашел вас
несколько утепленной - ведь вы болели в последнее время, не правда ли? - и я
снова отправил вас на свежий воздух...
Сильви охотно согласилась, растроганная заботливостью этого поистине
необыкновенного мальчика, который ко всему
прочему обладал еще и превосходным слухом. Вокруг действительно поднимался
какой-то необычный шум, крики,
слышались даже выстрелы. А когда Сильви покидала Пале-Рояль, на парадный двор
въехала карета коадъютера Поля де
Гонди, которую сопровождали маршал де Ла Мейере и новый полицейский комиссар
Шатле Дре д'Обре, выглядевший
совершенно потерянным.
Гонди в короткой мантии и стихаре с узкими рукавами выскочил из кареты,
улыбнулся, увидев Сильви, торопливо ее
благословил и устремился во дворец со своими двумя попутчиками. Шум, казалось,
становится все ближе, и Сильви в
нерешительности остановилась.
- Ну, что мы делаем, госпожа герцогиня? - спросил Грегуар.
- Если вас не пугает эта небольшая суматоха, то мы едем, друг мой...
Вместо ответа старик щелкнул кнутом и тронул с места лошадей. Но далеко они
не уехали: на подъезде к Круа-дю-Трауар
они попали в скопление людей, одетых, разумеется, по-праздничному, но с жаром
требовавших выдать им голову Мазарини.
Грегуар пытался уговорить их пропустить карету, но ему приказали поворачивать
обратно, сообщив при этом, что все ворота
Парижа закрыты, и посоветовав побыстрее убираться отсюда, если он хочет остаться
в живых. Тут из окна кареты выглянула
Сильви и попросила:
- Дайте нам проехать, прошу вас! Я должна вернуться в Конфлан.
- Смотри-ка! Да она хорошенькая! - воскликнул какой-то растрепанный верзила.
Вдруг Грегуар рассердился и угрожающе поднял хлыст:
- Ты как разговариваешь с дамой! Ты обращаешься к госпоже герцогине де
Фонсом, невежа!
- Я ничего плохого не сказал, - возразил парень. - Я только сказал, что она
хорошенькая. Разве это оскорбление?
- Может быть, но ты лучше объяснил бы, из-за чего весь этот шум.
В разговор вмешалась дородная кумушка, румяная, как корзина с розами, и
одетая в нарядное выходное платье торговки с
Крытого рынка:
- Да это все из-за господина советника Брусселя, которого Мазарини приказал
арестовать у него дома и посадить в
тюрьму. Такого хорошего человека! Отца несчастного народа! А за что его в
тюрьму? Нет, вы послушайте меня! Все из-за
того, что господин Бруссель пытается не дать Мазарини вытянуть из нас эти налоги
- последние гроши. Вот мы сами и
займемся этим делом, а вам, госпожа герцогиня, лучше вернуться на улицу
Кенкампуа.
- Вы знаете меня?
- Нет, но ваши люди берут у меня овощи, потому я и знаю, где вы живете, -
объяснила торговка. - А меня зовут
госпожа Пакетт, рада вам служить!
Очень польщена, - улыбнулась Сильви, - но летом я обычно живу в Конфлане,
куда очень хотела бы поехать к моей
маленькой дочери.
Госпожа Пакетт бесцеремонно оперлась на дверцу кареты.
- Сегодня вечером туда ехать и думать нечего, госпожа герцогиня. Тут
заваривается каша, и через час в Париже будет
жарко. Мы послали наших людей ко всем воротам, чтобы задержать кареты с
арестованными. Ведь Брусселя везут в СенЖермен,
а Блаемениля отправляют в Венсенн. Поэтому мы и займемся тем, чтобы
Мазарини отдал нам их, да поскорее. Так
что поверьте мне и спокойно поезжайте на улицу Кенкампуа! Если хотите, я вас
провожу, чтобы ничего не случилось.
- Черт возьми! Да вы знатная особа! - усмехнулся Грегуар.
- Ну да, толстяк, и мои друзья сидят повыше, чем ты на своем насесте, будь
уверен! Ты, верно, слышал о его светлости
герцоге де Бофоре? Так знай, подчиняюсь я только ему! И надо признать, он
красавец мужчина! - со вздохом прибавила
она.
Парень, восхищавшийся красотой Сильви, ткнул рыночную торговку локтем в бок.
- Вы слишком много болтаете, госпожа Пакетт! Разве вам не известно, что никто
не знает, где он? И потом, ни к чему
выкрикивать его имя на всех перекрестках. Никогда не знаешь, кто вас услышит.
- Да ладно тебе, сопляк! Вздумал меня учить, а я сама кого хочешь обучу
такому!.
Сильви сгорала от желания побольше узнать о том, какие отношения связывают
Франсуа с торговкой овощами, но
молодой верзила решительно взял все в свои руки. - Ну что, значит, едем на улицу
Кенкампуа?
- Нет. Мы едем на улицу Турнель, если не возражаете.
- Нисколько!
И встав между первой парой лошадей, он взял их под уздцы и повел карету
сквозь толпу. Выйдя на свободное место, он
отвесил Сильви такой низкий поклон, что почти уткнулся носом в ее колени; потом,
выпрямившись, послал воздушный
поцелуй.
- Вот вы и свободны, госпожа герцогиня! До скорого свидания, надеюсь, я в
жизни не видел такой милой герцогини, как
вы!
Сказав это, он побежал назад, тогда как польщенная Сильви звонко засмеялась.
К сожалению, у дома крестного Сильви
пришлось ждать довольно долго, пока ей открыли, и она узнала, что в доме
осталась только Николь Ардуэн. Утром сам
шевалье и Корантен уехали в Ане по просьбе госпожи де Вандом. Поэтому Ннколь
воспользовалась этим, чтобы устроить
большую уборку. Несмотря на радушный прием, Сильви сразу поняла, что будет в
доме помехой.
- Когда крестный вернется, скажите ему, что я жду его в Конфлане, - сказала
она. - Он давно мне обещает, но так и не
едет.
Эти слова вовсе не были упреком. Сильви понимала, что после заключения в
тюрьму Франсуа Персеваль отдавал всего
себя гонимому семейству Ван-Домов. Кроме того, время и обстоятельства теснее
Укрепили узы дружбы, которые связывали
шевалье с его другом Теофрастом Ренодо. Он переживал сейчас не лучшие времена:
Ренодо преследовали и новый режим, и
его собственные сыновья, грозившие отобрать у него руководство "Газетт де
Франс"...
- Он приедет... Обещаю вам, непременно приедет! - заверила ее Николь с
поклоном.
Задерживаться дольше не было необходимости, и Сильви пришлось вернуться на
улицу Кенкампуа.
12
ШАГИ В САДУ
Возвратившись домой, Сильви почувствовала себя вполне успокоенной. Дом
казался тихой гаванью, островом, на
котором не ощущалась начинавшаяся на море буря. Правда, среди прислуги
чувствовалось какое-то волнение, но строгий
дворецкий Беркен и его супруга экономка Жавотт вполне справлялись с лакеями и
горничными, поддерживая порядок. Они
отрядили лакея и поваренка, чтобы не быть захваченными врасплох в случае
возможного мятежа.
Весь день было жарко, но с наступлением сумерек над городом поползли грозовые
облака. Сильви, с удовольствием
освежившись в ванне, сменила парадное платье на белый, украшенный кружевами
батистовый халат. Есть она не хотела,
поэтому, слегка перекусив, отослала горничных, сказав, что больше не нуждается в
их услугах и ко сну приготовится сам
...Закладка в соц.сетях
