Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 2. Король нищих
...а.
После этого Сильви спустилась в сад, намереваясь пробыть там как можно дольше,
если только ее не выгонит оттуда гроза...
Но гроза никак не желала разражаться, а необычный шум, как оказалось, шел
отнюдь не с небес: казалось, он доносился
из-под земли, как будто все жители Парижа одновременно занялись строительством,
что и создавало в ночи какие-то
странные звуки. Сегодня вечером танцев не устраивали, и Сильви, углубившись в
заросли, увидела безмолвный соседний
дом. От вида темных окон ей стало даже легче: она уже не столь сильно ощущала
какую-то вину и, укрывшись в увитой
розами беседке, могла без угрызений совести наслаждаться прохладой сада,
заботливо политого слугами перед заходом
солнца. Это одиночество вдали от домашней суеты - в доме готовились ко сну -
очень ее успокаивало. Это одиночество
было так приятно, что Сильви даже задремала, когда на соседней церкви святого
Жиля часы пробили десять...
Внезапные звуки шагов вернули ее к реальности.
По ту сторону стены кто-то осторожно шел - шаги были едва слышны.
Сначала Сильви замерла на месте, потом бесшумно встала, прислушиваясь, и
подумала о госпоже Де Монбазон, но
шелест шелкового платья не сопровождал звуки шагов, которые вдруг ненадолго
замерли. Тут Сильви поняла, что это
мужчина и что он остановился у самой стены, - Сильви услышала характерные звуки,
сменившиеся запахом табака:
незнакомец остановился раскурить трубку. Сильви подумала, что это мог быть
сторож особняка, который решил осмотреть
сад, и снова опустилась на скамью.
Но ненадолго; теперь мужчина перелезал через осыпавшуюся стену, после чего
невозмутимо пошел дальше, словно и не
находился в чужом владении. Визитер вел себя странно - Сильви услышала, как он
принялся насвистывать. Это уже было
слишком, и Сильви вышла из беседки в ту секунду, когда незнакомец намеревался
туда зайти. Сильви едва сдержала крик:
перед ней стоял Франсуа!
Первым заговорил Франсуа: от волнения, что она видит перед собой Бофора, у
молодой женщины перехватило горло.
- Сильви?! Но что вы здесь делаете? Неуместность этого вопроса сразу привела
Сильви в чувство.
- Более уместного вопроса у вас нет? Каждый раз, когда мы встречаемся, вы
спрашиваете, что я делаю? Не кажется ли
вам, что этой ночью я должна спрашивать вас, что вы делаете у меня в доме?
В ответ Франсуа улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами:
- Вы правы. Простите меня! Мое оправдание в том, что я не знал о вашем
присутствии. Я считал, что лето вы проводите
в Конфлане.
- Это не оправдание. По-моему, у вас здесь собственный сад. Почему же вы не
гуляете там?
- Ваш сад намного красивее! Мой напоминает саванну, а если учесть, что я
скрываюсь, то едва ли могу призвать
садовников, чтобы привести его в порядок. Поэтому у меня вошло в привычку
проводить здесь каждую ночь какое-то время,
чтобы подышать ароматом ваших роз. Неужели это столь серьезная провинность?
Сильви почувствовала себя обиженной. Значит, он искал у нее только еще одно
удовольствие, дополнительное удобство?
В ее голосе прозвучали более жесткие нотки:
- Нет, при условии, что так ведут себя с друзьями, но я не заметила, чтобы мы
ими были. В нашу последнюю встречу...
- Давайте поговорим о ней! Вы бросили мне в лицо, что выходите замуж, более
того, обвенчались в тот самый день,
когда меня арестовали...
- Нет, накануне, - уточнила Сильви. - Но я же не могла знать, что вы попадете
в западню.
- Разве это что-либо изменило в вашей жизни?!
- Нет. Но свое слово не берут назад, если дают такому человеку, как мой
муж...
- И вы, разумеется, счастливы? - саркастически бросил Франсуа. - Вы
составляете идеальную пару... И, кажется, у вас
дочка?
- Вы упрекаете меня за это?
Он опустился на скамью и молча смотрел на Сильви.
- Отвечайте же, - настаивала она. - Вы упрекаете меня?
- По какому праву я могу упрекать вас? - пожал он плечами. - Но у меня было
много времени, чтобы обдумать
многое в заключении в Венсенне во время бесчисленных прогулок по дозорной
дорожке башни, за партиями в шахматы с Ла
Раме, молитвами...
- И визитами госпожи де Монбазон?
- Они были не столь частыми, как утверждали люди, но это правда, что она дала
мне это доказательство своей любви,
что она бросила этот вызов двору... Наверное, это и называется любовью...
- Но разве вы сами в этом уверены? Хотя я часто задавала себе вопрос, знаете
ли вы, что такое любовь. И если бы я не
была свидетелем вашей безумной страсти к королеве...
- Которая подло отплатила мне за нее, согласитесь! Каждое мгновение я был
готов умереть за нее, хотел видеть ее
великой, прославленной, но вы сами видите, что из этого вышло! Появляется
негодяй-итальянец, встает между нами,
разрушает все, что нас связывало, в то самое время, когда наша любовь уже могла
быть явлена всем, а меня королева бросает
в тюрьму, не намереваясь когда-нибудь выпустить на свободу. Теперь-то я понимаю,
что она всегда была неблагодарной.
Посмотрите, как быстро Мазарини устранил ее прежних друзей! Госпожа де Шеврез
удалена от двора, Мари д'Отфор...
- Вернулась бы, если бы захотела, но у нее нет ни малейшего желания, и я ее
понимаю. Она никогда не была женщиной,
вымаливающей дружбу, в которой ей так явно отказывают. Теперь она жена маршала
де Шомбера, герцогиня Аллуэнская и
вполне этим довольна. Сейчас она презирает двор...
- А вы? Почему вы остаетесь при дворе? Я предполагаю, вас обворожил Мазарини,
если только вы не уступаете
настояниям вашего супруга?
Уязвленная этим презрительным тоном, Сильви выпрямилась, сжав кулаки.
- Мой супруг служит королю, прежде всего королю, вы слышите меня? Нам обоим
не нравится ни Мазарини, ни
королева, но, вы правы, я во всем согласна с мужем! Я служу королю, потому что я
люблю его, представьте себе, люблю как
собственное дитя...
- И я слышал, он отвечает вам взаимностью. Вам очень повезло! Меня он
ненавидит, хотя он все-таки мой...
Сильви закрыла ладонью рот Франсуа, чтобы из него не вылетело признание,
грозящее смертью. Ее гнев прошел, и теперь
она, растроганная той горькой болью, что сквозила в его словах, жалела Франсуа.
- Он мало вас знает! Забудьте о Мазарини! Служите этому мальчику, которого вы
любите и который, я верю, будет
великим королем, когда повзрослеет. И тогда он полюбит вас...
- Иначе говоря, это будет корыстная любовь? Как у его матери...
Франсуа неожиданно приблизился к Сильви и заключил ее в объятия.
- А вы? Кроме этого мальчика, кого вы любите, Сильви? Неужели этого простака,
кому отдали себя?
- Естественно, я люблю его, - воскликнула она, пытаясь оттолкнуть Франсуа, -
и я запрещаю вам говорить о моем
муже с таким презрением. Кто вы такой, чем вы лучше его?
Сопротивление, которое оказывала ему Сильви, казалось, забавляло Бофора. Она
слышала его смех, когда он все сильнее
сжимал ее в объятиях.
- Я, разумеется, дурак, раз дал ему отнять вас у меня...
- Я никогда не была вашей...
- Позвольте! Вы принадлежали мне, так как вы любили только меня! Или я
ошибаюсь?! О Сильви, Сильви! Вспомним о
нас! И перестаньте сопротивляться! Как никогда, вы похожи на разъяренную кошку,
а я всего лишь хочу вас поцеловать...
- Но я не желаю этого... Оставьте меня!
Изо всех сил упершись руками в его грудь, она пыталась оттолкнуть Франсуа,
но ничего не могла поделать с мужчиной,
который легко гнул подковы. Он прижал ее к себе так близко, что Сильви ощущала
на губах его жаркое дыхание.
- Нет! - сказал Франсуа. - Нет, певчая моя птичка, я не выпущу тебя! Я больше
никогда тебя не отпущу... Неужели ты
еще не поняла, что я люблю тебя?
Эти слова - их она ждала так долго, что уже никогда не надеялась услышать, -
поразили ее в самое сердце, несмотря на
гнев, который Сильви пыталась вызвать в себе, чтобы надежнее защититься от
преступного наслаждения, которое она
чувствовала в объятиях Франсуа. Однако Сильви отказывалась сложить оружие...
- Но разве я могу вам верить? Вы дарили свою любовь всем, но только не мне!
Вы говорили то же самое многим
женщинам!
- Я говорил эти слова только одной женщине - королеве...
- И госпоже де Монбазон...
- Нет. Она слышала от меня много нежных слов и комплиментов, но я ни разу не
сказал, что люблю ее...
- А мне вы это говорите? Или эти слова вырвались помимо вашей воли, чтобы,
услышав их, я стала сговорчивее? Разве
не так, Франсуа?
- Ты хочешь, чтобы я повторил? Это легко, я бессчетное число раз произносил
эти слова в душе, когда сидел в тюрьме...
Я надеялся, и это была безумная надежда, что ты услышишь их, что ты придешь, как
приходила ко мне Мари, что ты наконец
поймешь, как я обо всем сожалею, как я несчастен! Я потерял не только свободу,
но и тебя... Поэтому, любовь моя, теперь,
когда ты в моих руках, не проси меня тебя отпустить...
Вдруг Сильви почувствовала на губах его губы и сдалась. К чему бороться с
собой? Сердце ее ликовало, когда она, забыв
обо всем, кроме настоящего мгновения, отдалась наконец этому поцелую, который
пожирал ее, обессиливал, жарко горел на
ее шее, на груди, прежде чем снова возвращался к губам, и на этот раз губы
Сильви отвечали на него с пылкостью,
потрясавшей Франсуа... Он почувствовал, что эта ночь будет принадлежать ему,
станет незабываемой и вознаградит его за
все те ночи, которые Франсуа провел в одиночестве, заключенный в Венсеннском
замке и терзаемый ревностью, словно
прикованный к скале Прометей. Наклонившись, он уже подхватил на руки молодую
женщину, чтобы отнести ее на траву,
ковром расстилавшуюся под плакучей ивой, как вдруг услышал чей-то сухой
негромкий кашель.
Волшебство рассеялось. Франсуа поспешно опустил на землю Сильви, которая едва
держалась на ногах, опьяненная
любовью, и была вынуждена хватиться за плечо Франсуа, чтобы не упасть. Потом он
в бешенстве повернулся к непрошеному
гостю:
- Какой черт вас принес сюда и что вам угодно?
- Это я, друг мой, я, Гонди! О, я в отчаянии, что пришел так некстати, но я
ищу вас уже битый час, и ваш слуга сказал
мне, что вы в саду... Тысячу извинений, госпожа герцогиня! Считайте меня самым
несчастным из ваших покорных слуг...
- Но вам же сказали, что я в своем саду. Но не в соседнем!
- Знаю, знаю, но я услышал голоса... И к тому же пробил решающий час. Вы
должны немедленно пойти со мной...
В жалостливом и лицемерном тоне сквозила непреклонная воля.
- Постарайтесь не лгать, - недовольно проворчал Бофор, - иначе я до моей
смерти не прощу вам вашу нескромность!
- О какой нескромности вы говорите, друг мой? О том... что я перелез через
обрушившуюся стену? Это сущий пустяк, и
ко всему прочему я увидел двух людей, которые безмятежно разговаривали в
беседке.
- Вы вообще ничего не видели! И постарайтесь сдерживать гадюку, которая
заменяет вам язык! Теперь говорите, в чем
дело?
Тон коадъютера, ранее звучавший то плаксиво, то просяще, сразу изменился и
стал твердым.
- Вокруг Пале-Рояля возводят баррикады. За дело взялся народ Парижа! Люди
разбирают мостовые, опрокидывают
повозки, делают оружие. Те, кто вооружен, снабжают безоружных. Приходское
духовенство на моей стороне и ждет меня, а
вас ждут ваши друзья!
- И кто же это?
- Все парижане: ремесленники, рабочие, торговцы, грузчики, люди с Крытого
рынка. Все они хотят знать, с ними ли
вы...
- Сердцем я с ними, но как могу я себя обнаруживать? Я совсем не желаю, чтобы
первая попавшаяся рота гвардейцев
или мушкетеров схватила меня и отвезла в Венсеннский замок...
- Я пришел за вами только потому, что вам бояться нечего. Народ хочет
заставить Мазарини освободить Брусселя и
Бланмениля. Никто не допустит, чтобы он снова посадил вас в тюрьму! Тем более
что вы самая знатная жертва итальянца.
Пойдемте, прошу вас! Парламент будет признателен вам за это проявление
солидарности. Он может принять официальное
решение о вашем освобождении...
Франсуа, раздираемый противоречивыми чувствами, повернулся к Сильви и взял ее
за руки.
- У меня не хватает мужества покинуть вас в эту минуту, любимая моя! Но ночь
еще не кончилась. Перед рассветом я
вернусь к вам...
Поцеловав ее похолодевшие пальцы, он отстранился от Сильви, не в силах видеть
слезы в глазах молодой женщины.
- Я иду с вами! - резко сказал он. - Но пошли быстрее!
Коадъютер одарил Сильви торжествующей улыбкой и низким поклоном; потом
мужчины перелезли через проем и
скрылись в зарослях заброшенного сада. После этого Сильви вернулась в беседку и
опустилась на скамью. Сердце ее готово
было выпрыгнуть из груди. Никогда в жизни она не была охвачена таким волнением!
Сильви и вообразить себе не могла, что
была так близка к долгожданной победе. Неужели это был не сон? Неужели это наяву
Франсуа держал ее в своих объятиях,
это его губы прошептали "я люблю тебя"? Сильви, охваченная восхитительным
трепетом, продолжала вслушиваться в
музыку этих слов. Она даже не пыталась понять, почему эта любовь расцвела в
тюрьме Венсеннского замка именно в те дни,
когда она стала женой Жана. Она не хотела думать о том, что ее замужество,
пробудив скрытую ревность, подействовало
таким образом на слишком пылкого мужчину, который не умел и не хотел
противостоять ни одному своему порыву чувства,
ни одной своей страсти. Сильви хотела наслаждаться счастьем быть наконец любимой
тем, кого обожала всю жизнь. Она
призналась себе в этом и перестала обманывать себя. Разве не здесь она так часто
мечтала о Франсуа, глядя на темные окна
его дома! И совсем скоро он вернется, и волшебство начнется снова...
"Что ты будешь делать? - спросила она себя. - Да, он вернется, и вы станете
продолжать ваш любовный дуэт с того
мгновения, когда его прервал Гонди? Он уже захватил тебя, и ты отдашься своему
счастью, не задумываясь над тем, что
непоправимое уже отделило тебя от мужа. Он вернется лишь затем, чтобы овладеть
тобой, сделать тебя своей любовницей,
как сделал Монбазон. И ты не сможешь ему в этом помешать: он ветер и буря, он не
любит ждать, и ты отдашься ему, не
сопротивляясь, - у тебя на это не хватит сил! - только потому, что он сказал "я
люблю тебя"...Ты хочешь его так же
сильно, как он тебя... Через час, быть может, в твоей жизни все непоправимо
изменится".
Ее размышления были прерваны раздавшимися по соседству неистовыми радостными
возгласами. Это люди громкими
криками встречали Франсуа, который уже покорил толпу так же, как вскоре покорит
супругу Жана де Фонсома. С внезапным
ужасом Сильви поняла, что у нее под ногами разверзлась пропасть. Она больше не
была способна распоряжаться собой. Ее
супружеская жизнь с Жаном ни в чем не была похожа на супружескую жизнь мадам
Монбазон или мадам Лонгвиль, ставшей
любовницей принца де Марсийака после того, как тот убил на дуэли ее прежнего
любовника Колиньи, хотя ее муж не видел в
этом ничего предосудительного... Сильви с Жаном составляли пару дружную,
прочную, освященную глубокой взаимной
любовью и огромной нежностью, скрепленной рождением малышки Мари... Вдруг перед
глазами молодой женщины на миг
возникло видение: под фонарем на Королевской площади друг против друга стоят со
шпагами в Руках ее муж и Франсуа.
Жан, не колеблясь, вызовет на дуэль мужчину, который похитит у него его
боготворимую жену... Но Сильви понимала, что,
если Франсуа вернется к ней, у нее недостанет сил отвергнуть его - значит - надо
бежать! Покинуть этот сад-сводник,
опьяняющий ее ароматом роз, жасмина и свежей травы. И главное - не ждать
Франсуа! Но куда бежать, раз на улицу
Турнель пойти нельзя?
В монастырь Визитации, который она так часто навещала, чтобы поболтать с
сестрой Луизой-Анжеликой или со своими
подругами, сестрами Никола Фуке? Приход в монастырь в полночь потребует
объяснений... а что, если сказать правду? Она
попросит приютить ее ради того, чтобы устоять перед любовью мужчины... И Сильви,
больше не ища других доводов,
приняла решение. Поспешив в дом, Сильви велела Беркену запрячь карету, пока она
будет одеваться, но тот, к великому ее
удивлению, не двинулся с места.
- Чего же вы ждете, ступайте!
- Мы в отчаянии, госпожа герцогиня, но это невозможно, - ответил Беркен,
который всегда был столь церемонным, что
о себе говорил в первом лице множественного числа.
- Почему же это "мы" не можем? - с сарказмом переспросила Сильви. Обычно его
манера изъясняться ее забавляла, но
в эту ночь ей было не до шуток.
- Мы не можем... по той очевидной причине, что на одном конце улицы
воздвигнута баррикада, а на другом конце
начинает вырисовываться вторая баррикада. Карета не сможет выехать с улицы!
- Почему понадобилось перегораживать улицу Кенкампуа?
- Кажется, сегодня ночью решили забаррикадировать все улицы, по крайней мере
те, что не перекрывают цепями.
Можем ли мы спросить госпожу герцогиню, куда она желает отправиться?
- В монастырь Визитации. У вас есть возражения?
- Н... нет! Нет, вовсе нет, госпожа герцогиня, но надо учитывать, что
добраться туда можно только пешком... Даже
портшез не пропустят!
- Значит, пойдем пешком! Прикажите, чтобы меня проводили факельщик и двое
слуг.
Беркен, состроив оскорбленную физиономию, выпрямился во весь рост и весьма
надменно объявил:
- В подобную ночь мы будем сопровождать госпожу герцогиню сами! Ваши
приказания будут переданы...
Когда через несколько минут Сильви в платье из дымчатой тафты и в тон ему
легкой длинной накидке с капюшоном
вышла из дома, ее поразило, как необычно выглядели их улица и соседние улицы.
Все казалось странным: метались
тревожные тени, освещенные пламенем факелов, в темноте изредка поблескивало
оружие; воздух наполнял какой-то
смутный гул, в котором различались слова песен, стоны и взрывы смеха; это было
пробуждение народа, который восстал и
осознал свою силу, убедившись, что он един в борьбе за освобождение двух
человек. Низвергнуты привилегии, цеховая
разобщенность, запреты! На баррикаду каждый приносил то, что "мел, и среди
восставших не последними были женщины.
Обычно с наступлением темноты по улицам Парижа осмеливались в одиночку
бродить только пьяницы. отчаянные
смельчаки и безумцы. В эту ночь все люди были вместе: на баррикадах бок о бок
находились щеголь, водонос, базарная баба,
иезуит в четырехугольной шапочке - все люди Церкви откликнулись на призыв
маленького коадъютера! - и грузчик, и
буржуа, владеющий собственным домом. Даже весь сброд, словно крысы, повылез из
своих нор; это были лжекалеки,
грабители, настоящие или мнимые нищие. Однако Сильви и ее сопровождающие не
встретили никакой грубости. Люди
улыбались молодой элегантной даме, которая учтиво просила ее пропустить.
Казалось, никого не впечатлял и не раздражал
титул герцогини, о чем громко оповещал Беркен. К великому возмущению последнего,
какой-то обсыпанный мукой хлебопек
с обнаженной грудью даже обхватил Сильви за талию, чтобы помочь ей перебраться
через баррикаду.
Выбравшись на улицу Сент-Круа де-ла-Бретонри, они увидели, что навстречу
движется кортеж, почти ничем не
отличающийся от кортежа Сильви: дама в голубом атласном платье, отделанном
серебряной нитью, - ее окружали
факельщики и двое слуг - шла так спокойно, словно каждую ночь одна разгуливала
по улицам, обмахиваясь веером-маской
на длинной ручке. Сильви бросила на даму пристальный взгляд и с радостным криком
кинулась к ней:
- Мари! Мари! Как я рада вас видеть! Радость была взаимной. Бывшая
мадемуазель д'Отфор с распростертыми
объятиями бросилась к Сильви, и молодые женщины расцеловались с таким восторгом,
что вызвали рукоплескания
окружающих: ведь знатные дамы очень редко обращались друг с другом как простые
лавочницы. Кроме того, в их речи не
звучало ни слова из совершенно невразумительного светского языка жеманниц: язык
Мари и Сильви мог понять каждый.
- Господи, Сильви, куда это вы направляетесь в таком виде?
- В монастырь Визитации... Но я могу вернуть вам этот же вопрос.
- В монастырь? Что еще с вами стряслось?
-Я хочу подождать там рассвета. А что вы делаете на улице так поздно, да еще
идете пешком, как и я?
- Возвращаюсь домой. Мне пришлось оставить свою карету на улице Святого
Людовика, у госпожи герцогини
Буйонской, которая давала музыкальный ужин. После моего замужества мы с ней
очень подружились. Эта добрая женщина
- кузина моего мужа и господина, но сегодня вечером у нее был такой содом, что
музыки мы не слышали, а об ужине и
вовсе забыли: госпожа де Лонгвиль и принц де Марсийак кричали громче всех,
пытаясь убедить общество присоединиться к
народу, чтобы пойти осаждать дворец Мазарини. Я предпочла уйти! - Но разве вам
это не по душе? Вы ненавидите
Мазарини гораздо больше, чем я...
- Конечно, но моему мужу не понравилось бы, что я так явно афиширую свою
неприязнь. А мне так не хочется огорчать
мужа. Я даже не знаю, где он сейчас. А когда его нет рядом, я всегда чувствую
себя совершенно потерянной. Впрочем, я
знаю - как и он без меня!
- Вы счастливая женщина, если сумели обрести в браке великую любовь! -
улыбнулась Сильви.
- По-моему, вам тоже жаловаться не приходится. Но ответьте: что за странная
мысль - отправиться ночевать в
монастырь? Вы что - нуждаетесь в пристанище?
- До некоторой степени.
- Хорошо, тогда пойдемте со мной! Раз я здесь, считайте, что пристанище вы
нашли. Да я и так никуда вас не отпущу!
- Я тоже не хочу с вами расставаться. Такая радость встретить вас, ведь я
думала, что вы в Нанте.
Сильви не сказала, что у нее будто гора с плеч свалилась. Ведь Мари будет
гораздо проще объяснить, почему она ищет
пристанища, чем настоятельнице монастыря! Взявшись под руки, они пошли дальше,
оживленно болтая; они преодолевали
баррикады - в ту ночь в Париже было построено тысяча двести баррикад! - и чаще
всего их шумно приветствовали
защитники, польщенные тем, что такие красивые дамы одобряют их улыбками.
Труднее всего оказалось миновать баррикаду, воздвигнутую неподалеку от
особняка маршала де Шомбера. Объяснялось
это двумя причинами: во-первых, особняк, соседствуя с орденом Ораторианцев на
улице Сент-Оноре, находился совсем
близко от Пале-Рояля. Во-вторых, всем была известна преданность маршала королю.
Хотя маршал де Шомбер, будучи вицекоролем
Каталонии, в это время находился на другом конце Франции, ни у кого не
возникало сомнений в том, что он, если
бы находился в Париже, без колебаний поставил бы на место советников парламента
вместе с их друзьями. Но в лице Мари
д'Отфор маршал имел достойную себя супругу.
- Горстка лакеев и две дамы, вот уж поистине достойный вас враг, храбрецы вы
мои! - дерзко обратилась она к
вооруженному огромным ножом торговцу мясом, который не давал ей пройти. - Вы
хотите объявить мне войну?
- Это зависит от того, за кого вы - за Мазарини или против него?
- Ну кто, будучи в здравом уме, вздумает поддерживать этого негодяя?
Посмеялись, и будет, друг мой! Госпожа
герцогиня де Фонсом и я, мы очень устали и хотим передохнуть.
- Тогда кричите: "Долой Мазарини!"
- Если лишь это требуется, чтобы доставить вам удовольствие, мы будем кричать
хором. Ну же, господа лакеи! Громче!
Обе женщины и их маленький отряд прокричали "Долой Мазарини!" так слаженно и
с таким воодушевлением, что люди
на баррикаде приветствовали их овацией и даже проводили до ворот особняка Мари д
Отфор, проявляя самую почтительную
любезность. Тут они и распрощались.
- Если, дамы мои, с вами случатся неприятности в ближайшие дни, а они будут
трудными, спросите меня. Зовут меня
Дюлорье, я торговец пряностями с улицы Ломбардцев, - сказал один их пылкий
поклонник и вернулся на баррикаду.
- Уф! - вздохнула Мари, опускаясь наконец на свою кровать, накрытую
серебристо-голубой полу парчой. - Кажется, у
нас в Париже будет маленькая война! Признаюсь, меня это очень забавляет! А вас?
- На войне убивают... К тому же меня, признаться, очень волнует судьба нашего
юного короля.
- Тут нечего беспокоиться! Все эти люди скорее бросятся в Сену, чем посмеют
поднять на него руку. Вы слышали? Они
обижены на Мазарини.
Легким движением ног Мари сбросила маленькие туфельки из темно-фиолетового
атласа, которые совсем испортились от
непривычно долгой ходьбы, потом улыбнулась подруге, тоже с облегчением
освободившейся от туфель.
- Вы ведь любите маленького Людовика, не так ли?
- Да, люблю. Он мне дорог почти так же, как и моя дочь...
- Людовика добряк Ла Порт тайком называет "дитя моего молчания"! И у вас есть
на это все основания... Но, кстати,
почему вы сочли необходимым отправиться в монастырь на эту ночь?
- Чтобы бежать от самой страшной из опасностей. Той, с которой я всю жизнь
мечтала встретиться...
Взгляд Сильви задержался на горничных, которые вошли в спальню помочь госпоже
приготовиться ко сну.
- Вы будете спать в моей постели, - объявила Мари. - Так мы сможем поговорить
без всяких помех.
Горничные быстро со всем управились, и скоро женщины лежали рядышком,
обложенные большими подушками. И
Сильви, ничего не утаивая, поведала подруге о том, что произошло у нее в саду и
как внезапное появление аббата де Гонди
спасло ее от неизбежного.
- Мне не оставалось другого выхода, кроме бегства, - прошептала она. - Но Бог
свидетель, что мне пришлось
преодолевать себя и что мне совсем этого не хотелось...
- И вы оказались правы, - серьезно заметила Мари. - Любой другой женщине я
сказала бы, что глупо упускать
великолепную любовь, если она встает у вас на пути, а иметь любовника - вовсе не
грех. Многие женщины, которых мы
знаем, имеют любовников, но их мужья при этом не чувствуют себя обделенными
вниманием, но у вас с Фонсомом нет
ничего общего с госпожами Лонгвиль, Монбазон или Ла Мейере. Вы составляете
настоящую супружескую пару, и, помоему,
вы любите мужа.
- Всем сердцем, Мари.
- Кажется, у вас два сердца, поскольку одно очень давно принадлежит Бофору.
Бедная моя кошечка! Вы правы, когда
думаете, что измена жестоко ранит вашего супруга, но надолго ли хватит у вас сил
отвергать любовь Франсуа? Вы вместе со
мной пережили его страсть к королеве, вы знаете, на какие крайности он способен.
Я очень боюсь, что он любит вас столь же
страстно. Не забывайте, он найдет вас повсюду, а вы по-прежнему его любите, ибо
без этого аббата де Гонди, всюду сующего
свой
...Закладка в соц.сетях
