Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...: какие бы честолюбивые устремления ни влекли на опасное
предприятие Платона Зубова, Никиту Панина, генерала Беннигсена, Петра Талызина и
всех прочих, они разобьются о несокрушимую каменную стену, имя которой - Александр.
Сделавшись императором, он постарается расквитаться с людьми, которые вовлекли его в
заговор. Этот человек по натуре своей непременно должен сыскать виноватых, которые
подталкивали его к тому или иному опасному шагу. Сейчас виноват отец - отец должен
быть убит. Ну а потом, когда ему понадобится доказать, что руки его чисты и одежды
белы...
"Боже, спаси тех, кто расчистит этому человеку путь к трону. Боже, спаси Россию!" -
подумал Пален и тихо, печально засмеялся: ну не шутка ли фортуны, что во главе заговора
против императора оказался самый обласканный им человек? Наверное, его назовут
неблагодарным предателем. А ведь это означает только одно: pfiffig, хладнокровный,
надменный, загадочный Пален - курляндец, лютеранин! - единственный из всех
заговорщиков не ждал никаких благ для себя, не ждал благодарности от нового
императора.
И даже если бы кто-то сообщил ему сейчас, что он будет убит вместе с Павлом, это не
остановило бы Палена. Он единственный из всех думал прежде всего о державе. О
православной России.
Май 1801 года.
Маскарад был уже в разгаре, когда карета князя Каразина ворвалась в настежь
распахнутые ворота роскошного дворца на Морской и понеслась по аллее, увешанной
разнообразными причудливыми фонариками, от которых вокруг было светло как днем, и
всякий гость мог видеть, что затянувшаяся, холодная весна не властна над этим
роскошным садом, в котором уже вовсю цвели вишневые и яблоневые деревья, сирень,
даже миндаль и розы, розы, чудесные, бархатные розы!
Журчали фонтаны, меж зарослей сквозили очертания редкостных мраморных статуй,
по заказу хозяина вывезенных из Афин и Рима, и чудилось: среди волшебно расцветших
дерев бродят гости, которые не осмеливаются войти в залу и взглянуть на царившее там
великолепие. Потому что если зрелище пышного сада изумляло, то убранство дома
просто-таки сбивало с ног.
Все мыслимые и немыслимые, представимые и непредставимые изыски богатейшей
фантазии и баснословного состояния были представлены на этом прощальном балу,
который давал петербургской знати светлейший князь Римской империи Платон
Александрович Зубов - последняя любовь великой императрицы Екатерины, человек,
озаривший счастьем ее последние, ее осенние дни, ныне - член Государственного совета и
начальник кадетского корпуса.
Платона Зубова называли оголтелым честолюбцем, приводя в доказательство
несусветно пышный титул, который он сам для себя некогда придумал: "Светлейший
князь, генерал-фельдцейхмейстер, над фортификациями генеральный директор, главно -
начальствующий флотом Черноморским, Возне-сенекою легкою конницею и
Черноморским казачьим войском, генерал от инфантерии, генерал - адъютант, шеф
кавалергардского корпуса, Екатеринославский, Вознесенский и Таврический генералгубернатор,
член Государственной Военной коллегии, почетный благотворитель
Императорского воспитательного дома и почетный любитель Академии художеств".
До сих пор жила в памяти его гениальная по патриотической смелости и в то же время
незрелая по безрассудству задумка - овладеть Персией и всем Востоком до Тибета: это
стоило России войны 1796 года.
Над ним втихомолку посмеивались, особенно над упоением своей внешностью,
которая и сейчас, в его 38 лет, умела вскружить головы прекрасных дам. И его
побаивались - как человека, который не побоялся взвалить на свои изнеженные плечи
страшный груз ответственности за государство и обагрить руки в крови прежнего
императора, - чтобы посадить на трон его сына, по воле которого Платону Зубову
предстояло завтра поутру покинуть пределы России. Уехать столь же бесповоротно,
безвозвратно, как принужден был сделать это граф Пален, а еще раньше - братья Платона
Зубова, Николай и Валерьян, также принимавшие участие в событиях 11 марта.
Словом, это был прощальный бал, и хотя многих изумляло, что хозяин решил устроить
именно маскарад, мысль его была, в общем-то, понятна. Под масками не разглядишь
истинного выражения лиц, не увидишь злорадства, ехидства, зависти, мстительности.
Маски все одинаково дружелюбны, веселы, лукавы и беспечны. Очевидно, именно это
общее впечатление безудержной радости и хотел запомнить князь Платон на прощанье. А
какие там кипят чувства, что варится в этом многолюдном котле - не столь важно. Чего не
знаешь, то не помешает!
Котел и в самом деле кипел. Танцевали вальс - бешено популярный в Европе,
запрещенный в России при императоре Павле наряду с другими новинками как
"порождение революции", но вот-вот, совсем недавно, разрешенный Александром. Им
наслаждались тем более самозабвенно, что мода маскарада - вольна и свободна, а потому
дамы с восторгом облачились в пышные, разлетающиеся юбки, забыв о сковывающих
движения, чрезмерно узких и облегающих, словно перчатки, платьях а ля antic, которые
теперь только и носили в высшем свете, тем паче при дворе.
Кружились, вертелись, смело откинувшись на руку партнера и блаженно улыбаясь изпод
масок, маркизы в пудреных париках и пастушки в чепчиках, боярышни в кокошниках
и дрезденские куколки в шляпках с цветочными гирляндами, амазонки в маленьких, лишь
чудом удерживающихся на высоких прическах цилиндрах, малороссийские панны в
высоких венках, мавританские и турецкие султанши в тюрбанах... В этом пестром,
оживленном вареве кружилась даже одна китайская принцесса в высокой, лакированноблестящей
прическе, утыканной шпильками, словно святой Себастьян - стрелами! Просто
(на самом деле отнюдь не просто!) нарядных, хоть и разодетых в пух и прах, дам здесь
было вообще не счесть, и все казались писаными красавицами, хотя бы потому, что
личико каждой было закрыто маскою или полумаскою. Таково было непременное условие
бала: закрытое лицо.
Срывать маски, как и водится на сборищах такого рода, должны были в полночь, с
последним ударом часов, и чем ближе подходило время, тем более нетерпеливо бились
сердца у веселых молодых людей, которые уже отчаялись угадывать именитых красавиц,
скрывшихся под разнообразнейшими личинами.
Однако ежели кто-то решился бы искать под маскою прелестное фарфоровое личико
княгини Eudoxy Каразиной, он был бы заранее обречен на неудачу.
Василий Львович явился на бал хоть и не один, но все же без жены и даже без дочери.
Анна, по правилам хорошего тона, не могла присутствовать в столь многолюдном и
опасном собрании без дамского попечительства, а такового теперь обеспечено ей быть не
могло, ибо ее мачеха-княгиня несколько часов назад была отправлена в тамбовскую
вотчину Каразиных: с неверными супругами в этом роду обходились столь же круто, как и
во времена Ивана Васильевича Грозного.
Ну, конечно, без кнутобойства обошлось, без таскания по двору за волосы, без оплеух.
Было задано несколько прямых вопросов и получено несколько перепуганных,
невразумительных ответов. Потом были предъявлены обвинения, на которые последовали
полные и безоговорочные признания в свершенных грехах и униженные мольбы о пощаде.
Однако князь ответил на все вопли и стенания только одной короткой фразою: "Измену
супружескую простил бы, измену Отечеству - никогда!"
И вскоре вслед за этим приговором двое ражих слуг в охапке снесли во двор бьющуюся
в истерике княгиню, затолкали в тесную кибитку, накрепко заперли дверцу - и вихрь
завился за повозкою. Кучеру велено было гнать без остановки. Вперед помчались двое
верховых: предупреждать о подставах; ну а на заднем дворе начали спешно собирать возок
со всеми теми вещами и имуществом, какие только могли понадобиться сосланной Eudoxy
в ее новом, тамбовском заточении.
Случилось так, что едва около дома Каразиных улеглась пыль, поднятая "позорной
колесницей", как небольшая ладная карета влетела во двор и остановилась у крыльца. Из
нее, словно из черной табакерки - чертик, выскочил смазливый аббатик и, смиренно
потупив распутные очи, устремился к крыльцу.
Бес его разберет, какая надобность именно в сей миг привела отца Флориана к его
"духовной дочери": собирался ли он дать ей какие-то последние наставления по
обработке супруга, или просто засвербело в штанах (нет, точнее сказать - под сутаной, ибо
штанов аббаты в ту пору не носили, несмотря на ветреную петербургскую погоду - не
носили даже и подштанников), - однако случилось это некстати, на беду его, на несчастье.
Князь в ту пору еще не ушел в дом. Увидав приближающегося красавчика в черном, он
слегка отвел назад, за плечо, правую руку, а потом вывел стиснутый кулак ее вперед и вел
его до тех пор, пока кулак не встретился с красными губами и белыми зубами отца
Флориана.
Широко размахнув черными рукавами, словно подбитая ворона - крылами, аббат
грянулся плашмя, и таково-то приложился затылком оземь, что некоторое время валялся,
незряче лупая своими красивенькими глазками и слабо суча ручонками и ножонками.
Затем перевернулся на четвереньки и, стоя по-собачьи, возмущенно уставился на хозяина,
который глядел свысока на поверженного охальника с выражением таким брезгливым,
что человека более стыдливого вполне можно было испепелить на месте. Ну, видать о
стыдливости господа римские аббаты имели лишь самое приблизительное представление,
потому что отец Флориан попытался воздеть правую руку в жесте, напоминающем
проклятие. А с уст его уже начало срываться сакраментальное: "Изыди, сатана!"
Однако князь в свою очередь воздел руку и приказал:
- Спустить собак!
Поскольку за происшествием так или иначе наблюдал весь дом, псари тоже были
здесь. Никогда, ни на какой охоте, ни на какой травле не исполняли они господский
приказ столь споро! Чудилось, они еще мчались на псарню, а уж оттуда, огибая флигеля,
летела свора разномастных псов, от приблудных Шариков и Катков, находивших себе
приют на заднем дворе княжеской усадьбы, всегда заботливо прикармливаемых и никем
не гоняемых, до настоящих охотничьих выжлецов, умеющих и медведя из берлоги поднять
при надобности, и борзых собак, которым не задача загнать вусмерть самую верткую лису
и самого проворного волка, не то что какому-то поверженному чужеземному черноризцу
порвать в клочья эту самую ризу.
И рвали-таки они его, и рвали, и рвали...
В конце концов человеку, который стоял в это время у окна княжеского кабинета и
смотрел на собачью суету вокруг Флориашки со смешанным чувством отвращения и
удовольствия, надоело наблюдать, как идут клочки аббата по закоулочкам. Он отошел и
опустился в кресло с сознанием исполненного долга. В нем не было жалости ни к
драному католику, ни к спешно удаленной княгине.
Оба заслужили свою участь; вдобавок за последние сутки, особенно - за последние
несколько часов на него обрушилось столько странных, изумляющих, пугающих
открытий, что наш герой (а в кабинете князя Казарина сидел именно он, сын дворянский
Алексей Уланов, даже не снявший тесноватого анненского мундирчика, разве что
избавившийся от надоевшей деревянной ноги) даже малость подустал от разнообразия
испытанных ощущений. Ну а самое главное, судьбы преступных любовников уже
принадлежали прошлому, в то время как Алексею пора было перестать думать о былом, а
надлежало жить только нынешним и грядущим.
И в этом настоящем и грядущем всего-навсего следовало отыскать пропавшее у
генерала Талызина письмо великого князя, а теперь государя императора. Сделать это
предстояло именно Алексею, потому что именно он, и только он, видел особу, безусловно
причастную к смерти генерала: загадочную незнакомку, которую и мысленно, и вслух
называл только так, и не иначе: она.
В том, что эта дама явилась в дом Талызина отвести глаза деревенскому дуралею и
сделать его козлом отпущения, князь Каразин не сомневался ни на миг. Более того,
Василий Львович полагал, что именно она и ее сообщник (а сообщник, безусловно, был,
ведь нельзя слабыми женскими руками удушить такого крепкого, сильного, еще вполне
молодого человека, каким был тридцатичетырехлетний генерал!) неосторожно подняли
тот шум, который насторожил Алексея и заставил его пройтись по комнатам. Очевидно,
они искали бумаги: пытались отомкнуть все замки секретера и обнаружить тайник с
письмом.
Не желая рисковать (а вдруг гость невзначай сунется в альков и увидит мертвое тело?!),
но и не имея возможности ждать его ухода (камердинер по имени Феоктист Селиверстов
- или как его там, Селиверст Феоктистов? - должен был воротиться совсем скоро), дама
по черной лестнице вышла из дому и, приняв невинный вид, вошла с парадного входа,
ошеломив Алексея внезапностью своего появления, а еще пуще - роковой красотой,
которая произвела на него впечатление не просто ошеломляющее - поистине
сногсшибательное!
Когда князь Каразин, выслушав подробнейший рассказ нашего героя о его
злоключениях и многажды переспросив о некоторых подробностях, представил ему
законченный образец своего логического построения о женском вероломстве, Алексей
несколько мгновений провел в раздумье: заплакать ему или наброситься на хозяина дома
с кулаками. Мелькнула даже мысль, что князь, мстя ему за подтверждение измены
княгини (подозрения давно зародились у Василия Львовича, он только не решался давать
им хода, ну а получив свидетельства стороннего наблюдателя, мгновенно поверил
взволнованным словам юноши, напуганного собственной смелостью, и перестал
сомневаться), нарочно свел все концы к неведомой красавице, чтобы уколоть побольнее и
Алексея, чтобы и ему тоже пострадать привелось.
Господи, да ведь проницательному князю мгновенно стало понятно, что его "ветеран
Крымской кампании" не просто предался любви с пылкой незнакомкой, но и по уши
влюбился в нее! Настолько сильно, что даже не желал теперь смириться с очевидностью и
едва не плакал, столкнувшись с холодным расчетом, а вовсе не с необоримой страстью,
толкнувшей прекрасную даму на безумства с первым встречным молодым красавчиком.
Покачивая головой над этой безрассудной юношеской доверчивостью, Василий
Львович потребовал у Алексея описать его загадочную возлюбленную. Тот долго краснел,
заикался и путался, потому что неловко было бы рассказать почтенному человеку о
нежной, белой, беспомощно напрягшейся под страстными поцелуями Алексея шее, о
тонком плече с россыпью чуть заметных родинок возле ключицы... Одна из них была
чуточку побольше остальных, но тоже совсем крошечная, так что иногда она пряталась
под шелковым шнурком, с которого спускался, ныряя меж грудей, серебряный крестик. И
не мог он сказать о том, как странно, томительно пахли русые волосы, когда Алексей,
зажмурясь от счастья, жадно шарил ртом по ее теплому уху, оцарапав губу серьгой и
придя в неописуемый, поистине дикий восторг от этой боли. И о тех словах, которые она
шептала в его целующие губы, шептала легко, словно вздыхая, не мог он поведать никому
на свете.
И о ноготках, царапающих его напрягшийся под рубашкою сосок, о языке, томительно
ласкавшем луночки пальцев, о стройных коленях, которые он нетерпеливо растолкал,
сминая своим телом сумятицу юбок и вливаясь в ее тело... Это было только его, это
принадлежало ему одному, ни с кем нельзя было этим поделиться!
Вот поэтому-то Алексей ничего, ничего не мог толкового рассказать князю, кроме
уклончивого описания стройного стана, пышных русых волос и необыкновенных глаз,
которые, чудилось, беспрестанно говорили, молили, пели, смеялись, но не молчали ни
мгновения. Каразин слушал, слушал, то улыбаясь, то печалясь, потом жестом попросил
Алексея чуть погодить и вынул из письменного стола длинный, продолговатый кожаный
альбомчик с потемневшими от времени золочеными застежками, какие бывают на
старинных фолиантах.
- Жена моя покойница, - сказал князь, осторожно разнимая застежки, - земля ей пухом,
моей незабвенной душеньке! - была большая любительница рисовать. И так ловко,
бывало, водила угольком, что раз - два, штрих-другой — и готов маленький набросочек, в
котором сходства с оригиналом иной раз найдешь даже больше, чем в парсуне ,
написанной маслом.
Для нее это была минутная забава, а подруги ее, помнится, умиленные слезы лили,
выхваляя ее талант и сходства добиться неотличимого, и в то же время всячески натуре
своей польстить, самое в ней лучшее подчеркнуть, так что в ее рисунках даже дурнушка
казалась красавицей. Чуть сделает Лизонька портретик, его тотчас забирает "натура", а
самой художнице на память ничего не остается. И вот как-то раз она решила не на
листочках разрозненных рисовать, а в этом альбомчике. Взгляни - почти все странички
извела. А теперь смотри внимательнее, не найдешь ли свою красавицу? Да нет, ты не на
меня смотри, ты в альбом смотри! - велел он, потому что Алексей и впрямь не сводил с
него недоумевающих глаз.
- Как же это может быть, сударь? - спросил он, смущаясь. - Ведь ваше сиятельство
изволит находиться в летах почтенных, а также супруга ваша, царство ей небесное, была
особа, извините, не весьма юная. Но она... мыслимое ли, сударь, дело, чтобы она могла
оказаться запечатленною рукою покойной княгини?
- А, ну да, - глубокомысленно кивнул князь. - Тебя же невинная девица с ума свела,
конечно, кто же еще!
- Очевидно по всему, - сказал Алексей сдержанно (только он знал, чего эта
сдержанность ему стоила!), - она была особа замужняя. И все же не в таких годах, чтобы...
- Дурила ты, - сказал князь довольно сердито. - Сколько, по-твоему, мне лет? Сто? А то
и двести дашь на первый взгляд? Ну, чтоб ты знал: мне пятьдесят, понял? А Лизонька моя
покойница была на пятнадцать годков моложе. Кабы она и посейчас живая была, то было
бы ей всего лишь тридцать пять. Для красавицы это не года, ибо настоящая женщина
никогда не стареет.
Вспомни хоть Екатерину-императрицу. Небось сам уже знаешь: ничто не сможет
заставить мужика хотеть женщину, кроме нее самой. А не захочешь - и ничего с нею
сотворить не сможешь, никакие богатства мира не смогут заставить тебя любодейное
дело творить.
Я вот спорю всегда, когда при мне кто-то Сашку Мамонова или Платошу Зубова
притворщиками называет. Если тебя женщина за живое не возьмет, оружие твое так и
останется в ножнах. Понял, о чем речь? Года, года... когда двое сердце к сердцу, нету меж
ними никаких годов, и все тут! А потому погоди шибко молодить свою любушку, глядишь,
и отыщешь ее тут, и убедишься, что я Прав: яблоня всю жизнь белым цветом цветет! Ну,
листай альбом!
Алексей нехотя подчинился. Сначала он чуть не силой заставлял себя вглядываться в
женские лица, улыбавшиеся или грустившие на этих желтоватых, словно старое-престарое
кружево, страницах, но потом увлекся всерьез. Однако все же чудилось ему, словно глядит
он в дальнее, дальнее прошлое, настолько же траченное молью, как ветеранский паричок
и мундирчик, а потому испытал нечто сродни удара грома по темечку, когда с очередной
страницы на него глянули огромные, чуть прищуренные в насмешке, изумительные глаза.
Тонкое лицо было окружено сонмом взвихренных кудрей, как будто красавица решила
пренебречь всеми узаконениями суровой моды - подобно знаменитой Диане де Пуатье,
которая собрала однажды рассыпавшиеся локоны собственной подвязкою в пучок, создав
тем самым новую прическу, любимую женщинами и сто, и двести, и триста, и четыреста
лет спустя после смерти легендарной красавицы.
Нет, здесь не было никаких подвязок: ветер и солнце буйствовали в легких волосах, и,
благодаря тонкому мастерству художницы, их мог ощущать каждый зритель. Велико было
то мастерство! Даже начертанное угольком, лицо, чудилось, дышало свежестью красок:
нежный румянец, изящный очерк темно-розовых губ, удивленно вскинутые черные брови
- и ясные серые глаза, при одном взгляде на которые Алексей невольно охнул и взялся
рукою за сердце, потому что иначе оно наверняка выпрыгнуло бы из груди.
Князь наблюдал за ним весьма пристально, и судорога, так и прошившая тело юноши,
не ускользнула от внимательного взгляда.
- Нашел, что ли? Покажи!
Алексей попытался прижать альбом к себе - никак не мог расстаться с этим
наслаждением и одновременно пыткой: ласкать любимый лик хотя бы взором! - но князь
оказался проворнее. Жадно взглянул на страницу - и тут же нетерпение на его лице
сменилось разочарованием.
- Ошибся, братец! - Нахмурился подозрительно: - А может, дурачить меня вздумал?
Говори, кто такая?
- Не ведаю ее имени, - в отчаянии выдохнул Алексей, - только она это. Она!
- Зато я ведаю, - усмехнулся князь, - и вот что тебе скажу: ежели решил глаза мне
отвести, указавши абы кого, лишь бы отвязаться, то попал пальцем в небо. Сия красавица
вот уже три месяца как живет в Берлине. Уехала она туда еще в начале марта, до
переворота, однако без ее участия переворот сей никогда не свершился бы. Ведь это не
кто иная, как сестра Зубовых, Николая, Платона и Валерьяна. Николай постарше всех, за
ним идет она, Ольга Александровна (Жеребцова в замужестве), а, уж потом - Платоша с
Валерьяном. Ольга моей покойной Лизоньки на годок постарше. Стало быть, красавице
твоей уже тридцать шесть лет, понял? Перестань дурить и поищи Кого помладше.
Он, впрочем, оборвал смех, увидав остановившиеся глаза своего молодого друга.
- Как тридцать шесть? - пробормотал Алексей, едва ворочая языком. - Как в Берлине?
Это она, она это, богом клянусь, вечным души спасением! И она... она была такая
молодая!
Он резко отвернулся, пряча по-детски задрожавшие губы и повлажневшие глаза,
Василий Львович досадливо покачал головой:
- Вот те на! Крепко же ты влип, как я погляжу, бедолага! Но не может никак это быть
Ольга Александровна! А ну, посмотри альбом внимательнее!
Алексей послушался, но, дойдя до последней страницы, вновь воротился к той, где
была изображена пышноволосая красавица, да так и замер, не в силах оторвать от нее
печальных глаз.
Князь, как нанятый, все горше качал головою, глядя на поникшую голову и согбенные
плечи Алексея. Он не верил, что Алексей угадал верно, - думал, был введен в заблуждение
внешним сходством. Перебрал в памяти всех придворных красавиц, всех дам
петербургского света, но не смог вспомнить никого, кто был бы до такой степени схож с
Ольгой Жеребцовой. Видать, не помог альбомчик, видать, в тупик зашли поиски
злодейской красавицы! И вдруг его осенило.
- Полно слезы лить, Алешка! - схватил за руку молодого друга. - Если дива твоя живет в
Питере - мы ее всенепременно увидим, потому что нынче вечером весь город, от самых
высших до самых простых, зван на прощальный маскарад ко князю Платону
Александровичу Зубову. Будем там и мы с тобой. Вот, ты уже ряженый, тебе и хлопотать
не о чем, ну а я... не надеть ли мне сутану католического аббата? - подтолкнул он в бок
Алексея, и оба заговорщика не смогли удержаться от невеселого смешка. Да уж,
веселиться им было не с чего... - Решено! Едем! - воодушевился Василий Львович.
- Так ведь маскарад, - попытался охладить его пылкость Алексей. - Чего ж нам там
делать, что мы сможем увидеть, ежели все лица будут закрыты?
- Объявлено, что в полночь все должны маски снять, поэтому твое дело будет на том
маскараде - не ворон ловить, а ждать полуночи, чтобы высмотреть жар-птицу твою и
вызнать, кто она, да откудо-ва. Понял, достопочтенный предок?
Алексей только и мог, что кивнуть, окрыленный надеждою.
Вот так и вышло, что на бал князя Зубова Василий Львович Каразин прибыл хоть без
жены и без дочери, однако все - же не один, а в сопровождении высеченного парнишки,
ряженного в костюм бравого солдатика времен Анны Иоанновны и плешивый паричок.
Лицо солдатика было прикрыто наспех вырезанной бархатной полумаскою. Самому
князю маска не понадобилась, ибо его лицо было надежно утаено под просторным
капюшоном аббата-черноризца.
Оба разошлись по залу, всматривались, вслушивались, однако по всему выходило, что
придется им - таки ждать полуночи!
Однако до урочного срока еще оставалось не менее четверти часа, когда Василий
Львович, бросив мимолетный взгляд на Алексея, увидал что "ветеран Крымской
кампании" стоит с ошалело - остолбенелым видом, чуть ли не за сердце хватаясь. Князь
споро протолкался к нему и подставил плечо как раз в тот миг, когда юноша уже был
готов упасть. Неприметно ущипнул под ребро, да так больно, что сознание мигом
вернулось к Алексею, и он смог вполне членораздельно выговорить:
- Она здесь! Я слышал запах ее духов!
Март 1801 года.
Утром 11 марта, в тот самый день, когда душе русского императора назначено было
расстаться с телом и явиться на суд божий, известный нам отец Губер (в то время он был
директором петербургского иезуитского коллегиума), по обыкновению своему, явился в
Михайловский замок. В кармане у него был некий пакет, и ежели бы Губеру предложили
расстаться с ним в обмен на все сокровища Голконды, он только загадочно и
презрительно усмехнулся бы в ответ, как умеют делать это отцы-иезуиты.
Прежде Губер прямо и смело шел к дверям государева кабинета. Но только он хотел
поступить по обыкновению, как высокая фигура графа Палена преградила ему путь.
Холодно глядя пастору прямо в глаза своими чистыми, но совершенно непроницаемыми
голубыми глазами, генерал-губернатор сообщил, что государь именно сейчас настолько
занят важными делами, что не может принять отца-иезуита.
С этими словами Пален резко повернулся, прошел в кабинет императора и захлопнул
за собой дверь с самым непреклонным видом.
Изумленный Губер не успел ничего сказать и вынужден был остаться ждать в
приемной. Он мог бы набраться нахальства и открыть дверь в кабинет... но опасался хотя
бы словом раздражить императора. Ведь дело, по которому он явился, не терпело суеты,
хотя уже не раз обсуждалось с государем в атмосфере строгой секретности. Губер был
убежден, что Пален не предполагает, о чем пойдет сегодня разговор, и все же у него
зародилось странное, неприятное предчувствие. Папский нунций в Петербурге Ареццо,
сменивший на посту Лаврентий Аитту, говорил, что Павел поручил герцогу
Серракаприола содействовать о посредничестве в том вопросе, по которому Губер явился
нынче в Михайловский дворец.
...Закладка в соц.сетях
