Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...убедить графа: новоизданный
регламент для римско-католического духовенства противоречит церковным канонам,
угрожает гибелью иезуитскому обществу и всей латинской церкви в России, эти реформы
носят якобинский и революционный характер.
Возмущенный Иллинский теперь прожужжал императору все уши, рисуя деятельность
Сестренцевича самыми черными красками, уверяя, что тот-де в сговоре с англичанами (не
зря его называют в церковных кругах кальвинистом!) и считает приверженность русского
государя Мальтийскому ордену противоестественной.
Нельзя было сильнее оскорбить императора...
Привлечен Губером на свою сторону был и польский вельможа Мануччи. Отец его был
итальянец, авантюрист, разбогатевший в Польше благодаря тому, что он шпионил там для
Потемкина.
Питая свою любимую мечту сделаться королем польским, Потемкин через Мануччи
вызнавал настроения в Польше и западных губерниях России.
Услуги итальянца были чрезвычайно щедро оплачиваемы. Итальянец также шпионил и
за самим Потемкиным, благодаря чему ему были известны многие тайны из жизни
светлейшего, неведомые даже Екатерине.
Сын этого итальянца, зная всю ненависть Павла к бывшему возлюбленному матери,
выдал тайну ремесла своего отца (к тому времени умершего) государю, а с этим - и
некоторые интимные и государственные тайны Потемкина, за что начал пользоваться
огромным доверием императора.
Дело доходило до того, что жена Мануччи бывала в числе весьма немногих избранных
на императорских домашних ужинах и вечеринках.
С помощью Мануччи и Иллинского к числу сподвижников Губера вскоре
присоединились Северин Потоцкий, Корсак, Понятовскин, Николаи, исполнявший
должность правителя канцелярии императрицы, ну а там и многие из тех русских
вельмож, жены которых были совращены в католическую веру.
Голицыны, Свечины, Головкины, Васильчиковы, Шуваловы, Протасовы... Это
начиналось как мода, некое легкое увлечение, однако вскоре дошло до того, что даже
жена Федора Ростопчина приняла католичество.
Ростопчин, ближайший советник государя, вскоре тоже начал поговаривать в кабинете
государя о том, что латинство есть единственное христианское вероисповедание,
поддерживающее начало монархическое, воспитывающее народы в беспрекословной
покорности властям, в правилах нравственности и благочестия.
Именно поэтому кардинал Литта в свое время сообщал папе Пию, что восстановление
католического ордена в России (на территории Белоруссии) есть желание русского
императора и русского дворянства...
Теперь уже и Ростопчин, еще недавно гневно изобличавший перед императором
злоупотребления тайных иезуитов братьев Литта начал не только принимать у себя
Губера, но и прислушиваться к его осторожным речам.
А эти речи сводились к следующему: Россия, государь которой - гроссмейстер
католического ордена, не может и не должна иметь у себя в союзниках протестантскую
Англию!
Не пора ли государю одуматься и понять: будущее для России в союзе с новой
наполеоновской Францией! Надо отряхнуть с ног своих прах бывших заблуждений,
изгнать из Митавы прочно прижившегося там Людовика XVIII и обратить свои взоры к
новому солнцу.
Наполеон Бонапарт был масоном. Как и мальтийские рыцари, масоны-стали новым
прикрытием иезуитов. Иезуит Губер представлял в России не только интересы ордена, но
и шпионил для Первого консула.
И все-таки пастору мало было влияния на государя через близких ему лиц. Он жаждал
непосредственной встречи и не сомневался, что так или иначе сумеет подчинить влиянию
своей сильной личности эту слабую, неврастеничную натуру.
Судьба недолго испытывала терпение Губера. Во время его пребывания в Петербурге
императрица Мария Федоровна начала страдать мучительной зубной болью; придворные
врачи использовали все свое знание и искусство, испытали все медицинские средства для
ее излечения.
Но все старания не имели успеха и только раздражали государыню. Болезнь
императрицы обеспокоила и самого государя. При таком состоянии люди готовы охотно
выслушивать всякие советы и принимать лекарства от всех, не разбирая личности.
Губер узнал о том, что происходит, от Иллинского и возгласил, что случившееся -
перст божий. Упустить подобный случай привлечь к себе внимание императора было
никак нельзя.
Губер написал просьбу к императрице и просил позволения лично представиться ей и
предложить средства для исцеления болезни. Иллинский и Кутайсов устроили так, что
императрица прочла письмо.
Губеру было велено явиться во дворец.
Первый прием Губера императором был, впрочем, не совсем благосклонен - напротив,
даже довольно суров.
Павел был настроен недоверчиво. С порога он неприветливо у него спросил,
действительно ли излечима болезнь императрицы.
Хитрый и бесстрашный иезуит, нимало не смешавшись под испытующим взглядом
государя, скромно отвечал: "При помощи божией надеюсь прекратить болезнь
государыни, но, может быть, мне придется на несколько суток безвыходно остаться во
дворце, чтобы безустанно следить за ходом лечения и оказывать помощь ее величеству в
нужную минуту. Для этого осмелюсь просить ваше величество позволить мне
разместиться в одной из ближайших к кабинету государыни комнат и остаться там на
несколько дней".
Император сдержанно согласился на просьбу Губера, но в то же время пожелал лично
и непосредственно наблюдать за процессом лечения болезни императрицы и приказал
поставить в кабинете государыни канапе для себя и окружить его ширмами. После этого
врачу-иезуиту был дан приказ приступить к лечению.
История его относится к числу медицинских чудес...
Первые же приемы Марией Федоровной лекарства Губера произвели облегчение
болезни. Постепенно боли начали уменьшаться. Видя прекращение страданий жены,
император заметно повеселел, и лицо его из грозного и недоверчивого все чаще делалось
улыбающимся. С каждым днем доверие к необыкновенному доктору возрастало. Еще
несколько приемов лекарства - и болезнь совершенно прошла...
Их величества были в полном восторге от Губера, неустанно благодарили его, хотели
даже надеть на него какой-то орден, но тот почтительно отклонил от себя внешние знаки
монаршей милости, ссылаясь на уставы своего общества.
Уставы эти запрещали иезуитам носить какие-либо знаки светских отличий и
принимать от кого бы то ни было какие-то ордена, но обязывали иезуитов служить царям
и их подданным единственно для увеличения славы божией - ad majorem Dei gloriam!
Государь, еще не вполне пришедший в себя после того, как два его прежних любимца,
братья Литта, столь явно злоупотребили eгo интересами, использовали светлые идеалы
ордена в корыстных целях, за что и были удалены от двора и отстранены от должностей,
пришел в восторг от бескорыстия Губера.
Лукавому иезуиту теперь были открыты двери кабинетов их величеств, пастору было
приказано (не просто дозволено, но именно приказано!) являться к императору во всякое
время, входить без всякого доклада.
Так и повелось. Павел встречал иезуита-доктора веселым восклицанием:
- Ad majorem Dei gloriam!
Губер был теперь наверху счастья. Он посещал государя все чаще и чаще, беседы их
становились все откровеннее и смелее. Наконец дружеские отношения укрепились до
того, что иезуит обратился из придворного зубного врача в придворного варителя
шоколада!
Однажды Губер застал императора пьющим шоколад. Павел выглядел недовольным и
сказал пастору, что никто не может приготовить ему такого вкусного шоколада, какой он
пил в одном иезуитском монастыре во время своего путешествия по Италии.
Губер не замедлил ответить, что приготовление шоколада составляет особое искусство
его ордена. Не угодно ли государю позволить ему сварить шоколад по иезуитскому
способу? Павел охотно согласился и, отведавши шоколаду губеровского приготовления,
воскликнул, что точно такой же прекрасный напиток он пробовал в Италии! С того
времени Губер всегда приготовлял шоколад для императора.
История сия могла быть отнесена к числу анекдотов, не сиди в то время на российском
троне совершенно анекдотический персонаж.
Май 1801 года.
"Какие деньги? - почему-то первым делом подумал Алексей, словно это было самым
важным.
- Откуда они у старухи? А может, ей княжна какие-то деньги привезла?"
- А ты, молодая барыня, сережки снимай, колечко, - вмешался другой -голос, помягче,
почти ласковый и оттого особенно противный.
- Давай-ка, ну. А то я старуху по горлышку - чирк! - и нету бабусенъки. Грех, ой,
большой грех на тебя ляжет...
- Отпустите ее,- напряженно выдавила княжна.
- Я все отдам, - Послышался шелест шелка.
- Кошелечек, ага, ишь как хорошо, умница, - ворковал приторный.
- Колечко снимай, эй ты, не финти! - прикрикнул его сообщник.
- Матушкино колечко, - всхлипнула старуха.
- Матушки ее, покойницы, вечная память. Наказала, умирая, не снимая носить и под
венец с тем кольцом пойти. Оставьте, люди добрые...
- Ой, жалко до чего! Ой, страх какой! - ехидно провыл отвратительно-ласковый голос.
- Поплачь, барышня, милая, легче станет. А мы твою маменьку в первом же кабаке
помянем, вот те святой истинный крест, спасением своей души клянусь...
Он еще не договорил, а душа его уже вознеслась в небеса, изумленная той скоростью, с
какой распростилась с телом. Вылетела она через рваную рану на шее - именно туда
угодил брошенный из-за занавески косарь.
Ну славился Алексей еще в родимом имении, среди деревенских мальчишек, тем, что,
метнув нож в цель, никогда не промахивался. Сам не ведал, как так получалось, однако же
кто-то притягивал его оружие к выбранной цели.
И вот сейчас это умение пришлось как нельзя кстати.
Постояв мгновение, грабитель начал медленно заваливаться назад, брызгая кругом
кровью, а сообщник, также не успевший понять, кто нанес ему по затылку удар
сцепленными руками, повалился на него в беспамятстве. Алексей перевел дыхание и
наконец-то огляделся, сам удивленный тем проворством, с которым очистил поле боя.
Один незваный гость, оказавшийся малорослым и тщедушным, валялся с перерезанным
горлом, распространяя вокруг тошнотворный, острый запах свежей крови.
Другой, толстый, коренастый, распростерся на нем, а баба Агаша, которую он сшиб,
падая, пыталась подняться с полу, испуганно тараща свои ярко-голубые, ничуть не
выцветшие с течением лет глаза.
Еще в комнате находилась девушка в темном платье, перехваченном под грудью
широким поясом, а также в шали, концы которой она испуганно комкала трясущимися
руками. Золотистые волосы аккуратными локонами ниспадали из-под маленькой шляпки.
Отчего-то при виде этой шляпки в голове Алексея, который вообще отличался хорошей
памятью, что-то словно бы щелкнуло, а потом жеманный женский голос протянул: "Даже
при самой маленькой шляпке непременно должны быть кружевные завязки, да широкие,
так, чтобы блонды вполовину закрывали лицо. Вот настоящий парижский шик, и ничего
другого я не надену!"
Ну да, конечно, это вспомнилась Алексею Луиза Шевалье, до судорог спорившая со
своим братцем Огюстом, выполнявшим при ней также обязанности костюмера и как-то
привезшего из модной лавки шляпку не с широкими блондовыми ментоньерками (сирень
кружевными завязками), как требовала мода, а с какими-то другими, черт их разберет, с
какими.
Что касается шляпки, в кою была облачена голова княжны (Алексей сразу понял, что
перед ним Анна Васильевна Каразина собственной персоною), тут и с блондами, и
ментоньерками все обстояло как надо.
Поднаторевший за последнее время в модах, Алексей отметил, что шаль была
настоящая турецкая, явно контрабандная, а не отечественная юсуповская или
колокольцовская: вся сплошь затканная узором "миндаль" и утяжеленная золотыми
шариками, подвешенными к кистям, чтобы концы этого чрезвычайно модного убора
могли свисать как можно красивее.
И тотчас же, словно бы Алексею сейчас больше нечего было делать, кроме как
блуждать по своему прошлому, перед глазами его всплыло тонкое, задумчивое,
зеленоглазое лицо, легкие, вьющиеся пряди под беретом с белыми плерезами .
Вот странно: мадам Шевалье, то и дело вспоминавшая о покойном императоре,
умудрялась обходиться без всякого внешнего знака печали, рядилась в малиновое да
голубое, а она явилась в дом Талызина в трауре, словно заранее знала, что хозяин уже
упокоился. Или траур был посвящен кому-то другому?..
Алексей резко мотнул головой, отгоняя застоявшуюся там дурь, и посмотрел на
княжну. Та разлепила спекшиеся от ужаса губы, выдавила:
- Не имею чести, сударь... - и, бледнея, заводя глаза, начала клониться долу. Алексей
успел подскочить, подхватить Анну Васильевну под белы рученьки, усадить на лавку.
Девица запрокинула голову, так что шляпка наехала на лоб, и сидела недвижима, редко
дыша. Баба Агаша заметалась вокруг, то причитая над барышней:
- Деточка моя, княгинюшка, Анюточка... - то пытаясь кинуться на шею Алексею,
восклицая: - Алешенька, ангел божий, спаситель бесценный, дай я тебя расцелую!
Расцеловать "бесценного" не удавалось по причине его высоченного роста - крошечная
баба Агаша достигала спасителю чуть выше пояса.
Да Алексею и не до бабки было: все косился на поникшую фигурку, причем
любопытство его было раззадорено до крайности. Не все ему хлопаться без памяти -
привелось увидать, как это делают настоящие барышни, голубых кровей. Отчего-то его
немыслимо умилило зрелище девичьего обморока.
Того, что сам он за последнее время не менее как трижды лишался чувств, Алексей,
конечно, стыдился. Не по-мужски! А вот девице это вполне пристало: охать, ахать,
закатывать глазенки... Так бы и подхватил на руки эту ослабевшую красавицу, так бы и
доставил ее самолично в родительский дом, не дав по пути на нее и ветру повеять...
Сказать по правде, лица молоденькой княжны он толком не разглядел: глаза вроде бы
голубенькие, губки бантиком, бровки дугой, но не может же, в самом деле, романтическая
барышня, так премило упавшая в обморок, быть дурнушкою, да и какой рыцарь признает,
что спасал от злодеев не первую в мире красавицу, а абы кого?!
- Анна Васильевна, - шепнул он робко, перебирая тоненькие пальчики, похолодевшие,
невзирая на царившую вокруг влажную духоту (баба Агаша так и забыла про щи, они
прели во всю ивановскую) и борясь с искушением поднести эти пальчики к губам, что,
несомненно, было бы безобразной вольностью: мало ли что жизнь ей спас, все же они
друг другу не представлены!
- Очнитесь, милая княжна. Баба Агаша, да вынь ты щи из печки, не продохнуть от них!
- Ой, сейчас, запамятовала я про щишки - то, перепрели небось, - засуетилась бабка.
- Беда, ухват куда-то запропастился. А, вот он!
- Ох, свят бог, ох! - Внезапный вопль заставил Алексея подскочить, выпрямиться и
обернуться.
На пороге стоял ражий мужичина с бородой веником и в ливрее - сразу видно,
господский кучер.
- Да что это у вас тут деется?!
- Ох, Илюшка, страшные дела! - всплеснула руками старая нянька.
- Спаси господь, уберег, послал вон доброго человека, - она обеими руками указала на
Алексея, который едва сдерживал смех, наблюдая озадаченную физиономию кучера.
- Кабы не он, обобрали бы нас с барышней лихие люди, а не то и зарезали бы. Одному
дивуюсь, как супостаты проведали, что барышня у меня в гостях об эту пору будет?
"А и правда, как они проведали? - нахмурился Алексей. - Неужели следили за нею от
самого дома? Или здесь поджидали? Эй, а что этот Илюха делать вознамерился?"
Кучер повел себя и в самом деле как-то странно. Перестал охать-ахать да руки
заламывать, словно купчиха, утопившая в луже один из башмаков и принужденная далее
идти необутою, бочком, бочком, воровато, начал подбираться к зарезанному грабителю.
- Эва! - протянул, морща нос и топорща нижнюю губищу, и без того отвисшую.
- Эк его хватанули...
И вдруг схватил окровавленный косарь, развернулся к Алексею, пошел, пошел на него с
неумолимым лицом, выкатывая белые, безумные глаза:
- Читай отходную, тварь! Брата моего порешил - ну, теперь и тебе край придет!
- Илюшка, стой! - взвизгнула баба Агаша.
- Не уж то греха не боишься?
- Все мы грешные, что ни ступили, то согрешили, - отмахнулся тот косарем и снова
занес его над Алексеем.
Наш герой, не в силах оторваться от его жуткого, парализующего взора, только и мог,
что вяло посунулся вправо, загораживая княжну и подставляя себя под удар кучера...
Сентябрь 1800 года.
- ...Так мне предстоит смеяться или плакать после того, как я дам себе труд выслушать
ваши сплетни о моем несчастном брате Людовике?
- Думаю, вам предстоит пролить немало слез. Ведь вашему величеству предстоит
убедиться в том, что люди не всегда те, за кого они себя выдают, и под высокопарными
девизами они скрывают тупость, жадность и глубоко укоренившуюся развращенность.
Позволительно ли мне продолжать, или, быть может, ваше величество пожелает, чтобы я
удалился?
Губеру не надо было смотреть на императора, чтобы увидеть, какой жадный огонь
вспыхнул в тусклых, невыразительных его очах. Получать неустанные подтверждения
того, что люди не всегда те, за кого они себя выдают, было одним из любимейших
развлечений государя.
- Извольте продолжать.
- Повинуюсь. Итак... вот история из первых рук. Она была рассказана мне известным
вам господином Шевалье, бывшим якобинцем, а потому вполне может быть отнесена
мною к числу самых достоверных.
Павел не сдержал улыбку. Этот господин Шевалье был директор труппы французского
театра, блиставшей при дворе. Павел, своего рода актер, питал особую любовь к
театральному миру. Господин Шевалье беспримерной наглостью превосходил самых
нахальных людей. Со званием директора театра он соединял чин пехотного майора и
носил мальтийский мундир.
Его супруга, дочь какого-то лионского ткача, возвысившаяся благодаря своей
исключительной красоте и доступности до того, что в республиканских празднествах в
1792 году в Париже выступала в роли богини Разума, обрела в России свое истинное
призвание.
Она не столько изображала Федру или Ифигению, сколько ублажала Ивана Кутайсова.
Этот бывший брадобрей был ныне шталмейстер и Андреевский кавалер. Он оставался
близким другом и наперсником императора, что выражалось, например, в следующем:
Анна Лопухина-Гагарина и Луиза Шевалье жили в одном доме, роскошном особняке на
набережной Невы, только в разных его крыльях, и частенько, император и его приятель
отправлялись на любовные свидания к своим фавориткам вместе.
Две кареты, почти неотличимые одна от другой, обе ярко-красного, "мальтийского"
цвета, следовали из Зимнего дворца к заветному особняку, причем часовым и полиции
настрого было запрещено обращать на них внимание.
Павел, требовавший к своей персоне поистине азиатского почтения (например, всем
лицам мужского пола предписывалось при прохождении мимо резиденций императора
обнажать голову во всякую погоду, а при встрече с его экипажами опускаться на колени,
хоть бы и в грязь; дамам же было велено непременно выскакивать из повозок и делать
реверанс), порою любил поиграть в страуса.
Предполагалось, что, если государь велит его не замечать, все тотчас и
незамедлительно становятся слепыми!
Ходили все более упорные слухи, что прелести Луизы Шевалье не оставили
равнодушными не только графа Кутайсова: император Павел нередко погружал ищущий
взор в глубины ее декольте. Ходили все более упорные слухи о том, что вскоре при дворе
будут два снисходительных Амфитриона: и уже привычный к этому господин Шевалье, и
сам граф Кутайсов.
- Да, Шевалье лгать не станет, - одобрительно кивнул император.
- Ну и долго вы будете меня мучить своими .недомолвками?
- История, которую я хотел бы вам поведать, происходила в Кобленце в 1792 году. Как
вам известно, государь, в этом немецком городе собрался цвет французской роялистской
эмиграции. К несчастью, аристократы ничему не научились и ничего не забыли: в
изгнании они вели точно такую жизнь, как та, которая привела их к гибели.
Однажды госпожа де Лаж, очаровательная подруга принцессы де Ламбаль , пригласила
нескольких друзей в гости и приняла их в прозрачном дезабилье, которое позволяло всем
убедиться, насколько очаровательна ее мохнатка.
Павел вскинул изумленные глаза. Иезуит осенил себя крестом.
- Это не мои слова, государь, - сказал он брезгливо.
- Так выразился человек, сообщивший мне эти сведения. Увы, такой лексикон весьма
принят среди французской эмиграции.
Император уселся поудобнее.
- Хозяйка предложила гостям праздничный пирог. В каждый кусочек были вложены
карточки с именами всех гостей: семерых мужчин и семи дам.
Госпожа де Лаж объяснила правила игры: каждому предстоит заняться развратом с той
особой, имя которой написано на карточке, - сухо продолжал Губер.
- Одна из дам спросила, что делать, если лукавая судьба подбросит женщине карточку
с именем представительницы ее же пола.
Маркиза де Лаж ответила: что бы ни случилось, условия игры должны быть
выполнены. Наконец пирог был разделен, карточки прочтены. Две дамы нашли в своих
кусках имена дам, некий шевалье - имя мужчины, а какой-то граф - вообще свое
собственное имя.
Все были разгорячены шампанским, никто не возражал против судьбы. Вскоре
праздник был в разгаре. Изгнанные из страны "несчастные" предавались греху где
придется: на канапе, на креслах, на ковру, на подоконнике...
Павел резко закинул ногу на ногу.
- Предавались греху где придется, - повторил иезуит, - и тут раздался звон дверного
колокольчика.
"Кто бы это ни был, - воскликнула хозяйка, сладострастие которой еще не было
удовлетворено, - пусть войдет!"
Это был какой-то бедняк, пришедший за милостыней. Несколько мгновений он
наблюдал за тем, что происходит вокруг, а потом обрушил на присутствующих самые
грубые ругательства и удары своей палки.
Господа французские аристократы оставили на время своих дам и кинулись на нищего.
Вскоре, избитый до полусмерти, он был выброшен на улицу. Его жалкий вид вызвал
расспросы прохожих. Весь Кобленц узнал об этом приключении, и презрение, которое
немцы питали к французам, усилилось. Добропорядочные люди опасались заразы,
которая приползет из королевства лилий на их землю...
Губер многозначительно умолк.
Павел сидел, опустив глаза. Губер понимал: государю стыдно, что проницательный
иезуит разглядит в его взоре не только возмущение неподобающей распущенностью
аристократии, но и... самую обыкновенную похоть. Поэтому он и сам помалкивал,
опустив глаза, словно в смущении, но исподтишка сторожил всякое движение
императора.
Наконец тот опустил ногу, прежде закинутую на другую, и сел свободнее, уже не
опасаясь, что охватившее его возбуждение будет заметно. Внутренне ухмыльнувшись,
иезуит поднял исполненный серьезности взор.
- Зачем вы мне это рассказали? - сердито спросил Павел.
Святой отец чуть заметно пожал плечами.
- Нет, скажите! - воскликнул император.
- Я же вас знаю, вы ничего просто так не говорите и не делаете. Что вы имели в виду,
вспоминая эти сплетни?
- Всего лишь то, что многие из людей, участвовавших в этой сцене, нашли приют в
Митаве. Слухи, которые доходят до меня о нравах двора Людовика XVIII, могут составить
целый том скабрезностей. Право, только вы еще не слышали их. Вы, с вашей глубокой
внутренней чистотой, с вашей склонностью к нравственному аскетизму. Однако вся
Европа судачит о том, что русский император покровительствует разнузданному разврату.
- Это ложь!
- Ложь, - согласился Губер.
- Но разве вы еще не убедились, что, если ложь многажды повторить, она овладевает
умами людей и постепенно становится правдой?
- Никто из тех, кто знает меня, не поверит этому! Никто не сможет это повторить!
- Наверное, англичане мало знают вас. Потому что слухи о разврате при митавском
дворе исходят именно из Англии.
Как ни странно, на защиту вашего доброго имени выступает только один человек.
- Кто?
- Бонапарт,- усмехнулся Губер.
- То есть на самом деле это совсем не странно, потому что никто лучше французов не
знает развращенность старой аристократии.
- Откуда вам-то может быть известно, о чем думает Бонапарт и что на самом деле
творится в Митаве, если об этом не знаю даже я?
- Однако одна из моих верных дочерей, госпожа Губрильон, сообщила мне об этом.
Если не верите, спросите у господина Ростопчина. Президент Коллегии иностранных
дел тоже в курсе этих слухов.
- Я немедленно велю его позвать! - разгорячился Павел.
- Я не допущу... не допущу... - Он осекся, сам хорошенько не понимая, чего не хочет
допустить.
- Скажите, однако, почему Панин ничего не докладывает мне об этих гнусных
разговорах англичан?
- Как почему? Но ведь Панин - яростный сторонник коалиции вообще и союза с
Англией в частности, а стало быть, ненавистник Франции.
Он целенаправленно предоставляет вашему величеству сведения односторонние, в то
время как источники мои и господина Ростопчина гораздо более объективны!
Губер не стал уточнять, что эти "объективные источники" - некая госпожа Губрильон,
бывшая горничная госпожи Прованс, придворной дамы Людовика XVIII, мадам Прованс
выгнала свою субретку вон, та приехала из Митавы в Петербург, а сплетни ее разносила
уже упоминавшаяся мадам Шевалье.
До Ростопчина "факты" доносила Каролина де Бонейль, имевшая с ним интимную
связь. Президент Коллегии иностранных дел не мог не знать, что настоящее имя этой
дамы - Аделаида Рифлон, она дочь золотаря живодера из Буржа и агент Первого консула.
Знал! Но установление дружественных отношений с наполеоновской Францией давно
стало его целью. И он, и Губер старательно обрабатывали податливый, хотя и
непоследовательный ум императора. И вот случилось нечто, резко сыгравшее им на руку:
1 октября англичане взяли Мальту!
Новое надругательство над милым его сердцу островом подстегнуло Павла к
решительным действиям для установления с Англией вооруженного нейтралитета.
В Париж был отправлен послом Колычев, вызванный, для этого из Вены. Очень
своевременно и Первый консул выразил России соболезнование по этому поводу и
предложил свою дружбу на вечные времена.
Павел ответил в самых приятных выражениях. А для того чтобы подтвердить
готовность к дружбе с республиканской Францией, он отправил митавскому
...Закладка в соц.сетях
