Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...оторого под его поцелуями сползал тонкий шелк чулка, и о губах,
которые торопливо, легко и в то же время жадно касались его губ, и как она медленно
опустила веки, закинула голову...
- Ну-ка, ты что? - тихо спросил рядом чей-то голос, и Алексею потребовалось время,
чтобы проморгаться сквозь внезапные слезы, увидеть, сообразить, что это все тот же друг
и благодетель его - князь Каразин. - Очнись, будь мужчиной! Не время теперь нюни
распускать! Ну, правда... тяжело, понимаю. А ты держись, держись! Крепче за меня
держись!
И он умолк, чтобы Платон Зубов, поддерживающий Алексея с другой стороны, не
услышал лишнего.
Шелковые, с подборами по бокам, голубые юбки мелькнули на крыльце и исчезли за
дверью зимнего сада - Ольга Александровна все же отправилась за помощью. Но Алексея
ничего не могло обрадовать: он поймал повелительный взгляд Платона, брошенный на
сестру, и понял, что она просто подчинялась необходимости, а вовсе не состраданию, не
жалости.
"Мне не нужно от нее ни жалости, ни сострадания! - чуть не закричал Алексей. - Я
хочу ее любви! Господи, какой я дурак, зачем догнал ее, зачем не дал умчаться в этой
карете! Сам все разрушил! Жил бы да жил с глупой уверенностью, что она любила меня
тогда, в тот день, в доме дядюшки, и нынче, когда целовала меня! Господи! Господи,
помоги, я погибаю!"
Его ввели, вернее, втащили в зимний сад, проволокли по дорожкам, потом сумятица
диковинных, пряных ароматов отступила, и все очутились в маленькой зале, где тихо и
ровно горел огонь в камине. По стенам зала была обставлена полукруглыми диванами.
Почему-то Алексей обратил внимание, что все они обтянуты приятной для глаз светлозеленой
шелковой материей, затканной где тускло-белыми, где бледно-золотистыми
розами. На стенах были штофные обои подходящего золотисто-зеленого оттенка, и
вообще это была очаровательная комната - для тех, кто имел время, силы и желание ее
разглядывать. Алексей же видел только стройную фигуру в голубом, присевшую на
краешек одного из диванов, в то время как Зубов и Каразин опускали своего подопечного
на другой, - далеко, невероятно далеко от нее!
Ольга Александровна сидела так легко, что видно было: она только и жаждет
позволения вспорхнуть и улететь. Новая боль для сердца Алексея... Он даже порадовался,
когда открылась дверь и в зале появилось два новых лица, так что можно было отвести
наконец взгляд от этой безжалостной Цирцеи. Впрочем, мимолетная радость эта
растаяла, точно снег под жарким солнцем, ибо новыми лицами были не кто иные, как его
старинные знакомые: Варламов и Бесиков.
Варламов ничуть не изменился - все такой же добродушный на вид толстяк, ну а
тощенькую чернявую физиономию Бесикова украшал изрядный кровоподтек, да и
мундирчик его был кое-где вымазан землею...
- Эка он тебя разукрасил! - чуть ли не с ужасом воскликнул князь Зубов. - Красиво!
- Позволю себе усомниться, ваше сиятельство, - краем разбитого рта, несколько
шепелявя при этом, выдавил Бесиков, бросая острый взгляд на Алексея, и взгляд этот
непременно пронзил бы его насквозь, когда б он уже не был исколот, истыкан совсем
другими страданиями.
- Да, красиво, - словно не слыша, повторил Зубов. - Однако тебе вряд ли удастся
остаться добрым самаритянином, верно, Бесиков?
- А что такое? - насторожился тот.
- Наш юный друг повредил ногу. Кабы не перелом! Хочется надеяться, что вывих или
престо подвернул. Знаю, руки у тебя золотые, брат ты мой, но не зря сказано в Писании:
не введи во искушение малых сих. Ведаю горячие чувства, кои вас объединяют! - Похоже,
огнепалимые взгляды Бесикова в сторону Алексея искренне развлекали Зубова.
-Поэтому пусть ногу его осмотрит Варламов, а ты посиди пока, дружище. Хорошо?
Бесиков только дернул окровавленным углом рта и послал Алексею новый убивающий
взгляд, но нашел-таки силы сдержаться, ничего не сказал.
Повинуясь знаку князя Зубова, которого эта загадочная парочка слушалась, будто
петрушки - опытного кукольника, Бесиков опустился на свободный диванчик, а толстый
Варламов, перейдя залу, с легкостью, неожиданной в его увесистом теле, склонился перед
Алексеем и начал ощупывать его щиколотку сквозь грубую юфть.
Князь Василий Львович, которому Алексей только сегодня весьма подробно описывал
господ полицейских, сыгравших такую пагубную роль в его судьбе, видать, рассказы эти
мимо ушей не пропустил. Он встал рядом, со вниманием глядя на пухлые пальцы
Варламова и, словно невзначай, придерживая рукояти своих по-прежнему заряженных
пистолетов.
Варламов покосился на них разок-другой, а потом прикосновения его сделались столь
осторожны, что Алексу их даже не ощущал.
- Сапог надобно снять, - сухо велел наконец Варламов. - Ну что я тут нащупать могу?
- Надо, так снимай, - приказал Зубов. Князь Василий Львович придвинулся поближе.
Зубов довольно громко хмыкнул. Варламов покосился на Зубова, потом на Каразина и
прогудел своим толстым голосом:
Бычья или коровья кожа, выделанная с помощью дегтя, по старому русскому способу.
- Да бог с вами, ваше сиятельство, нешто я зверь какой? - и с такой осторожностью,
словно должен был извлечь содержимое из сырого яйца, не повредив его скорлупы, начал
вытягивать уже опухшую ногу Алексея из сапога. Каким-то невероятным образом ему это
удалось сделать так, что наш герой даже не застонал, только чуть-чуть покривился
разочек, но более от неудобства, чем от боли.
Бесиков огорченно цыкнул зубом.
Пальцы Варламова так и этак поворачивали ступню Алексея, толстый дознаватель, в
свободное время - костоправ, сосредоточенно сопел, и только этот звук слышен был в
зале. Все остальные сидели тихо, так тихо, что Алексей иногда начинал украдкой
озираться: все ли на месте? Не ушел ли кто? Не ушла ли она?..
Ольга Александровна была здесь: все так же сторожко, невесомо сидела на краешке
диванчика, а глаза ее, задумчивые, отрешенные, были устремлены на Алексея. Он
задрожал и отвел свои.
- Нету ни перелома, ни вывиха, - констатировал наконец Варламов. - Подвернули
маленько, ну а перетянуть потуже, так через недельку-другую все у них и пройдет.
Бесиков снова огорченно цыкнул зубом.
- Ну так перетягивай поскорее, - приказал хозяин дома. - И садитесь вон там, да тихо
сидите, не вмешивайтесь!
- Силы неравны, ваше сиятельство, - усмехнулся Василий Львович, одним глазом
сторожа каждое движение Варламова, который с нежностью няньки, пеленающей
младенца, перетягивал ступню Алексея узкой полоской холстины, извлеченной из
кармана.- Нас только двое, один к тому же увечный, а вы подкрепление на запасные
позиции отводите.
- Зато у вас огневая мощь посильнее, - не остался в долгу Зубов, кивая на пистолеты. -
Уверен, что вы не замедлите ими воспользоваться, случись что.
- Не замедлю, - спокойно кивнул Каразин, - Уж будьте благонадежны!
- Ну, хорошо, - сказал наконец хозяин дома, когда перевязанная нога Алексея снова
скрылась в великоватом ему - на его счастье! - сапоге. - Вот теперь уж точно пора
объясниться.
Голубая фигурка на диванчике встрепенулась и отвела взгляд от Алексея, который
немедленно почувствовал себя так, словно его выгнали из теплой комнаты на мороз и
лютый февральский ветер.
- Скажите, Василий Львович, если это не секрет, конечно, не тайна, - неторопливо
продолжал Зубов, - зачем вам понадобились бумаги покойного Петра Александровича?
- Строго говоря, мне нет дела до его бумаг, - возразил князь Каразин.
- Мне надобно лишь письмо великого князя к графу фон дер Палену. Вы прекрасно
осведомлены о содержании сего письма и, конечно, понимаете, какой шум поднимется в
Европе, если оно будет обнародовано. Престижу нашего императора будет нанесен
колоссальный урон. Я не могу и не хочу этого допустить - как русский патриот и
гражданин своего Отечества, а также как верный подданный государя Александра
Павловича. Вы можете, конечно, отрицать правильность моих догадок, однако не
ошибусь, если скажу: это письмо вы, ваше сиятельство, намерены увезти с собой за
границу.
Последовало мгновение напряженной тишины, затем Зубов чуть заметно наклонил
голову:
- Да, вы не ошиблись, князь. Я действительно намерен увезти письмо с собой в
путешествие, куда отправляюсь завтра.
- А Ольга Александровна, - с полупоклоном в сторону дамы осведомился Каразин, -
правильно ли я понял, что сестрица ваша будет сопровождать вас в сем путешествии?
Ольга Александровна резко дернулась, словно хотела вскочить, но не тронулась с
места и слова не произнесла. Ответил ее брат:
- На сей раз не угадали. Оленька уезжает сегодня - и уже уехала бы, когда б известные
вам обстоятельства не помешали ее спешному отбытию.
"Оленька... Оленька! - со щемящей тоской повторял про себя Алексей. - Господи, какое
у нее имя, какое восхитительное, ласковое имя. Оленька, Оленька, радость моя, счастье!
Для меня она - все, вся жизнь, а я для нее - только какие-то там "известные
обстоятельства", досадная помеха! Нет, я умру от всего этого. Наверняка умру!"
- Гляди веселей, - почти не шевеля губами, чуть слышно прошептал Каразин, и Алексей
опять взглянул вокруг с принужденной живостью.
- Стало быть, ехать вы с сестрицею намеревались в различных направлениях? - с
изысканными интонациями поинтересовался Василий Львович.
- Стало быть, так.
- А, простите мне мою смелость, далеко ли собирается держать путь Ольга
Александровна? Если это не секрет, конечно, не тайна? - с тонкою улыбкою повторил
Каразин недавние слова Зубова.
- Какие же секреты могут быть от вас? - с неприязненной интонацией воскликнула
Ольга Александровна, опередив брата. - Я не делаю никакого секрета в том, что еду в
Англию!
- Ах, в Англию! - с удовольствием промолвил, почти пропел Василий Львович, и
Алексей вдруг заметил, что Зубова это удовольствие явно огорчило, во всяком случае, он
бросил на сестру откровенно-неодобрительный взгляд.
А вот князь Каразин так и засиял в улыбке!
- В Англию, в Англию, - твердил он. - Я так и предполагал. Довольно ходило слухов о
том, что участие ваше в перевороте 11 марта было куплено на английское золото, но,
выходит, эта бездонная бочка и теперь еще не иссякла?
За что же вам платят нынче? Безумные прожекты Павла Петровича по посылке
казачьих войск в Индию, его вдруг возникшая задушевная дружба с Бонапартом - это
отчасти стоило ему жизни. Во всяком случае, англичанам очень хотелось смены власти в
России. Но, переворот и смерть Павла - факт свершившийся и даже несколько
устаревший. Чего же хотят теперь в туманном Альбионе? Попробую угадать!
Там жаждут более прочного союза с Россией, однако не равноправного, к которому
склоняется государь, а союза сеньора и вассала. Попробуйте угадать, кого видит в роли
сеньора Англия. Ну, господа, ну же! Раз... два... три! Правильно, себя! - превесело
воскликнул он, хотя более никто не произнёс ни слова. - Роль вассала отведена нашей
державе. Однако с русским медведем опасно перегибать палку. Англичане это понимают,
а потому не прочь были бы найти некое средство для укрощения сего медведя, забрать нас
в ежовы рукавицы.
Увы, государь, хоть и всего лишь на какую-то там пятую или шестую часть русский по
крови, истинно русский по духу, как достойный внук Екатерины Великой. Заставить его
поступиться национальными интересами весьма сложно. Неосторожное письмо
перепуганного великого князя, извлеченное на свет божий теперь, когда он сделался
строптивым императором, помогло бы обротать его и держать в узде. Держать достаточно
долго. Может быть, всегда. Полагаю, ради этой цели ваш сердечный друг Уитворт не
пожалел бы гиней, верно, Ольга Александровна?
Двое разом вздрогнули от этих рассчитано - оскорбительных слов: дрезденская
пастушка в голубом платье с помятыми розами у корсажа - и нелепая фигура ветерана
Крымской кампании.
" Ваш сердечный друг Уитворт..."
Алексей крепко взялся за грудь, но сумел смолчать. Ольга Александровна тоже
промолчала, только бросила на князя Каразина такой взгляд, что, будь она Медузой
Горгоною, Василий Львович уже обратился бы в камень.
- Все это домыслы, - скучающе молвил Зубов. - Так или иначе, письмо отправится со
мною. А я отнюдь не еду в туманный, как вы изволили выразиться, Альбион. Я еду
сначала в свои малороссийские имения, а потом в Германию, Швейцарию и Италию.
- Тоже хорошие места, - покладисто кивнул Василий Львович. - Там тоже были бы
рады, нет, счастливы заполучить к себе письмо великого князя, а ныне - императора
российского. Особенно в Риме, в Ватикане, где теперь тягаются с нами, хотят объявить
гроссмейстерство покойного Павла Петровича в Мальтийском ордене недействительным.
До чего непостоянный народ эти рыцари белого креста! Когда Павел Петрович плясал
под их дудку, выставляя себя на откровенное посмешище перед подданными, лучше его
как бы и на свете не было. А теперь с глаз долой - из сердца вон, не правда ли? Александр
откровенно хочет расплеваться с госпитальерами-иоаннитами, но его решение можно
поколебать при помощи известного письмеца... Нет, я не стану говорить вам гадости,
ваше сиятельство, Платон Александрович, я просто не верю, не хочу верить, что вы
способны продать письмо государя папе римскому!
Конечно, молодой император дурно обошелся с людьми, которые возвысили его и
возвели на престол, ведь бог знает, какая была бы без них его участь, очень может статься
был бы отрешен от власти и даже в каземат попал бы, с таким-то несусветным папенькою,
- однако, согласитесь, светлейшему князю Римской империи негоже мстить своему
государю, тем паче - таким мелким, расчетливым образом! Торговать его
корреспонденцией, для начала удушив одного из своих бывших соратников, который этой
корреспонденцией завладел...
- Первое дело, никто из здесь сидящих Талызина не душил и не собирался этого делать,
- с олимпийским спокойствием ответствовал князь Платон. - А второе...
- Минуточку! - живо перебил его Василий Львович. - Никто не душил, говорите? А как
наши доблестные полицейские - готовы они подтвердить эти слова? Насчет того, что
никто из здесь сидящих не протягивал шаловливых ручонок к горлу Петра
Александровича?.
Бесиков и Варламов в недоумении переглянулись и враз кивнули. На лице Зубова
отразилась откровенная досада, а Ольга Александровна тихонько рассмеялась.
Каразин от души вторил ей.
- Вот вы и попались, господа! - радостно воскликнул он. - Сейчас вы перед всеми
свидетелями, как и положено в настоящем судебном разбирательстве, признали, что
сидящий здесь дворянский сын Алексей Сергеевич Уланов не повинен в смерти своего
дядюшки генерала Петра Александровича Талызина. Ведь именно его обвиняли в
удушении генерала. Теперь же обвинения можно считать с него снятыми. Можно?
Спрашивать-то он вроде бы спрашивал Бесикова с Варламовым, чинно-благородно,
руки на коленях, сидящих на диване рядышком, однако требовательно смотрел на Зубова.
И тот наконец неохотно кивнул.
Алексей тупо осмысливал диковинную хитрость своего благодетеля, не в силах еще
вполне осознать ее сокрушительных последствий, как ненавистный Бесиков вдруг
задумчиво пробормотал:
- А ведь, пожалуй, мы с тобой маху дали, а, дружище Варламов?
- Ох, дали! - с отчаянными, бабьими интонациями поддакнул его приятель. - Ума не
приложу, как мы могли так ошибиться! С нашим-то опытом в ведении всяческих, самых
запутанных дел...
- Ну, с этим делом мало что сравнится по своей запутанности, - веско кивнул Бесиков, -
так что немудрено было и в лужу сесть. Но теперь нам все ясно, верно, Варламов?
- А как же, Бесиков! - согласился тот. - Вестимо, ясно!
Алексей чуть ли рот не разинул, слушая этот дуэт, который оба мошенника в
полицейских мундирах вели столь же согласованно, как Панталеоне и Тарталья в
итальянской комедии. Вот уж воистину - два шута гороховых!
- А кто же в таком случае удушил генерала Талызина, а, Бесиков? - озабоченно свел
брови шут Варламов, и шут Бесиков ни на миг не замедлился с ответом:
- Как кто? Да проклятый злодей Дзюганов! Прикончил господина генерала, а нам глаза
отвел. Разве мы могли его подозревать? Разве мы могли допустить, что человек, служащий
в полиции, окажется настолько низок, чтобы...
- Нет! - патетически завел глаза Варламов. - Не могли! И не подозревали. Оттого и
дали свершиться роковой ошибке, жертвою которой едва не пал сей молодой человек
благородного происхождения.
- И благородных намерений, верно, Варламов? - не унимался злоехидный Бесиков. - И
вообще, весь облик его так и дышит благородством...
И это было последней каплей, переполнившей чашу терпения нашего героя.
- Довольно! - не выдержав, Алексей даже привскочил, но неосторожно ступил на
больную ногу и принужден был снова плюхнуться на диван. - Довольно комедию ломать!
- Да что ты, Алеша? - удивился Каразин. - Пускай их резвятся! Главное, чтобы твое имя
очищено было от греха, чтобы твоя честь восстановилась.
- Вы знаете, ваше сиятельство, кто такой Дзюганов? Это их подручный, утонувший в
Неве. Был сей человек настолько предан господам Бесикову, Варламову... и, как я теперь
смекаю, его светлейшему сиятельству, - издевательский полупоклон в сторону Зубова, -
что, прикажи ему вздернуть меня на дыбу, усадить на кол или пройтись по моей спине
горящим веничком, он бы, конечно, это всенепременно сделал.
Ему теперь уже все равно, что о нем говорят, но мне не все равно. Потому что, его хают
так же огульно и несправедливо, как хаяли прежде меня. Мне надобно не только честь
попранную восстановить. Мне надобно знать, кто убил генерала Талызина! Понимаете,
господа? О нет, пусть никто не опасается, я не собираюсь мстить. Я только хочу услышать
это признание - а сердце говорит мне, что человек, задушивший генерала, находится в
этой комнате! - так вот, повторяю, я не намерен мстить...
- Кто-то вас здесь испугался, что ли? - с тихой яростью подал голос Зубов. - Что вы
заранее всех в трусах числите? Заладили: не буду мстить человеку, задушившему
генерала... Да никто его не душил, понятно вам? Никто! Потому что когда я вошел в его
дом, генерал Талызин лежал около стола уже мертвый. Мертвее не бывает!
Март 1801 года.
Наконец-то между шестью и семью часами утра Мария Федоровна и Елизавета
отправились в Зимний дворец. Там Елизавета увидала нового императора, лежавшего на
диване, - бледного, расстроенного и подавленного. Приступ мужества сменился у него
новым приступом слабости, изрядно затянувшимся.
Граф Пален был при нем, однако при появлении Елизаветы Алексеевны низко
поклонился ей и удалился к окну, делая вид, что не слышит разговора супругов.
Александр бормотал, хватая руки жены своими ледяными, влажными пальцами:
- Я не могу исполнять обязанности, которые на меня возлагают. У меня нет на это сил,
пусть царствует кто хочет. Пусть те, кто исполнил это преступление, сами царствуют!
Елизавета покосилась на Палена, стоявшего в амбразуре окна, и увидела, как тот
передернулся. Конечно, она не могла знать, о чем именно он думает, что вспоминает,
однако почувствовала, как глубоко оскорблен этот человек - оскорблен за себя и за тех,
кто обагрил руки в крови ради Александра, ради ее слабохарактерного супруга. Она
поняла, что время ей проявить женскую слабость еще не настало. Ей предстояло быть
сильной за двоих - за себя и за мужа.
И Елизавета начала говорить, шептать, увещевать, твердить - предостерегать
Александра от тех ужасных последствий, которые могут произойти от его слабости и
необдуманного решения устраниться. Она представила ему тот беспорядок, в который он
готов повергнуть свою империю. Умоляла его быть сильным, мужественным, всецело
посвятить себя счастью своего народа и смотреть на доставшуюся ему власть как на крест
и искупление.
- Крест и искупление, - повторил Александр, несколько оживая. - Да, это мой крест,
который я буду нести до смерти! Все неприятности и огорчения, какие случатся в жизни
моей, я буду нести как крест!
Он приподнялся и спросил Палена, что происходит за дверью, что там за шум.
- Войска и все остальные принимают присягу вашему величеству, - торжественно
ответил Петр Алексеевич, старательно убирая из взгляда всякое выражение, хотя ему
хотелось смотреть на императрицу с обожанием, а на императора - с презрением.
"Ну, может, поправится?" - подумал он без особой надежды. И как в воду смотрел:
слабость Александра вернулась после того, как он встретился с матерью. Да еще вдобавок
через несколько дней из Венгрии пришла весть о кончине великой княгини Александры
Павловны, палантины венгерской, умершей первыми родами.
ЕСЛИ кого-то и сразило это совпадение несчастий, то отнюдь не Марию Федоровну.
Еще Павел не был погребен, а она уже распоряжалась обо всем необходимом в подобных
случаях, хотя сын из сострадания избегал ее отягощать. Ничего, это были для нее отнюдь
не тягостные хлопоты! Мария Федоровна объявила среди погребальных хлопот, что не
желает расставаться со своим штатом императрицы, не даст ни единого человека, и
вскоре вытянула из сына согласие, что придворные будут одинаково служить и ей, и ему.
Еще несколько слов о развитии отношений матери и сына.
Несколько дней спустя после восшествия на престол император Александр произвел во
фрейлины княжну Варвару Волконскую, ставшую затем и первой фрейлиной. По обычаю,
она получила шифр его супруги, и одновременно новый шифр получили все фрейлины,
числившиеся при императрице Елизавете. Когда Мария Федоровна узнала об этом
обстоятельстве, столь обыкновенном в подобных случаях, она истерически потребовала от
сына, чтобы с этого времени статс-дамы и фрейлины получали шифры с вензелями обеих
императриц.
Это было вещью неслыханной и даже смешной с точки зрения мирового придворного
этикета, однако в то время мать всего могла, добиться от своего сына, и она дала себе
слово не упустить случая. Стоило Марии Федоровне воскликнуть трагическим голосом:
"Саша! Скажи мне: ты виновен?!" - разумея, в гибели своего отца, - как император
становился мягким воском в ее руках. В одну из таких минут она и добилась от него
удаления из Петербурга и вообще с политической арены графа фон дер Палена...
Едва закончились первые шесть недель траура, как Мария Федоровна снова стала
присутствовать на всех приемах. Обыкновенно жила она в Павловске и казалась вполне
довольной своими новыми обстоятельствами.
Конечно, она была великая лицемерка. Александр просто ребенок перед ней! Мария
Федоровна до истерики желала царствовать - но прилагала все силы, чтобы устранить
людей, которые положили конец прежнему царствованию. Дело было, конечно, в том, что
акт отречения изначально составили на имя Александра, а не на ее имя.
Только Александра хотели видеть императором - именно этого вдовствующая
императрица не могла простить заговорщикам, а вовсе не смерти измучившего ее супруга!
Поэтому она изо всех сил старалась настроить сына на жестокость и несправедливость по
отношению к людям, изменившим государственный строй России.
В этих несправедливостях была повинна прежде всего Мария Федоровна - а уж потом
его совесть, которая всегда оставалась неспокойной. Единственное, что утешало
Александра, - это данная Паленом клятва, что то, неосторожное письмо, было сожжено
немедленно. Петр Алексеевич дал эту клятву, поддавшись минутной жалости к
испуганному мальчику, в которого мгновенно превратился новый русский император. И
как же он потом жалел, что уступил первому побуждению! Дело было даже не только в
его собственной сломанной судьбе. В глубине души Пален был согласен со сдержанными
и на редкость разумными словами Платона Зубова, высказанными им на другой день
после переворота, когда какой-то человек завистливо сказал, что вот-де князь теперь на
гребне успеха, его можно поздравить, благодарность императора, конечно, не заставит
себя долго ждать...
- Не в этом дело, - сказал тогда Платон Александрович. - Теперь главное, чтобы никого
из нас в благодарность не наказали.
Честно говоря, в возможность такого наказания никто не верил и верить не хотел!
Угнетенное настроение постепенно - а кое-где и резко! - сменялось всеобщим весельем. О
смерти императора уже начали ходить анекдоты. Говорили, к примеру, что он просил у
своих убийц отсрочки, чтобы собственноручно составить регламент своих похорон. Даже
и сами эти похороны не обошлись без комического элемента! Как ни странно, привнес
его не кто иной, как тот самый Евгений Вюртембергский, чье появление и намерения
Павла сделать его своим наследником ускорили сам переворот.
Церемония погребения императора Павла проходила, конечно, очень пышно. Длинный
поезд двигался весьма дальними окольными путями из Михайловского дворца, через
Васильевский остров к крепостной церкви, новому месту погребения царей. Траурная
шляпа принца Евгения своими длинными, низко спускавшимися полями заслоняла ему
обзор, а плащ, путавшийся в ногах, мешал идти той размеренной поступью, которой
принято ходить на похоронах. Несколько раз неуклюжий, приземистый мальчик обгонял
шествие царской фамилии, а потом споткнулся и свалился с ног у самого катафалка.
Несмотря на трагический характер торжества, окружающие не могли удержаться от
смеха, тем более что принц Вюртембергский, кое-как поднявшись, снова повалился через
несколько шагов. Кончилось все тем, что великий князь Константин взял его под руку и
потащил за собой, повторяя:
- Держись за меня крепко, чтобы опять тебе не попасть в беду!
Александр же глядел на принца хоть и любезно, но холодно, словно никак не мог
простить, что из-за этого толстого мальчишки претерпел столько неприятностей и сделал
столько неосторожных шагов. Может быть, он вспоминал в эти минуты строки из
"Фауста" своего любимого Гёте: "Du glaubst zu schieben, und du wirst geschoben!"
Май 1801 года.
- О-о! - раздельно, тихо, потрясенно сказал князь Каразин. - Вот это карта вышла! У
него что же, апоплексический удар случился, у нашего генерала?
- Да бес его знает, что у него случилось! - рассеянно отмахнулся Зубов, а Бесиков
заметно содрогнулся при упоминании имени своего ближайшего родственника. - Валялся
на полу, имея вид человека, только что удушенно
...Закладка в соц.сетях
