Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...икнуть от боли, от безнадежности:
"Неужели никогда, неужели никогда больше не увижу ее?"
Февраль 1801 года.
История эта началась еще в январе 1798 года, когда императрица Мария Федоровна
готовилась стать матерью десятого младенца. Императору Павлу представлялась в
Зимнем дворце депутация петербургских старообрядцев - для выражения чувства
признательности за оказываемое им покровительство.
Купец Малов преподнес императору древнюю икону Михаила-архангела в драгоценной
златокованой ризе. Иногда Павел охотно вспоминал, что он все-таки православного
вероисповедания, правит православной страной. Икона была поставлена в кабинете
государя, а перед нею затеплена лампада.
В сумерки этого дня Павел, возвратись в свой кабинет с половины супруги, состояние
здоровья которой внушало ему серьезные опасения, сел в кресло у стола в глубокой
задумчивости и устремил глаза на икону.
Внезапно тихий шорох пробудил его от задумчивости. Он оглянулся: у дверей стоял
старик в монашеской рясе, с красивым лицом, изборожденным морщинами, с длинной
седой бородой, с кротким, приветливым взглядом.
- Как ты сюда попал? - вскочил Павел.
- Кто ты таков? Что тебе нужно?
- Супруга твоя, - молвил тот, не отвечая, - подарит тебя сыном Михаилом. Этим же
именем архангела ты наречешь дворец, который строишь на месте своего рождения.
Помни слова мои: "Дому твоему подобает святыня господня в долготу дней". И
таинственный гость исчез, как показалось государю, за дверью...
28 января императрица разрешилась от бремени сыном, и по желанию Павла I
наследнику было дано имя Михаил... Надобно сказать, что император был весьма склонен
к мистицизму.
Эта склонность поддерживалась в нем масонско - иезуитским окружением,
истерической религиозностью, расстроенным воображением, тем страхом за свою жизнь,
в состоянии которого он постоянно находился. Участь убитого отца, участь вообще всех
свергнутых и убитых царей была его навязчивой идеей и никогда не выходила у него из
головы.
Слова, сказанные удивительным гостем, (а по мнению Павла выходило, что гостем
этим был сам святой Михаил!), запали ему в душу. "Дому твоему подобает святыня в
долготу дней!" Он черпал бодрость в каждом звуке этих слов, пытаясь проникнуться
надеждой. Долгота дней!
Долгота дней! Пророчество надобно исполнить как можно скорее.
И вот на том самом месте, где некогда находился деревянный Летний дворец
императрицы Елизаветы Петровны, было начато строительство Михайловского замка, и
говорят, никогда ни при какой постройке не было более бесстыдного воровства!
Главным архитектором его был Бренна, maistre maЈon italien , как его называл граф
Станислав Потоцкий, вывезший его из Италии.
Бренна совершенно беспрецедентно нажился на этом строительстве и оставил дочери
и ее детям (ставшим русскими дипломатами) огромное состояние.
При тех огромных суммах, которые выделяла "особая экспедиция для строения" (791
200 рублей единовременно и 1 273 871 рубль ежегодно), материалов на строительство
вечно недоставало.
Доходило до того, что мрамор и камни брали от строившегося в ту пору (начатого еще
при Екатерине) Исаакиевского собора, который после этого стали достраивать из
кирпича.
По этому поводу известный своими проказами, стихами, остротами поэт Алексей
Копьев написал такую стихотворную шуточку:
Се памятник двух царств, обоим столь приличный
Основа его мраморна, а верх - кирпичный!
Когда стихотворение сделалось известно императору, он счёл его оскорбительным и в
тот же день приказал зачислить Копьева в один из армейских полков солдатом.
Но все-таки Михайловский дворец был так или иначе достроен. Павел отчаянно
спешил переселиться туда. Потом станут говорить, что он будто бы предчувствовал, что
недолго будет в нем жить, и спешил насладиться этими-днями. Едва ли! Он желал
оказаться под защитою пророчества, кое было его волею начертано на главном фронтоне
дворца, обращенном к Итальянской улице:
"Дому твоему подобаетъ святыня господня въ долготу дней".
Число букв (47) надписи на фронтоне Михайловского дворца равняется числу лет,
прожитых императором Павлом. Но смысл пророчества так и остался не разгаданным
им...
1 февраля 1801 года император, императрица и самые приближенные к ним особы
совершили переселение в новый дворец. Великие князья Александр и Константин,
комнаты которых пока не были готовы, разместились вместе в приемной, а их жены
должны были пока оставаться в Зимнем дворце.
Как только отделка была закончена, великие княгини и младшие дети императора тоже
переехали в Михайловский замок, хотя жить в нем можно было только с постоянной
опасностью для жизни.
Стены дворца, законченные сырой и холодной зимой, строенные наспех, еще не успели
просохнуть. Наскоро украсили их деревянными панелями, однако дерево впитало сырость
только частично, и она скоро снова выступила изо всех щелей.
Живопись, сделанная по свежей штукатурке, начала стираться настолько, что кое-где
уже невозможно было разобрать, что это там нарисовано на стенах и плафонах.
Картины, мебель, обои - все мгновенно приняло испорченный вид. К слову - буквально
на другой же день после смерти Павла из дворца было вынесено практически все, чтобы
избавить вещи от полного разрушения.
Густой пар наполнял помещения, мешая людям узнавать друг друга, несмотря на
обилие свечей. От стен, по которым текли испарения, негашеная известь, краски, лаки,
исходил едкий, вредный запах, стеснявший дыхание. Это был склеп, заранее построенный
склеп, в котором вместе с трупом обречены были находиться живые люди.
Каждый из обитателей замка боялся вредного сырого воздуха, ядовитых испарений,
смертельной простуды, но все были далеки от мысли, что этот дворец станет гробницей
лишь одного из, них - и того именно, кто один -единственный был от него в восторге.
Кстати надо сказать, что Павлу кто-то предсказал, что если он первые четыре года
своего царствования проведет счастливо, то ему больше нечего будет опасаться и
остальная жизнь его будет увенчана славой и счастьем.
Он так твердо поверил этому предсказанию, что в 1800 году издал указ, в котором
благодарил своих добрых подданных за проявленную ими верность и, чтобы доказать
свою благодарность, объявил помилование всем, кто был сослан им, или смещен с
должности, или удален в свои поместья.
Завершение постройки Михайловского дворца было для него еще одним поводом
выразить свой восторг. Митрополит Амвросий после освящения замка получил в награду
от Павла бриллиантовый мальтийский крест - да, в то время этот священник был уже
кавалером ордена!
Именно оттого, что он рьяно разделял безумное увлечение Павла католичеством, и был
внезапно возвышен этот архиепископ до чина митрополита. Некоторые, впрочем,
сплетничали, что дело тут не только в удовольствии, с которым Амвросий носил
мальтийский крест, а в той готовности, с какой он дал императору разрешение на скорое
расторжение его брака с Марией Федоровной и женитьбе на княгине Гагариной (а может
быть, и на мадам Шевалье, император еще и сам хорошенько не знал, кого выбрать).
Правда, княгиня (да и актриса!) были формально замужем, однако в деле расторжения
браков, как и во всяком другом деле, главное - сделать первый шаг.
Михайловский дворец был непрестанным напоминанием об увлечении Павла идеалами
ордена Иоанна Иерусалимского, которое с годами отнюдь не остыло, но приняло характер
не просто мании, а некоей хронической болезни.
Скажем, цвет замка был именно красный - как орденский супервест.
Дело было вовсе не в том, что красный цвет любила Анна Лопухина-Гагарина. Она
любила его именно потому, что этот "мальтийский" цвет обожал император.
В тронной зале замка среди гербов России и ее губерний стояло знамя Мальтийского
ордена. В двух ярусной мраморной зале, стены которой были отделаны инкрустациями из
черного мрамора с бронзой, стоял караул мальтийских офицеров - самых отборных
красавцев, в число которых мог бы попасть несчастный Сибирский...
Но император о нем и думать забыл. Да и вообще - он старался не думать ни о чем
дурном.
"Я никогда не был столь довольным, никогда не чувствовал себя более покойным и
счастливым!" - твердил он, принимая самый удовлетворенный вид. "Дому твоему
подобает святыня в долготу дней..."
Да полно, в самом ли деле было императору благое видение, или и надпись на
фронтоне дворца - нечто вроде попытки заклясть судьбу, внушить и ей, что у Павла и его
семейства все хорошо, все отлично?
Ему было очень просто угодить в те дни, потому что из-за самообольщения, мешавшего
ему судить здраво, о чем бы то ни было, Павел принимал за чистую монету самую грубую
лесть.
- Какая удобная лестница! - воскликнула одна находчивая дама, внезапно увидав
императора, когда она с трудом поднималась по удивительно крутым ступеням, ведущим
на первый этаж Михайловского дворца.
Павел в восторге расцеловал даму, похвалившую его любимое детище.
Как раз шли последние дни Масленицы. Воспользовавшись этим, Павел задал бал в
новом помещении. В прочие же дни здесь устраивались многочисленные спектакли,
весельем и музыкой несколько скрашивающие безотрадное впечатление, которое
производило это тяжелое, массивное здание, в котором император считал себя в полной
безопасности от всяких случайностей.
Это ощущение безопасности сделало его самовластным и безрассудным, как никогда.
Явление в России принца Вюртембергского было одним из проявлений этого
безрассудства, доходящего порою до умопомешательства.
Май 1801 года.
Князь всегда провожал графа Петра Алексеевича фон дер Палена до самых ворот, как
особо почетного гостя и своего лучшего друга. Не стал исключением и этот вечер.
Каразин долго смотрел вслед графской карете, опираясь о каменную морду льва,
вытянувшегося возле ворот, потом тихо махнул рукой и побрел во двор, медленно, с
усилием передвигая ноги. Он чувствовал себя разбитым, необыкновенно усталым - почти
по-стариковски.
Сегодня, сейчас, несколько мгновений назад он простился с лучшим, самым верным и
надежным своим другом. Навеки простился.
Это слово, значение его и смысл еще предстояло понять и прочувствовать до конца,
навеки, навсегда, безвозвратно...
Петр Алексеевич перед инспекционной поездкой в Лифляндию и Курляндию нанес
последний визит Другу юности своей - князю Каразину - и только ему поведал об
истинной причине его отъезда.
Строго говоря, ни для кого не была секретом холодная, лютая ненависть вдовствующей
императрицы к графу. Это чувство преследовало Марию Федоровну с того самого дня, как
ей сообщили о смерти супруга. Почему-то именно Палена особенно сильно ненавидела
она, хотя хитрый курляндец даже не присутствовал в спальне императора, когда тому
сначала предложили подписать отречение от престола, а потом прикончили.
Не явился туда - и все тут. Если генерал Талызин задержался нечаянно, то Пален -
нарочно, сознательно. То ли он не хотел марать руки в крови бывшего благодетеля, то ли
сомневался в исходе дела - бог весть. Однако именно Пален все-таки был душою заговора,
и вдовствующая императрица хотела - нет, жаждала если не крови его, то позора.
А главное, Александр ускользал из его рук, выжидая случая, чтобы окончательно
освободиться от человека, которому был всецело обязан нынешним своим положением. И
он с жадным вниманием выслушивал россказни о неких небесных знамениях, которые
являлись там и сям всевластному министру, не просто порицая и осуждая его, но впрямую
обвиняя в гибели Павла.
Так, в одной церкви вдруг появилась икона с надписью: "Мир ли Замврию, убийце
государя своего?" С легкой руки госпожи Нелидовой, слухи об этом пошли гулять по
всему Петербургу, и все те, кто не одобрял цареубийства, увидели в этой надписи прямой
намек на роль, сыгранную Паленом. Он, впрочем, и в ус не дул, а распространителей этих
слухов велено было сечь нещадно и прилюдно, чтобы воду не мутили.
Затем Мария Федоровна поставила сына в известность, что ноги ее не будет в
Петербурге, доколе там останется "этот гнусный интриган". Александр призадумался...
Тем временем известный пастор Губер навестил вдовствующую императрицу и имел с
ней продолжительную беседу. После этого Мария Федоровна вызвала к себе митрополита
Амвросия.
Этот человек возвышением своим был обязан покойному императору Павлу, которому
не мог нравиться прежний митрополит Гавриил, любимец его матери Екатерины.
Особенно любил Павел Амвросия за его приверженность Мальтийскому ордену и
покровительство расширению католических церквей в России.
Павел называл это веротерпимостью, хотя нормальный человек назвал бы это
вероотступничеством. Но Павел не был нормален...
Однако вернемся к Палену. В один из воскресных дней, с особой торжественностью
отслужив обедню в Никольском морском соборе, Амвросий в парадной карете подъехал к
дому петербургского генерал-губернатора. Медленно вышел он из кареты и долее
обычного оставался у губернаторского подъезда, желая привлечь к себе как можно более
простого народа. Когда действительно огромная толпа нахлынула к подъезду губернатора,
увидавши митрополита и желая получить его благословение, тот вошел в дом Палена.
После обоюдных приветствий и разговоров о пустяках Амвросий объявил Петру
Алексеевичу причину своего визита к нему и, взявши руку, подвел к окну, из которого
можно было видеть огромную толпу собравшегося народа. Амвросий своим густым,
значительным голосом сказал графу, что советует ему как можно скорее оставить
Петербург, если он не хочет быть растерзанным в клочки народом, который уже не
скрывает своей ненависти к нему за его страшные деяния, и что стоит только
митрополиту сказать два слова, как не останется в живых не только генерал-губернатор,
но и сам дом его будет разметен по камушку.
Пален, один из величайших интриганов своего времени, мог оценить и хорошую
интригу другого лица. Однако сейчас он увидел только грубо сработанную провокацию,
которая могла иметь успех лишь потому, что зиждилась на явном одобрении Марии
Федоровны и негласном - самого молодого государя. Петр Алексеевич понял, что
изгнание его предрешено, однако решил подождать еще день, не предпринимая никаких
шагов.
И вот свершилось! Граф получил приказание о необходимости провести этот
инспекционный рейд - якобы с целью проверки кордонов, учрежденных на берегах
Балтийского моря на случай нападения англичан. Причем первый министр был извещен
не лично императором, а новым прокурором Беклешовым - буквально через четверть часа
после аудиенции у Александра. Это выглядело странно, оскорбительно, враз и
многозначительно - и совершенно однозначно.
Пален, который всегда шутливо сравнивал себя "с теми маленькими куколками,
которые можно опрокидывать и ставить вверх дном, но которые, опять становятся на
ноги", понял: он опрокинут окончательно. Корабль его Фортуны потерпел крушение у
самого входа в гавань, когда, казалось бы, ему нечего было опасаться. Но вот... Премудрый
вельможа, искушенный царедворец, граф Петр Алексеевич фон дер Пален сразу
сообразил: в пути, ну, самое позднее, в первые же дни по прибытии его нагонит Приказ
более не возвращаться в столицу, а остаться в Курляндии "до получения
противоположного волеизъявления императора". Сие понимали все: граф в опале!
Однако только двое - Петр Алексеевич и его задушевный друг князь Каразин - знали
другое: граф и сам не намерен более возвращаться в Санкт-Петербург без личной просьбы
государя, поэтому у него уже заготовлено Прошение об отставке, которое будет
отправлено в Зимний дворец с первой же почтою, с первой же заставы. Пален был
убежден: Александр никогда не попросит его вернуться! Просто потому, что Пален
посадил его на трон. Ведь только Пален знал, как сильно Александру хотелось этого...
Любой ценой! За это знание, за помощь теперь предстояло заплатить добровольной,
гордой отставкой, о чем граф и поведал своему ближайшему другу.
То есть это князь Каразин был убежден, что о решении Палена гордо хлопнуть дверью,
известно только двоим. На самом же деле об этом был осведомлен и некто третий.
Сейчас, пока князь медленно, уныло возвращался в свой кабинет, чтобы заглушить тоску
рюмочкой любимой вишневой настойки, этот "некто третий" вывалился из старого, не
затопленного камина, где просидел весь вечер, и принялся разминать затекшие ноги с
равным чувством глубокого облегчения - в камине-то пришлось не один час провести! - и
испуга перед тем, что невольно услышал.
Он прекрасно понимал, что разговор не предназначался для посторонних ушей, и
теперь не представлял, что делать с этим новым, обрушившимся на него знанием. При
этом он настороженно косился на дверь, опасаясь не возвращения хозяина - в окно
кабинета было видно, как князь бредет по двору, - а появления какого-нибудь ретивого
слуги, которому бы вдруг взбрело в голову что-нибудь прибрать, принести, проветрить...
Однако сей "некто третий" вполне мог бы ничего вообще не бояться, потому что даже
самый ретивый слуга, чуть войдя в кабинет, непременно должен был грохнуться без
памяти, а потом, очухавшись, по гроб жизни клялся-божился бы, что своими глазами
видел призрак старого князя Каразина - того самого знаменитого ветерана Крымской
кампании 1739 года, зарезанного в собственной постели спятившим камердинером и
порою бродившего по дому, стуча деревянной ногой. Слуга даже поклялся бы, что видел
эту самую деревяшку, без надобности стоявшую в углу, потому что привидение отчего-то
стояло на двух собственных ногах, из костей и плоти... Ну, тут его, конечно, подняли бы
на смех и более не поверили ни одному его слову. Всем известно, что у фамильного
каразинского привидения одна нога!
Между тем существо, разминавшееся и приседавшее в кабинете князя, не было
никаким привидением, хотя и носило на себе белый (уже изрядно пролысевший) парик с
пуклями и полный мундир аннинских времен (несколько ему просторный, коротковатый,
поскольку облачение изрядно слежалось в сундуках, да и пошито было на широкоплечего
кряжистого мужчину, а не на долговязого молодого человека, и пропахший тонким
запахом еловых шишечек, щедро набросанных в сундуки ради спасения от моли). Зато
деревянная нога его, положенная за ненадобностью на стул, была новехонькая: лишь
вчера наспех выточенная в столярне тайно пробравшимся туда домашним уборщиком по
имени Прошка...
Ну, теперь-то нетрудно уже понять, на чью буйную головушку был напялен лысоватый
паричок, чья стать молодецкая была втиснута в слежавшийся, пахнущий елью мундирчик.
Конечно, "ветераном Крымской кампании", вернее, его "привидением"' был не кто иной,
как наш герой - Алексей Уланов. И для сего нелепого маскарада имелись свои причины.
Подслушанное, подсмотренное в будуаре княгини жгло его, словно уголья, спрятанные
за пазуху. Он был убежден, что должен, нет - обязан сообщить князю о роли, которая
уготована ему отцом Флорианом. Ведь человеком, известным своим благородным
происхождением и заслугами пред Отечеством, собирались играть, словно тряпичным
балаганным Петрушкою. Ведомый кукольником - смазливым аббатом, говорящий его
медоточивым голосом, он должен будет предъявить государю позорный проект унии. И
тому придется принять сей проект, не то имя его будет опозорено по всему миру. Но
никто, никто, кроме Алексея Уланова, не будет знать, что письмо, которым проклятущие
католики намерены держать в страхе русского государя, - что письмо сие будет
подложным!
Должен, обязан сообщить... Но как? Каким образом? Явиться к князю и прямо так
бухнуть с порога: поглядывал-де в потайное отверстие за прелю-бодейством женки вашей,
подслушивал жуткие прожекты ее тайного любовника. И вы непременно должны мне
поверить, князь-батюшка, потому что нельзя не поверить слову беглеца, который
скрывается в вашем доме от правосудия!
Глупее не придумаешь. А умнее? Как поступить, чтобы князь поверил ему, чтобы
захотел выслушать, чтобы с опаской отнесся к подольщением молодой жены? Письмо
подметное подкинуть? Так, мол, и так... А ежели он сочтет письмо клеветническим,
подстрекательским? Ежели вовсе бросит в камин, не читая: многие люди остерегаются и
брезгуют читать письма такого рода (и правильно, между прочим, поступают)? Вот кабы
сделать что-то такое... этакое... чтобы князь счел предостережение гласом свыше, поверил
бы, как верят пророчеству! Но что, что это может быть...
Ночь провел Алексей без сна, забылся лишь под утро, однако поспать не удалось:
сквозь зыбкий сон послышалась ему неровная поступь, сопровождаемая деревянным
перестуком. Вскинулся, выглянул из своей каморки - и увидал на лестнице какого-то
уборщика, который нес разом, два тяжелых стула, то и дело приостанавливаясь, опуская
их на ступеньки и пытаясь перехватить поудобнее то один, то другой.
Алексей с усмешкой проводил его взглядом: "Вот же напугал, чертов сын! Я уже
подумал, привидение вышло побродить!" Прикрыл поплотнее дверь, свернулся калачиком
и снова попытался уснуть. Но отчего-то деревянный неровный перестук все звучал и
звучал в ушах, и поблескивали чьи-то озорные глаза под нависшими буклями старинного
парика, вспыхивала усмешка, звучал чей-то незнакомый, глуховатый голос: "Ну, что ж ты,
сын дворянский? Подмоги ждешь, а воспользоваться ею время настало - в коленках
ослабел?"
Он сел, ошалело глядя на дверь и слабо крестясь. Не помогло: все тот же усмешливый
голос отдавался в ушах. Подсказка великого Случая, не воспользоваться которой - грех.
С этого мгновения он твердо знал, что надо сделать и как донести до князя пугающие
вести.
...Из камина Алексей слышал весь разговор князя Каразина со своим старинным
товарищем. Он знал причину отъезда Палена, знал, что возвращения не будет. Получалось,
отец Флориан и иже с ним рассчитали правильно: не к первому министру попало письмо
из секретера Талызина, не его руки обагрены кровью генерала. Пален теперь ничем не
может защитить себя - он принужден сделаться покорной жертвой интриги, которую
ведет вдовствующая императрица, направляемая... кем?
Ответа на этот вопрос Алексей хорошенько не знал. Мальтийские блестящие рыцари с
их напыщенными ритуалами служили только маской, только прикрытием. Аббат
Флориан, отец Губер - это были отдельные имена, случайные фигуры. За ними клубилось
нечто темное, многоликое, а оттого кажущееся безликим, оно изрыгало на разные голоса:
"Ад майорем деи глориам!" - и почему-то пугало Алексея до того, что даже крестильный
крестик на его груди холодел, словно бы заключенная в нем вещая душа предков
предчувствовала недоброе, норовила упредить юношу: надо противиться - хоть насмерть
стой, а не пускай супостата римского к царю!
И вдруг он вспомнил, что значили эти слова. Да ведь, это девиз ордена иезуитов -
игнатианцев, как их еще называли - по имени их основателя Игнатия Лойолы. Помнится,
приходский священник отец Леонид рассказывал, что это за твари "посланцы божие", как
они себя называют. Отец Леонид говорил тогда, что у иезуитов потому, так много
приверженцев, что они фактически освобождают человека от понятия смертного греха.
Вроде бы ты и служишь святой церкви, паришь над мирской суетою, и в то же время
волен поступать так, как заблагорассудится. По их мнению, все заповеди, все святые
узаконения можно нарушить, разрешено все, что угодно, - лишь бы действовать "ад
майорем деи глориам".
Можно лгать, распутничать, принимать на себя какую угодно личину, убивать - "Ад
майорем деи глориам!". Вот только эту самую "вящую славу" они понимают по-своему,
смотрят на нее со своей колокольни, а беды и радости всех прочих людей для них не
существуют. У иезуитов само понятие греха, то есть нарушения божьих заповедей,
возведено в высшую добродетель, поскольку совершается как бы во имя бога. Личное
тщеславие сопряжено с возвеличением бога. Умный человек был этот Игнатий Лойола,
"ничего не скажешь. Будущее ордена иезуитов связано с личным преуспеянием каждого
его члена - и все "Ад майорем деи глориам!".
И вот эти иезуиты, которых батюшка Леонид не называл иначе, как враги рода
человеческого, задумали овладеть Россией!
Сам - друг Алексей ничего против них поделать не может. Князь Каразин должен знать
об опасности. И должен сообщить о ней государю.
У Алексея и мысли не мелькнуло, что император в той или иной мере заслуживает
осуждения. Как и всякий русский, он по самой природе своей был глубоко предан
государю, и эта любовь была столь же врожденная и непоколебимая, как любовь пчел к
своей матке.
Не холопье дело - хаять барина, не ратное - воеводу хулить, не дворянское - судить
государя. Дворянское дело - кровь пролить и голову сложить за веру, царя и Отечество и
Алексей Уланов, сын Сергеев, гонимый и преследуемый, оклеветанный и затравленный
беглец, готов был на все, чтобы послужить хоть бы и последней в своей жизни службою
этому вековечному символу, которому и отцы, и деды, и прадеды его служили искони: "За
веру, царя и Отечество!" В его глазах слова эти одни только и могли одолеть ту черную
мглу, которая клубилась за словами "Ад майорем деи глориам!", лезла, ядовитая,
удушливая, во все щели, кралась во все лазейки...
Шаги за дверью! Алексей метнул взгляд в окно - во дворе пусто. Эка! Да как же он так
оплошал, что не заметил, когда князь вошел в дом! Вот он уже по лестнице поднялся, вотвот
в кабинет войдет! И нет времени залезть снова в камин, чтобы явиться оттуда, как и
подобает ветерану Крымской войны: его призрак почему-то любил являться именно из
камина. Теперь единственное спасение - вон за той длинной занавесью, скрывающей окно
выходящее в сад.
Алексей кинулся туда. Надо надеяться, князю не взбредет в голову поглядеть в сад. Что
там любопытного, в том саду: едва подернувшиеся листвою ветки да рабатки , на которые
еще не высажены цветы, лишь кое-где проклюнулись одуванчики и горицветы.
Ох, господи! Нога! Ногу-то он забыл деревянную!
Алексей выскочил из-за занавеси - едва успел схватить чертову деревяшку и
пришпандорить ее под согнутое колено, как дверь начала неспешно приотворяться.
Метнулся обратно в свое укрытие, с ужасом думая, что совершенно не п
...Закладка в соц.сетях
