Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...жива, не смея слова сказать своему неприятному и грозному супругу. Она с
явным облегчением перевела дух, когда он отошел, однако теперь настал черед дрожать
великим князьям, перед которыми Павел повторил все свои пугающие маневры. Затем он
резко прошел в столовую.
Принц Евгений Вюртембергский, еще не привыкший к таким "шуточкам", испуганно
спросил Шарлотту Ливен, присутствовавшую здесь же:
- Что это значит?
- Это не касается ни вас, ни меня, - сухо ответила она.
Сели за стол. Нынче вечером здесь царила гробовая тишина. Обыкновенно Павел
приказывал призвать шута Иванушку, который беззастенчиво кривлялся: император
капрал любил самые грубые, беззастенчивые шутки, не чувствуя ни малейшей неловкости,
когда Иванушка отпускал скабрезности и сальности в присутствии дам. Однако несколько
дней назад шут крепко проштрафился, когда, желая развлечь общество, вдруг начал весело
гадать, что от кого родится.
От Марьи Федоровны должны были родиться ангелочки, крылышки, салфеточки и
прочая такая же дребедень. От великой княгини Елизаветы, нежной красавицы,
бутоньерки с цветами. Вообще в тот последний вечер во дворце Иванушка был с дамами
весьма галантен, против своего обыкновения. Это наскучило императору. Вцепившись в
ухо шуту так, что тот взвыл, Павел спросил:
- А от меня что родится?
- От тебя? - простонал шут, все еще кривясь от боли. - Кнуты да розги, штрафные роты
и шпицрутены, а еще тараканы да пауки восьминогие.
При этих словах все присутствующие невольно взглянули на мальтийские кресты,
украшающие одежду каждого. В них и впрямь было что-то паучье. Даже странно, что
никто не замечал этого раньше. Осмотрелся и Павел - и явственно побледнел. Он сделал
попытку содрать мальтийский орден с рукава и груди, потом одумался и, с силой
отшвырнув Иванушку, перекрестился. А потом обрушил на шута всю силу своего гнева, в
котором явственно сквозил ужас...
Да, раньше Иванушке сходило и не такое, однако в тот вечер ему не повезло.
С тех пор за ужинами было тихо, невесело, но такой поистине гробовой тишины, как в
тот вечер, не было еще никогда...
По окончании трапезы великие князья и княжны хотели, по обычаю, приложиться к
руке императора, поблагодарить его, но он растолкал детей и направился к выходу.
Александр, неважно чувствовавший себя в последнее время - то ли от волнения, то ли
простудившийся в вечной сырости Михайловского замка, - громко чихнул.
- Исполнения всех желаний, ваше высочество! - иронически воскликнул император.
Александр невольно пошатнулся. Императрица отчего-то вдруг громко заплакала.
Император взглянул на нее, передернулся и, бросив фразу, которой потом был придан
особенный, роковой смысл:
- Чему быть, того не миновать! - твердой поступью направился в покои княгини
Гагариной.
В этот вечер Павел не уходил от своей любовницы долее обыкновенного. Он даже
написал у нее несколько писем, в том числе - все еще болевшему графу Ливену, военному
министру. Анна Гагарина наконец-то добилась от императора серьезного подарка: он
решился заменить Ливена мужем фаворитки, молодым человеком, не имевшим ни
образования вoeнного, ни опыта, представлявшим собой полное ничтожество. Однако он
кропал чувствительные, хотя и маловразумительные стишки и был чрезвычайно
снисходителен к милым шалостям супруги и императора. Еще один Амфитрион! Ливену
Павел объявил о своем решении в таких выражениях:
"Ваше нездоровье продолжается слишком долго, и так как дела ваши не могут прийти в
порядок от ваших мушек, то вы должны передать портфель военного министра князю
Гагарину".
Ливен болел немногим больше месяца, но о справедливости Павел имел очень
отдаленное представление.
Затем государь отправился в свою комнату, запер покрепче дверь, ведущую в покои
императрицы (чтобы законная жена, боже упаси, не вошла к нему среди ночи!), и улегся
постель.
В это время у екатерининского вельможи, графа Апраксина, который жил в своем доме
на Царицыном лугу, собрались на ужин родственники - как это и водилось всегда. Среди
них был один из внуков старого графа, камер-юнкер тогдашнего двора, молодой повеса.
Чуть ли не до полуночи он безотвязно просил у деда подать шампанского. Старик, питая
отвращение к сему игривому напитку ("От него-де, у почтенного человека ноги пухнут да
живот пучит, да еще дурак дураком становишься!"), долго не хотел исполнить просьбы, но
в конце концов согласился. - шампанское принесли, разлили в бокалы, камер-юнкер
вскочил, готовый провозгласить тост. Все смотрели на него со вниманием.
- Поздравляю вас с новым императором! - закричал он счастливо выпил бокал до дна,
шарахну его затем об пол.
Никто его не поддержал, напротив - раздался общий перепуганный вопль, гости
выскочили из-за стола и разбежались кто куда по внутренним комнатам. Повеса остался
один, вволю пил шампанское за что хотел, дожидался возвращения гостей, но наконец
один уехал домой.
Спустя несколько часов его предсказание вполне оправдалось.
Май 1801 года.
А случилось вот что. Алексей метался между стоящими поблизости дамами, отчаянно
пытаясь уловить знакомый аромат, но больше не чувствовал его. Самые разнообразные
запахи помады, пудры, духов, притираний били в нос, раздражали обоняние, но это было
все не то, не то. Он вдруг показался сам себе кем-то вроде еще толком не натасканного
борзого щенка, самозабвенно гнавшего дичь по тропе и вдруг оказавшегося на лесной
поляне. Ошалев от множества запахов, он кружит, кружит, не в силах снова взять след, и
чем дальше, тем отчетливее понимает, что потерял его.
Или заветный аромат примерещился ему? Или неутихающая тоска сыграла плохую
шутку?
Он вскинул голову, огляделся - и сильно вздрогнул, потому что прямо над его головой
вдруг послышался гулкий удар, а потом мелодичный перезвон часов, которые
приуготовлялись бить полночь.
Роскошный мушкетер в потрясающих кружевах на воротнике и манжетах, которые
стоили, даже на неопытный взгляд Алексея, целое состояние, с поклоном снял
широкополую шляпу с такими же ошеломляюще дорогими перьями, отбросил ее в сторону
- и сорвал с лица маску, Алексей еще раньше обратил внимание на этого мушкетера,
который вел себя с обезоруживающей, утонченной вежливостью, которую французы
называют совершенна очаровательным словом - courtoisie.
Раздались дружные аплодисменты, возбужденные восклицания дам, потому что перед
собравшимися оказался не кто иной, как хозяин дома - сам светлейший князь Платон
Александрович Зубов. И даже Алексей, как ни был сейчас взвинчен и озабочен, не мог не
удивиться его утонченной, редкостной, может быть, лишь чуточку изнеженной красоте.
- Время снимать маски, господа! - провозгласил Зубов, с ласковой и слегка грустной
улыбкой оглядывая гостей: ведь ему в последний раз предстояло увидеть их лица: и
дорогие, близкие ему, и чужие, неприятные, - в самый последний раз...
Что за шум поднялся тут, что за суматоха! Всяк норовил первым делом сорвать маску с
соседа (пуще всего - с соседки!), а свое лицо уберечь. В этом-то и состояла прелесть игры:
сорвать как можно больше масок, самому оставаясь таинственным незнакомцем или
незнакомкой как можно дольше.
Сколько помятых кружев, испорченных причесок, слетевших и растоптанных в толчее
шляп, венков, сколько оборванных лент! Но никто не обижался.
Алексею досталось расстаться с маскировкою одному из первых: он стал легкой
добычей для чьих-то проворных, шаловливых рук. Впрочем, он был настолько озабочен
высматриванием загадочной дамы, что и не заметил, как с него сдернули маску, а заодно
и дурацкий паричок. Теперь наш герой имел вид всклокоченный, взлохмаченный и,
надобно сказатъ, ошалелый, однако о себе не думал, а продолжал подниматься на
цыпочки, вытягивать шею и шарить глазами по сторонам. Сколько прелестных,
разгоряченных, смеющихся лиц мелькало вокруг, однако он лишь скользил по ним
взглядом, мимолетно отмечая про себя: еще одна маска сорвана, а ее все нет, нет, нет! И
вдруг...
Вдруг он увидел, как дрезденская пастушка в бледно-голубых шелковых юбках с
подборами по бокам, и впрямь напоминающая изяществом фарфоровую фигурку, ловко
уклонилась от мавра, которому удалось сорвать с нее только прелестную, украшенную
голубыми же розами шляпку из флорентийской соломки, и метнулась в боковой коридор,
старательно заслоняя руками все еще спрятанное под маской лицо.
Разгоряченный неудачей мавр метнулся было следом, однако мушкетер, словно
невзначай, заступил ему путь, с приятной улыбкой положив руку на эфес своей шпаги.
Мавр пометался туда-сюда, но наконец узнал хозяина дома - и попятился с испуганным
поклоном, сразу утратив сообщенную дорогим костюмом важность и яркость и
превратившись, в какого-то дешевого петиметра . Зубов отвесил ему ответный поклон,
чрезмерно глубокий и почтительный, а потому отдающий откровенной издевкою, - и,
убедившись, что никто не заметил бегства дрезденской куколки, отступил к другим
гостям.
Хозяин дома, впрочем, ошибался. И лишь только внимание его отвлеклось от заветной
двери, как Алексей скользнул сперва за тяжелую портьеру (в последнее время ему не
привыкать стать было прятаться в занавесках!), а потом выметнулся из залы в узкий
полутемный коридор, ведущий куда-то в недра дома. И - на первом же шаге замер,
охваченный дрожью, которая пронизала все его тело, заставила затрепетать сердце: он
снова почуял легкий, сладостный и в то же время чуть горьковатый запах... эти духи, ее
духи!
Она только что проходила здесь.
Алексей побежал по длинному коридору, часто, тяжело дыша, словно зверь, который
преследует добычу... нет, самку. Для него в этом запахе был отчетливый,
недвусмысленный призыв, и вся плоть его, тоскующая и жаждущая снова изведать
прежнее наслаждение, сердце его, смятенное, тоскующее, обиженное, гнали его вперед и
вперед, заставляли заглядывать в какие-то закоулки, открывать какие-то двери, поднимать
какие-то занавеси и врываться в какие-то пустые, роскошно обставленные покои.
Наконец в одной из комнат он снова обнаружил драгоценный аромат и побежал
длинной, чудилось, нескончаемой анфиладою, вспоминая, как рассыпались на плечи
пастушки легкие русые волосы, когда мавр сорвал с нее шляпку. Больше ничего Алексей
не успел разглядеть, кроме облака волос, и вдруг страшное сомнение закралось в душу: а
что, если такими же духами пользуется не только она? Ведь давно миновали времена,
когда для каждой дамы приготовлял особенные духи ее собственный парфюмер: теперь
изделия парижских маэстро ароматов можно отыскать в любой модной лавке,
закупоренными в стеклянные флакончики и уложенными в шелковые гнёздышки
разноцветных футляров! Быть может, этот неописуемый аромат принадлежит теперь
другой, за другой мчится Алексей, томимый желанием, а то и..., а то и вовсе за призраком,
порожденным неотвязной мечтою?
Он остановился, будто налетел на стеклянную стену, тяжело дыша, отирая лоб и
пытаясь привести в порядок мысли. Нет, в самом деле - он гонит незнакомку, словно
олень свою самку. А ведь мечется он по этим коридорам и комнатам для того, чтобы
восстановить свое доброе имя и защитить честь, а вовсе не для того, чтобы опрокинуть
желанную на первый попавшийся канапе и снова... снова... о господи!
Не будет этого, никогда не будет, вдруг понял Алексей, ведь гонит он не просто
женщину, а врага. Тысячу раз прав мудрый князь Казарин: она желала ему зла, она
обрекла его на страдания. Так, значит, надо вырвать ее из сердца и из плоти своей.
Алексей согнулся, схватился на грудь: почудилось, что ударили его ножом, так вдруг
сделалось больно. Пытаясь восстановить силы, прогнать с глаз незваные слезы, он
несколько раз глубоко вздохнул - и обнаружил, что влекущий аромат исчез, словно и не
было его никогда.
Да что такое?! Неужто незнакомка и впрямь была призраком - всего лишь призраком,
вызванным из небытия разгоряченным воображением погибельно влюбленного
мальчишки?
Мигом все трезвые мысли были забыты, он опять превратился в ошалелого зверя... и в
то же время сделался беспомощен, будто заблудившийся ребенок.
Постоял, озираясь, но ничего не разглядел в темноте большой залы, куда влетел, сам не
зная когда и как. Очертания ее терялись во мраке, здесь было душно, влажно, пахло сырой
землей. Оранжерея, что ли? Зимний сад? Кто-то говорил: теперь у богатых вельмож
весьма модно разводить в домах подобные сады, ну а князь Зубов, конечно, не мог
остаться в стороне от такой приятной моды, дающей возможность ему блеснуть своим
баснословным состоянием. Теперь понятно, почему Алексей больше не чувствует запаха
духов: его поглотили другие ароматы, более сильные, жгучие, назойливые, даже
чувственные, Но, увы, оставляющие его равнодушным.
Он немного успокоился, постоял, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте.
Постепенно из причудливого мрака выступали очертания каких-то деревьев, цветочных
кустов, обвитых лианами. Матово светились бледные цветы, словно загадочные женские
лица. Алексей побрел куда-то, не видя, не понимая, куда он идет, раздвигая низко
нависавшие ветви, путаясь в лианах. От пряной смеси ароматов застучало в висках,
закружилась голова. Воздух был густым и тяжелым, будто темное вино. Куда он
стремится, где он вообще находится? Что это вокруг - сон или райский сад?..
Внезапно что-то явилось пред Алексеем - сгусток тьмы отделился от мохнатого ствола
пальмы и обрел очертания худощавой невысокой человеческой фигуры, облаченной в
черный короткий мундир.
- О господи! - воскликнул от неожиданности наш герой. Человек в черном коротко
хохотнул, и этого звука было вполне достаточно, чтобы Алексей узнал его и понял: не
бога надо призывать, а дьявола. Ведь из мрака зимнего сада, словно из бездны ада, явился
один из несомненных подручных врага рода человеческого.
Нет, не черт это был и не бес, а... Бесиков
Март 1801 года.
Вечером, уже после ужина в Михайловском замке, в доме Палена собрались обычные
гости. Николай и Платон Зубовы, Беннигсен, Александр Аргамаков и Петр Талызин из
Преображенского полка, командир Кавалергардского полка Уваров, граф Петр Толстой и
Депрерадович - командиры полка Семеновского, князь Борис Голицын и Петр
Волконский, любимый адъютант великого князя Александра, капитаны Иван Татаринов и
Яков Скарятин, поручик Сергей Марин и корнет Евсей Гарданов, бывший секретари
императрицы Екатерины Трощинский, отставной полковник Алексей Захарович Хитрово
и некоторые другие фигуры, которым было предназначено играть ведущую роль в
будущем перевороте.
Одноногий Валерьян Зубов не явился - как, впрочем, и вполне здоровый Никита
Панин. Однако хватало и собравшихся. Все были в полных мундирах, в шарфах и орденах,
как если бы готовились к параду - или смертельному бою. Гостям разносили шампанское,
пунш, дорогие вина. Не пили только хозяин дома и Беннигсен. Наконец Пален произнес
краткую, сдержанную речь. Он говорил о бедственном положении страны, о том, что
самовластие императора губит ее, и есть только одно средство предотвратить еще
большие несчастья: принудить Павла отречься от трона. Сам-де наследник признает эту
решительную меру и подтверждает свое согласие тем, что прислал в ряды заговорщиков
своего любимого адъютанта.
Речи о будущей участи императора не было. Пален, конечно, отдавал себе отчет в том,
что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, да и Зубовы едва ли были преисполнены
иллюзий, однако остальным и в голову не приходило, что жизни Павла может угрожать
серьезная опасность. Мало кто помнил одного из первых организаторов сего комплота,
Осипа де Рибаса, умершего прошлым декабрем. Он любил повторять, как пишут в пьесах,
"в сторону": "Понадобится везти низвергнутого императора в крепость по Неве, а
ветреной ночью, на холодной, бушующей реке всякое же может статься..."
Наконец заговорщики были готовы выступать. Уже к полуночи генерал Депрерадович с
первым Семеновским батальоном, полковник Запольский и князь Вяземский с третьим и
четвертым батальонами Преображенского полка выступили на сборное место у верхнего
сада подле Михайловского замка.
Было темно, дождливо и холодно,
Заговорщики разделились на два отряда: один под началом Беннигсена и Зубовых,
другой под предводительством Палена. Впереди первого шел также адъютант лейббатальона
преображенцев Петр Аргамаков, брат генерала Александра Васильевича. Он
исправлял должность плац-адъютанта замка. Петр Аргамаков обязан был доносить лично
Павлу обо всех чрезвычайных происшествиях в городе: о пожарах и прочем. Император
доверял ему безоговорочно, вплоть до того, что Аргамаков имел право даже ночью
входить в царскую опочивальню. Ценность его для заговорщиков была неизмерима,
потому что только по его требованию во всякое время дня и ночи сторож опускал мостик
для пешеходов через водяной ров. Без этого моста попасть ночью в замок было бы
невозможно. Зубов и его сообщники уже подошли к замку и пересекли мост, опущенный
Аргамаковым, Генерал Талызин двинул батальоны через верхний сад и окружил ими
замок.
В этот сад на ночь всегда слеталось бесчисленное множество ворон и галок;
перепуганные движением людей птицы огромной каркающей тучей взвились над садом.
Многие приняли их крик за дурное предзнаменование.
Особенно встревожен был генерал Талызин, он недоумевал, он нервничал: по
начальному плану его группе предписывалось идти прямиком во дворец, двигаться в
опочивальню императора. Пален изменил распорядок буквально за час до выступления,
Талызин не мог возразить, не вызвав к себе подозрений. А подозревать его было в чем.
Ведь Петр Александрович намеревался всего-навсего с триумфом спасти императора,
поджидая его в спальне Марьи Федоровны и распахнув спасительную дверь в самую
опасную для Павла минуту. Он намеревался явиться этаким ангелом-хранителем и
позволить императору бежать. Талызин был в душе такой же актер, как и сам Павел. Он
обожал эффектные сцены и намеревался сегодня разыграть одну из них. По его замыслу,
Павел должен был немедленно приблизить к себе своего отважного спасителя! Палену
предстояло отступить - честолюбивый Талызин мечтал стать генерал-губернатором и
первым министром. Но он мечтал отодвинуть не только Палена, но и отца Губера и
самому занять то место, которое захватил в сердце и приемной государя пронырливый
иезуит.
Беда в том, что во времена Павла воинские звания частенько давались отнюдь не, за
участие в боевых действиях. Талызин получал свои в основном за приверженность к
идеалам мальтийского креста и масонских "строительных инструментов". Он не был
научен планировать боевые действия и тем более думать об их последствиях. Именно
поэтому перемена Паленом рекогносцировки поначалу повергла его в глубокую
растерянность. Из-за этого человека срывалась его вторая попытка помешать
цареубийству! Впервые он поверил в то, что заговор возможен.
Как и все неуравновешенные, склонные к мистицизму люди, Талызин немедленно
начал искать в провале своих планов некий знак свыше. Искал, искал... наконец нашел,
вспомнив письмо великого Князя, столь необдуманно доверенное ему графом фон дер
Паленом. Теперь Талызин знал, что все свершается лишь для того, чтобы он с помощью
этого письма мог держать в руках будущего императора!
С этой минуты генерал вполне успокоился и прилежно следовал всем командам
Палена, ожидая успеха государственного переворота с тем же нетерпением, что и все
прочие заговорщики.
Зубов и Беннигсен со своими подчиненными бросились прямо к царским покоям. От
спальни их отделяла библиотека, в которой крепко спали два лакея. Разбудив их, Петр
Аргамаков велел отпереть двери прихожей, примыкавшей непосредственно к спальне,
уверяя, что пришел к императору с чрезвычайным сообщением о пожаре в городе, как и
предписывал ему регламент. Один лакей каким-то образом понял, что Аргамаков лжет, и
начал звать на помощь. Его уложили ударом сабли. Он, впрочем, был только оглушен.
Фамилия его была Корнилов; после переворота его взяла в число своих слуг вдовствующая
императрица и наградила домом и пенсией.
Второй лакей повиновался и впустил заговорщиков в прихожую. Выломав дверь в
опочивальню, заговорщики ворвались туда... и обнаружили, что кровать императора
пуста.
Павел проснулся от шума и кинулся к двери, ведущей в комнаты императрицы, однако
он сам запер их, а ключ... в такую минуту разве вспомнишь, где валяется ключ! Пытаясь
спрятаться, он влез в камин, настолько глубокий и настолько тщательно прикрытый
экраном, что тщедушная фигура императора совершенно скрылась в нем.
Увидав, что опочивальня пуста, Платон Зубов сердито крикнул:
- L'oiseau s'est envole!
Однако более хладнокровный Беннигсен внимательно осмотрелся и заметил голые
ноги императора, белевшие в темноте камина.
- Вот он!
Обнажив шпаги, Платон Зубов и Беннигсен подошли к Павлу и объявили, что намерены
его арестовать.
Павел не отличался большим мужеством. Впрочем, на его месте и более храбрый
человек растерялся бы. Он только и мог, что беспрерывно повторял:
- Арестовать? Меня? Что значит "арестовать"?
- С...сударь, - проговорил Платон Зубов с явственной заминкою, проглотив
предшествующий этому слову слог "го", - вы должны отречься от престола в пользу
вашего сына.
- Сына? Какого сына? У меня нет никакого сына, - отрывисто проговорил Павел.
- Ваньку валяет, - громко в тишине сказал Татаринов, известный своей грубостью.
- Взгляните сюда, - молвил Зубов, который единственный из всех постепенно обретал
спокойствие в разговоре, а не терял его.
- Вот бумага, акт отречения. - Он сделал знак, и Трощинский разложил на столе
заранее заготовленный документ.
- Мы желали бы, во имя России, чтобы на трон взошел ваш законный наследник
Александр Павлович. Вам будут предложены...
Он осекся. Павел вдруг громко шмыгнул носом. Глаза его не имели никакого
выражения, и видно было, что он ровно ничего не слышит. Лицо его покрылось потом,
ночная рубаха на груди тоже, видимо, повлажнела. Он то шмыгал носом, то вытирал
локтем пот со лба. Верхняя губа вздернулась, обнажив торчащие зубы. Он никогда не был
более уродливым, чём в эти последние минуты своей жизни, и заговорщики смотрели на
него с брезгливым отвращением.
- А, и вы здесь, князь, - проронил он вдруг, уставившись на Платона Зубова, и протянул
ему руку.
- Отрекитесь, Павел Петрович, - с холодновато-приятельской интонацией сказал
Беннигсен. - Подпишите эту бумагу, и клянусь, что с вами ничего...
Он не договорил, потому что в прихожей вдруг послышался шум и бряцание оружия.
Это подошел второй отряд заговорщиков, несколько задержавшийся в пути. Однако
Зубовы, Беннигсен и прочие вполне могли подумать, что спохватилась дворцовая охрана.
Между прочим, вероятность такого поворота событий была. Главный караул при входе
в Михайловский замок несли поочередно все гвардейские полки, а в этот день он
пришелся на долю одной из рот Семеновского полка, которой командовал гатчинец,
немец по происхождению, капитан Пайкер, человек, верный присяге, но, как про него
говорили, легендарной глупости. Пайкер был не способен на измену, однако на всякий
случай заговорщики оставили перед кордегардией двух толковых поручиков, которым
теперь пришло время выступить на сцену.
Пайкер, то ли заслышав шум, то ли встревожившись, уже начал раздавать оружие своим
гвардейцам, и в это время один из поручиков, по фамилии Полторацкий, приблизился к
нему с обескураженным лицом:
- Что вы делаете, ваше превосходительство? - спросил он тихо. - А рапорт?
- Какой рапорт?- удивился Пайкер.
- Ну как же? Император издал приказ: не выдавать оружия нижним чинам без
написания специального рапорта о цели и причинах такой выдачи.
Пайкер оправдал характеристику своего ума. Он немедленно спросил чернил, бумаги,
перьев, велел их очинить поострее, сел за стол и принялся составлять рапорт, путаясь в
каждом слове, потому что буквы всегда были для него непобедимыми противниками. Час
спустя, когда власть в России уже переменилась, он еще писал...
Во внутреннем карауле Преображенского лейб-батальона стоял тогда Сергей Марин,
один из заговорщиков. Это был человек романтический. Потомок итальянских артистов
(Марини), некогда приглашенных в Россию Елизаветой Петровной, он был любителем
французской литературы, автором сатирических поэм и эпиграмм, пользовавшихся
большим успехом, и всем своим существом привязан к екатерининским идеалам
культуры. Эти идеалы, думал Марин, возродятся при любимом внуке незабвенной
государыни.
При всей своей романтичности, Марин был человеком острого ума. Услышав, что в
замке происходит что-то необычное, старые гренадеры из числа преображенцев
разволновались. Одна минута - и они ринутся узнавать, что случилось! Но Марин не
потерял присутствия духа и громко скомандовал:
- Смирно!
И почти все время, пока заговорщики расправлялись с Павлом, гренадеры неподвижно
стояли под ружьем, и ни один не смел пошевелиться и даже почесать в затылке, под
тяжелыми пуклями, смазанными для крепости и надежности мучным клейстером. Таково
было действие знаменитой армейской дисциплины: солдаты во фронте становились
живыми машинами.
Тем временем, услыхав шум в прихожей, Павел вдруг резко нагнулся, сразу сделавшись
меньше ростом, и, прошмыгнув между оторопевшими заговорщиками, кинулся к дверям с
таким проворством, что несколько мгновений они только неловко разводили руками, как
делают бабы, пытаясь поймать переполошенную курицу. Однако Николай Зубов, тот
самый "мрачный гигант", которого когда-то до дрожи (и не напрасно!) боялся житель
"гатчинской мельницы", метко ударил его в висок золотой табакеркой, которую держал в
руке.
Павел резко шарахнулся и упал, ударившись другим виском об угол стола. Стоявшие
тут же князь Яшвилл, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него.
Началась борьба. Его топтали ногами, шпажным эфесом проломили голову, и наконец
Скарятин задушил его собственным шарфом.
Лишь только началось избиение, как Платон Зубов упал в кресло, зажал уши и
отвернулся. А Беннигсен вышел в прихожую и начал ходить вдоль стен, разглядывая
вывешенные там картины. Картины были дейс
...Закладка в соц.сетях
