Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...асмеялся, хотя в его
предположении о самоубийстве Талызина можно было найти немало смехотворного и
уязвимого. И в то же время оно было удобным - настолько удобным, что позволяло
покончить с поисками виноватого, мгновенно завершить затянувшийся разговор,
распутать слишком уж запутанный узел предположений и каждому заняться своими
отложенными, но неотложными делами.
Первым смекнул это Василий Львович, и он же первым "занялся делами". В комнате
еще не утих общий облегченный вздох, как он снова выхватил заткнутые за пояс
пистолеты и кинулся к князю Платону Александровичу:
- А теперь извольте выдать бумаги!
Последовало мгновение общего замешательства, однако если князь Платон пребывал в
состоянии растерянности, из которой никак не мог выйти, то Бесиков и Варламов были
все-таки людьми совершенно иными, чего князь Каразин в своем порыве не учел.
А зря!
Надо думать, эта парочка довольно натерпелась сегодня от злоязыких противников,
особенно - от князя Василия Львовича, потому что Бесиков с Варламовым разом
сорвались со своего диванчика и налетели на Каразина, как озверевшие от безделья псы
налетают на забредшего на двор бродягу. Вцепились в него с двух сторон, вышибли
пистолеты и принялись волтузить, от ярости и мстительности позабыв, кто тут есть кто.
Князь Платон смотрел на эту свалку, натурально вытаращив глаза, остолбенев до того,
что не в силах был пошевелиться. Но сестра его и соображала, и двигалась быстрей!
Алексей и ахнуть не успел, как Ольга Александровна подхватилась с канапе и ринулась
вон из залы, к двери, ведущей в зимний сад, а оттуда во двор, где у калитки, конечно, попрежнему
ждала ее карета, готовая к долгому и невозвратному пути. Легкие ноги быстро
несли ее, и она, конечно, в минуту исчезла бы, когда б не раздался резкий окрик:
- Стойте, сударыня! Остановитесь! Алексей поначалу даже ушам не поверил, услышав
этот голос. Неужели это он крикнул? Неужели это он подхватил с полу один из
пистолетов князя Василия Львовича и, взведя курок, направил его на тоненькую фигурку в
голубом платье с измятыми кружевами и повисшими розами?
Ольга Александровна оглянулась и тоже не поверила своим глазам. Видно было, что ее
в первое мгновение даже шатнуло от изумления. А потом она, глядя попеременно то в
голубые, расширенные глаза Алексея, то в черное око дула, вдруг залилась смехом -
веселым, серебристым, безудержным смехом, в котором далеко не всякое ухо, а лишь
самое чуткое могло бы различить нотку истерического отчаяния.
- Да и у вас, сударь, та же мания, - хохотала она, - даму под прицелом держать! Неужто
у вас - у вас! - хватит сил в меня выстрелить?! А ну-ка, любопытно поглядеть. Ну же! Пли!
Чего стоите, как соляной столб? Моченьки нет? Пли, говорю я вам!
- В вас я стрелять не намеревался, - с трудом выталкивая из пересохшего горла слова,
произнес Алексей, поднося дуло пистолета к виску,- но клянусь богом, что застрелюсь
через минуту, ежели вы или ваш брат не отдадите Василию Львовичу письмо великого
князя. То самое, что взято вами было из секретера генерала Талызина вместе с другими
его личными бумагами... кои теперь принадлежат по праву мне... как его ближайшему
родственнику и наследнику.
- Вот те на! - промямлил толстый Варламов, скатываясь с распластанного на полу
Каразина.
Варламов, конечно, был самый трудный противник, ну а с тощим, вдобавок столь же
обессиленным изумлением Бесиковым князь справился одной левой и молодцевато
вскочил на ноги, со странным выражением поглядывая на Алексея, все еще крепко
прижимавшего дуло к виску.
- А ежели мы не послушаемся, - тихо спросила Ольга Александровна, подходя к
Алексею совсем близко, - неужто стреляться станете?
- Стану, сударыня, - кивнул он, обреченно глядя в ее погибельные глаза.
- А ведь вы можете... - протянула она чуть слышно. - Я-то думала, что вы слабы... я не
понимала вас. Но теперь понимаю. Платон! - повернувшись ко все еще остолбенелому
брату, выкрикнула она. - Платон, отдай ему письмо. Слышишь? Отдай! - Голос ее
внезапно зазвенел, однако она справилась со слабостью.
Зубов мгновение смотрел на сестру непонимающе, потом вдруг выражение
бесконечной усталости состарило его лицо.
- Ты права, Ольга. И вы правы, мой юный друг. Вот, возьмите!
Он отвернул край мушкетерского камзола и вынул небольшой серый сверток,
перехваченный черной лентой. Протянул Алексею:
- Бумаги Талызина ваши. Берите.
- Хорошо, - кивнул Алексей, стоя в прежней позе. - Отдайте их князю Василию
Львовичу.
Каразин был уже тут как тут. Протянул руку и жадно выхватил сверток. Начал было
развязывать ленту, но Алексей остановил его:
- Вряд ли стоит тратить время. Думаю, мы можем поверить честному слову Платона
Александровича, что письмо, причинившее всем нам столько хлопот, находится здесь.
- Не сомневайтесь, слово чести; - отозвался Зубов.
- Василий Львович, - сказал Алексей, чувствуя такую ужасную тяжесть в руке, словно
не пистолет он держал, а прямо-таки пушку, - что бы вы сделали с письмом великого
князя, коли нашли бы его сами?
- Показать? - В голосе князя Каразина звенела усмешка.
- Извольте.
Василий Львович шагнул к горящему камину и швырнул туда пакет. Зубов ахнул,
Бесиков и Варламов хором призвали черта-дьявола в свидетели, а Ольга Александровна
звонко расхохоталась.
- Я так и знал, - сказал Алексей, опускай пистолет и глядя, как вспыхивает оберточная
бумага, как огонь жадно, проворно бежит по желтым листам, испещренным черными
буквами. - Ну, теперь все в порядке.
- В порядке, - облегченно вздохнул князь. - Слава богу!
- Слава богу, - отозвался наш герой. - Теперь мы можем идти.
- И вас мы тоже более не задерживаем, - кивнул князь Василий Львович Зубову и
остальным. - Прощайте, господа. Что-то говорит мне, что мы ни с одним из вас более не
увидимся!
Он подобрал второй из своих пистолетов, все еще валявшийся на полу, опять сунул за
пояс, предварительно затянув его потуже. Задержал взгляд на заметно приунывших
Бесикове с Варламовым и с нажимом повторил:
- Ни с одним из вас - понятно, господа?
И вышел на крыльцо, отвесив небрежный полупоклон в сторону Ольги Александровны:
- Прощайте, прекрасная дама! Желаю вам счастья.
Она молчала. Алексей набрал в легкие побольше воздуху и деревянно промаршировал
мимо, стараясь не хромать, чтобы ни у кого, храни господи, не вызвать жалости.
Удержался - не приостановился, не сказал ничего, не глянул в ее сторону, но все же
отчего-то знал, что она стоит недвижимо, потупив глаза.
Ну, все. Прощай...
Алексей и князь Василий вышли на крыльцо, спустились на дорожку и миновали
карету. Кучер окинул их встревоженным взглядом, но ничего не сказал. Алексей вдруг
наклонился, поднял что-то, валявшееся на песке дорожки, сунул в карман.
Каразин не заметил, что это было. Платок? Тряпица какая-то?
Это была полумаска, отброшенная некоторое время назад Ольгой Александровной.
Каразин и Алексей вышли за ворота в прежнем молчании.
Через несколько шагов Каразин все-таки не вытерпел - спросил, как и она спрашивала:
- В самом деле, застрелился бы?
- Да.
- Верю, - задумчиво протянул князь. - А поэтому ты вот что... ты лучше пистолетик мне
обратно отдай. Больно ты дерганый, как бы не вышло чего...
- Что, боитесь, я снова стреляться стану? - бледно ухмыльнулся Алексей, исполняя его
просьбу. - Да навряд ли. Театральщина мне с некоторых пор претит.
Наслышанный о мадам Шевалье, Каразин понимающе кивнул.
- Однако ты востер, - промолвил он спустя некоторое время. - Ловко все наизнанку
вывернул! Самоубийством там и не пахло, ясное дело. Не тот человек был Петька
Талызин, чтобы самому с собой кончать! Ты, может, Зубова пожалел? Все-таки еще чутьчуть
- и я доломал бы его, заставил бы признаться, что это он отравил Талызина. А ты его
от этого избавил - к общему удовольствию. Значит, ты человек жалостливый.
- Ну, наверное, - рассеянно кивнул Алексей. - Только я не Платона Александровича
пожалел.
- А кого? - не без презрения посмотрел на него Василий Львович. - Не ее ли?
И он потянул своего молодого спутника с дороги, подальше на обочину, потому что их
нагоняла небольшая дорожная карета. Кони, которым пришлось слишком долго ждать
пассажирку; мчались во всю прыть, и кучер радостно раскручивал над головой кнут. Окна
кареты были плотно завешены, никто не выглянул оттуда.
- Ее, что ли? - повторил Каразин. - А она тебя пожалела? Эта...
Алексей, только глянул на него, и князь осекся.
- Да ладно, - пробормотал примирительно. - С кем не бывало! Я ведь и сам из-за нее
когда-то за пистолет хватался. К счастью, одумался вовремя. И ты одумаешься. У тебя
таких еще будет - не считано. Из-за каждой стреляться - никакого пороху не хватит. Ох,
как вспомню... Что бы я Анюточке своей в таком случае сказал? Она бы о тебе все глаза
выплакала! Что за бесподобное сердце!
- Бесподобное сердце... - повторил Алексей. - Да, вы правы. Когда я про самоубийство
Талызина сказал, я именно ее пожалел. Анну Васильевну, дочку вашу. И... вас.
- Меня? - Князь непонимающе нахмурился. - Меня?! Да ты не спятил ли, друг молодой?
Меня-то с чего жалеть?
- А с того, - Алексей печально смотрел на своего друга и, благодетеля. - С того, что это
вы убили генерала Талызина. Вы, сударь!
Ну, бог весть, что должно было содеяться при этих словах! Алексей ожидал
возмущенного вопля, даже пощечины, однако Василий Львович смотрел, на него с
любопытством и молчал.
Улыбнулся, с явным трудом раздвигая губы, а потом вдруг тихонько, мелконько
рассмеялся. И поднял пистолет, который дотоле держал опущенным.
Тот самый пистолет, который минуту назад передал ему Алексей...
Дуло медленно восходило на уровень сердца, но Алексей не чувствовал страха.
Холодно ему вдруг стало, очень холодно - это да, а более ничего, никаких чувств. Странно
обострились все звуки вокруг, особенно скрип песка под колесами удалявшейся кареты
сделался слышен, да топот копыт оглушал.
Каразин вел стволом все выше и выше, вот дуло поднялось на уровень лба.
Вспомнилось, как она без страха смотрела на смертоубийственное оружие. Ну, коли она
могла, то и Алексей сможет.
Мгновение промедления, потом... потом князь Василий Львович вдруг резко вздернул
пистолет вверх и спустил курок.
Выстрел грянул! Кони понеслись, и разом, как-то разом все стихло.
- Как ты узнал? - буднично спросил князь, сунув пистолет за пояс сутаны, в пару ко
второму, все еще заряженному.
Алексей слабо усмехнулся, еще не вполне уверенный, что остался жив. Причем как ни
страха не ощущал только что, так не ощущал сейчас особой радости.
- По бутылке узнал. Вы сказали, Зубов-де бутылку с отравленным вином со стола убрал
и тем мне невольно жизнь спас. Он был изумлен неподдельно, это для него совершенно
непонятно было. Какая бутылка? В чем дело? Однако вы говорили так уверенно... А я ведь
вам про это не рассказывал. Да, упомянул про бутылку бордо, но что она исчезла, и бокал
тоже исчез - ни словечком не обмолвился. Понимаете? Про это мог знать только один
человек: тот, кто принес дядюшке эту бутылку с отравленным вином и наполнил его
бокал, а потом все это убрал со стола. Только один человек это знал, кроме меня, и им
были вы.
- Да, выходит, я сам себе напортил, когда стал Зубову это отравление приписывать, -
сокрушенно покачал головой Василий Львович. - Очень мне хотелось этого красавчика
покрепче пригнести, не мог ему простить, что у него хватило ума о потайных ящичках
разведать. А у меня - нет. И начал его гнуть... догнул, называется! Всю игру погубил. Нет,
ну надо же! Даже ближайшему другу своему, графу Палену, не проговорился, удалось это
от него скрыть, смолчать, а ты меня с одного слова поймал. Молодец, хорошо
соображаешь. Спасибо, уж который раз за последние дни удивил меня, старого волка.
- Это вам спасибо.
- За что? - усмехнулся Каразин.
- Как за что? Помереть не дали от того яду. Это ведь вы по дому шумели да скрипели?
- Конечно. В первом этаже прятался я. А во втором - Зубов с сестрицею. Я, впрочем, их
не видел, как и они меня. Когда не смог найти бумаги и понял, что дело не выгорит, хотел
скрыться, да тут ты в столовую вошел. Как увидел я, что ты пить намерен, - сам чуть со
страху не помер.
Одно дело масона и иезуита отравить, воспользовавшись его просто-таки скифской
жаждою до хорошего вина, а другое - загубить невинную душу. Стал тебя пугать, из
столовой выгонять, ну а потом изловчился, схватил-таки эту проклятущую бутылку - и
деру. О тебе больше и не думал, меня и не заботило, кто ты есть таков. Думал только о
письме. Считал, уже уплыло оно из наших рук, мало ли куда генерал мог его сплавить.
Вот, ругался я, незадача: сперва Пален глупость такую спорол, позволил Талызину им
завладеть, теперь и отсюда оно уплыло... Крепко я приуныл. Кто ж знал о потайном
шкафчике! Ну, теперь можно вздохнуть свободно. Главное дело, ты на меня зла не держи.
Все-таки не зря я тебе жизнь спас, так я думаю.
- Может, и не зря, - вяло пробормотал Алексей. - Полно мямлить! - Голос Каразина
построжал.- Очнись! Ты умишком-то своим, сердчишком понимаешь ли, что мы с тобой
сегодня для России содеяли? Может быть, страну спасли. Ты вот о чем думай, а не об
этом вон. - Князь небрежно махнул в тихую темную даль, куда канула карета Ольги
Александровны, - О державе думай! О том, что никто и никогда не узнает о подвиге
твоем. Никто и никогда. Крестов не навесят и медалей не дадут. Дело сие не из тех, коими
даже и перед потомками хвалятся. Вот ты, вот я - только мы оба об этом будем знать. А
умрем - доблесть наша канет в Лету. Понимаешь? Вот она, высшая доблесть - совершить
подвиг и не требовать за него награды. Ну, сейчас ты слишком молод еще, а погодя
поймешь. Поймешь! Это я тебе обещаю.
Алексей верил Каразину. Но он и вправду был слишком молод, а потому на сердце все
еще лежала гнетущая тяжесть. Сердце ведь теряет бодрость, когда из него приходится
вырвать оживляющее его чувство, каким бы мучительным, отравляющим оно ни казалось.
Лишь самолюбие и тщеславие, властные страсти, могут убить наши оскорбленные
чувства. Значит, надо воспитать в себе самолюбие и тщеславие... Он сможет, наверное,
сможет, думал Алексей, но не сейчас. Еще не сейчас!
Стиснул бархатную полумаску, лежавшую в кармане, черпая в этом движении странное
утешение, смешанное с болью. Вот все, что осталось ему.
Ничего не осталось...
Кто знает, легче или, тяжелее было бы ему, сумей он каким-то невероятным образом
подслушать слова, которыми обменялись на прощанье брат и сестра Зубовы, когда за
Каразиным и Алексеем уже захлопнулась дверь и стихли их шаги.
Знаком удалив послушных Бесикова и Варламова, Платон Александрович осторожно
подошел к сестре и взял ее похолодевшую, безжизненно повисшую руку:
- Tu n'as pas raison .
- Что? - слабо улыбнулась Ольга. - Ты о чем?
- Ну, о чем... Сама знаешь. Может, стоило ему сказать?
- Бог с тобой! - Она почти ужаснулась: - Как сказать такое? Я ему и так столько зла
причинила, зачем еще и этим его душу омрачить? Надеюсь, он не узнает ни от кого,
никогда! Даже если б я и сказала, он бы не поверил мне. Ведь он мальчик еще, а я...
Увидела, как судорога свела красивое лицо брата, и поняла, что невзначай уязвила его
и без того вечно уязвленное самолюбие.
- Милый ты мой, да не примеряй на себя всякую одежку. Государыня для тебя была
одна на земле, и ты для нее один свет в окошке был. А я... у меня жизнь другая! Знаю: не
люблю я этого мальчика, не нужен он мне. Так просто... закружил меня вихрь, да и
дальше полетел, нахлынула волна, да и сошла. У него своя судьба, у меня - своя.
Встретились - и пошли дальше в разные стороны!
Она умолкла, опустив глаза, и такое лицо было у нее в этот миг, что князь Платон не
выдержал и обнял ее, крепко прижав к себе.
- Ты кого убеждаешь-то, Оленька? Меня или себя?
Ольга Александровна тихонько всхлипнула ему в плечо: -А бог его знает, Платоша.
- Вспомнилось вдруг, - проронил он с такой же печалью, какая звучала в ее голосе, -
поссорились мы как-то с незабвенной государыней Екатериной Алексеевной из-за сущего
пустяка, а мне лестно было, что такая женщина из-за меня, мальчишки, сердце себе
крушит, и нипочем не желал я идти на мировую.
И случайно подслушал, как она сказала какой-то из своих дам: "Ну не чудно ли, что
любовь до такой степени ставит все с ног на голову? Ты можешь быть лучшей на поприще
жизни, властительницей умов, повелительницей чужих судеб, мнить себя всемогущей - и
при этом ощущать себя полным ничтожеством оттого, что не в силах прельстить некое
юное существо, которое просто, глупо и убого по сравнению с тобой... но одной тебе
известно, чего бы ты ни отдала за один только взгляд его, исполненный любви! Горше
всего сознание собственного бессилия: и прочь не уйти, и не добиться своего..." Так, да,
сестра? Так, Оленька?
Ольга Александровна еще мгновение стояла понуро, но когда отстранилась, глаза ее
были сухи и студены.
- Mon pauvre frere est toujours tres sensyble ! Ну, мне наконец пора. Судно в порту ждать
не станет. Прощай, дорогой мой.
- И ты прощай.
Они опять обнялись и троекратно расцеловались.
- Береги себя.
- И ты себя береги.
- Que la volonte de Die soil faite!
Ольга Александровна вышла на крыльцо. Петербургская ночь - светлая, чистая, лунная,
преддверие наступающих белых июньских ночей - опустилась на спящую столицу. Ольга
Александровна вдохнула сырой, особенный воздух этого странного города и пошла к
карете.
Впереди по белой от лунного света дороге медленно брели две мужские фигуры. Ольга
Александровна мгновение смотрела на одну из них - повыше и потоньше, чуть
прихрамывающую, - потом пожала плечами и, опираясь на руку лакея, взошла в карету.
Устроилась поудобнее:
- Гони!
Откинулась на спинку диванчика, глядя прямо вперед, хотя так и тянуло отдернуть
шторку на плотно завешенном окне.
Кончено - так кончено. Возврата нет. Каждый должен покориться своей судьбе! Как
это говорили мудрые, погибшие от собственной мудрости древние римляне? "Покорного
судьбы влекут, строптивого - волокут!" Истинно так.
Эпилог.
Платон Зубов попытался поздней женитьбой на миловидной польке утешиться и найти
утраченное душевное равновесие, затем он предпринял обещанное заграничное
путешествие и скончался в безвестности.
Николай Зубов умер спустя семь месяцев после государственного переворота, Валерьян
- через два года. Поговаривали, что кончина их не обошлась без яда, но зато достоверно
известно, что она обошлась без участия Василия Львовича Каразина.
Татаринов был удален нижним чином в какой-то кавалерийский полк, а затем вовсе
разжалован и поселился из милости у какого-то старинного друга. О времени кончины его
ничего не ведомо. Остальные участники переворота, бывшие в чинах невысоких,
постепенно были сосланы на Кавказ и в разное время там погибли.
Участь Скарятина и Талызина нам уже известна. Беннигсен никогда не вернулся ко
двору. Должность литовского генерал-губернатора, которую он занимал, была передана
Кутузову. Только в конце 1806 года военные дарования Беннигсена побудили императора
Александра снова призвать его к деятельности и поставить во главе армии сражаться под
Прейсиш - Эйлау и Фридляндом.
Через несколько месяцев после восшествия на престол, незадолго до коронации,
Александр отнял у Никиты Панина портфель министра иностранных дел. Ему было
предписано навсегда отказаться от государственной деятельности и никогда не
появляться не только в столице, но даже вблизи от тех мест, где окажется русский
император.
До самой своей смерти в 1826 году (он пережил Александра на несколько недель) граф
Петр Андреевич фон дер Пален не покидал своего курляндского имения, где он аккуратно
в каждую годовщину 11 марта напивался допьяна и крепко спал до следующего утра -
годовщины начала нового царствования, в жертву которому он принес свою блестящую
карьеру и саму жизнь.
Марин, Уваров и Волконский по необъяснимым причинам не пострадали и дожили
свой век в полном довольстве и почете. Волконскому были впоследствии даже доверены
секретные переговоры с Наполеоном.
Василий Львович Каразин кончил дни свои накануне Отечественной войны, успев
нарадоваться счастью дочери. Она вышла замуж за молодого и богатого дворянина
Алексея Уланова - вышла по своей горячей любви и доброй воле родительской.
Семейное счастье Анны Васильевны, впрочем, продолжалось не долго. Но ничьей злой
воли в том не было: просто так распорядилась судьба. Алексей Сергеевич Уланов ушел в
12-м году в ополчение и пал под Тарутином, осиротив двоих сыновей, Василия и Сергея, а
еще дочь по имени Ольга. Вдова его осталась после смерти супруга неутешной и более,
никогда не выходила замуж, посвятив себя воспитанию детей.
Ольга Александровна Зубова - Жеребцова вернулась в Россию много позже
Отечественной войны, уже в преклонных летах. К тому времени два сына и две дочери ее,
оставшиеся на родине, давно обзавелись своими семьями. Ольга Александровна привезла
с собою младшего сына, Джорджа - Алексиса Норда, которого по-русски называли просто
Егором, и происхождение которого было загадкой, частенько обсуждаемой в светских
гостиных.
Находились фантазеры, которые готовы были считать его сыном английского короля
Георга III, потому что у него были глаза голубые, а не черные, как у Джорджа Уитворта. С
его величеством у Ольги Александровны и впрямь была бурная и продолжительная связь
после того, как любимый ею Уитворт не дождался приезда Ольги Александровны в
Лондон и с почти неприличной поспешностью женился на герцогине Дорсетской.
Однако к рождению этого мальчика Георг III, как, впрочем, и Джордж Уитворт, и
другие многочисленные любовники этой роковой женщины не имели отношения. Отцом
его был молодой русский дворянин Алексей Уланов, но ни ему, ни его сыну не дано было
об этом узнать. ??
Закладка в соц.сетях
