Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...твительно хороши: кисти Берне, Вувермана
и Вандемейлена, - однако вряд ли Беннигсен мог понять, что на них изображено. Между
прочим, во всю свою воинскую службу он был известен как человек самый добродушный
и кроткий. Когда Беннигсен командовал армией, то всякий раз, когда ему приходилось
подписывать смертный приговор какому-нибудь мародеру, пойманному на грабеже, он
исполнял это как тяжкий долг, с горечью и отвращением, явно делая над собой насилие.
Однако при убийстве Павла им было проявлено удивительное хладнокровие. Кто
объяснит такие странности и противоречия человеческого сердца?
Пален, со своим отрядом несколько задержавшийся в пути, появился в роковой
спальне, когда бывшего императора уже не было в живых.
Май 1801 года.
Бесиков. Собственной персоною! Снова пересек путь Алексея этот злой гений, снова
встал поперек его жизни жестокий, равнодушный дознаватель, из-за которого... по вине
которого...
Все разговоры с Каразиным, все разумные выводы, которые сделал для себя наш герой
относительно истинной виновницы своих злоключений, вылетели из его головы с той же
скоростью, с какой кулак его встретился с лицом ненавистного полицейского.
Бесиков грянулся оземь, издав глухой, утробный звук. Он не ждал, что Алексей узнает
его с первого мгновения, тем более не ждал такого стремительного нападения, а потому
не успел ни прикрыться, ни отстраниться, ни тем паче ответить. Просто рухнул - и
возился где-то там, на сырой земле, хрустя сочными стеблями растений, раздавленных
падением.
- Получил, сволочь? - с наслаждением спросил Алексей. - Так тебе и надо! Будешь
теперь знать, что с "милашкой" - помнишь, как ты меня "милашкой" называл да
красавчиком? - лучше не связываться!
Бесиков хрюкнул - и вдруг умолк, словно подавился своим изумлением. Затих. И в этой
мгновенно наступившей оглушительной тишине сделался отчетливо слышен дробный
перестук каблучков, а потом - скрип осторожно приоткрываемой двери.
И Алексей остолбенел, пораженный внезапной догадкой.
А если... а если Бесиков вовсе не его выслеживал, а если ждал здесь совсем не Алексея
Уланова, несчастного беглеца? Поистине, только с помощью ворожбы или чернокнижия
мог он выйти на след "убийцы генерала Талызина", который - бесспорно, явно,
несомненно! - утонул в Неве темной апрельской ночью вместе с каменнорожим
Дзюгановым. Алексей сам себя выдал! Эти далекие торопливые шаги, этот скрип двери...
Ясно! Все ясно! Бесиков подстерегал здесь другого человека - любого другого, который
вздумал бы преследовать, беглянку. Она скрывала лицо на балу, она пыталась уйти от
преследования, а Бесиков был ее пособником, вот в чем дело! Он помогал ей скрыться - и
если Алексей не поторопится, враг его придет в себя и сделает все, чтобы задержать
преследователя таинственной незнакомки.
Вот, он уже приподнимается!
Подавив подловатое желание ударить ногой в смутно белеющее внизу лицо, Алексей
наклонился, сгреб Бесикова за шарф (краем глаза разглядел гладкие черные волосы,
обтянувшие маленькую, словно бы змеиную, совершенно бесовскую голову), приподнял,
дал врагу утвердиться на ногах - и с превеликим наслаждением опять поверг его в
горизонтальное положение новым ударом в челюсть.
Теперь Бесиков угомонился. Лежал тихо, не шевелясь и не делая ни малейшей попытки
остановить Алексея. Наверное, попытайся он, и Алексею пришлось бы убить его... Не
пришлось, бог миловал эту тварь.
Перескочив через поверженного врага, наш герой понесся туда, где, как ему казалось,
он слышал скрип двери.
Там, где Алексей дрался с Бесиковым, было темно, а здесь - еще темнее. Он бежал,
выставив вперед руки, опять сражаясь с ветками, цветами, лианами, и внезапно встретил
напряженными ладонями деревянную поверхность. Стенка? Нет, дверь.
Та самая дверь!
Алексей секунду постоял, умеряя дыхание, потом нашарил ручку и начал приотворять
дверь - осторожно - осторожненько, неслышно!
Уличный воздух, коснувшийся лица, показался ледяным после жаркой духоты зимнего
сада. Алексей увидел широкое крыльцо, лестницу, и в первое мгновение ему показалось,
что беглянка ускользнула-таки, но тут же он увидел стройную женскую фигуру, которая,
придерживая одной рукой широкие юбки, а другой подбирая рассыпавшиеся легкие
волосы, нетерпеливо пританцовывала у калитки в кованой чугунной ограде, явно готовая
улизнуть.
Причем улизнуть дама желала не пешком, а в карете, и Алексей то ли услышал, что ли
почудилось ему, что он слышит, как скрипят мелкие камушки под колесами этой кареты,
как храпят нетерпеливые кони, как свистит, вспарывая воздух, кнут кучера. Он знал
только, что ее надо остановить, а потому, чтобы не тратить времени на беготню по
ступенькам, перепрыгнул через балюстраду крыльца, упал на гравий, почувствовал на миг
боль в ноге - острую боль, от которой даже дыхание занялось, - перекатился, вскочил,
пробежал, хромая, несколько шагов, с ужасом ощущая, что нога подворачивается, не
слушается, но тонкий силуэт был уже близко, и Алексей в последнем шаге-броске успел
схватить ее - не столько для того, чтобы удержать, сколько чтобы самому удержаться.
Набежал сзади, обхватил за плечи - и обмер, потому что в точности так же безжалостно,
как ударил он только что Бесикова, его ударил неповторимый аромат духов.
Она/ Это была она/.
Какое-то мгновение оба стояли неподвижно, словно не веря случившемуся. И тут,
будто нарочно для того, чтобы у нашего несчастного героя не осталось никаких уже
сомнений в том, что он поймал-таки свою недостижимую мечту, она обеими руками
взяла его ладонь, поднесла к своему лицу и осторожно захватила губами средний палец,
проведя языком по луночке ногтя...
И все. И больше уж не было ничего ни в мыслях, ни в сердце, ни в теле, кроме
всеохватного желания.
Нет, одна мысль все же промелькнула в воспаленной голове Алексея: "Господи, я
плыву, плыву..."
Куда, почему, с кем? Ну, очевидно, с нею!
А она тем временем легко повернулась в его объятиях и обрушила ворох своих
прохладных, легких, кружевных рукавов ему на плечи, притянула к себе его голову,
пробежала губами по губам - легко, словно пробуя их на вкус или опасаясь испугать.
Холодный, скользкий шелк ее платья, прохлада ее тонкого тела, его ладони - такие
горячие, раскаленные, прерывистое дыхание двоих... вот губы замерли, слившись, - и
вдруг она выскользнула из объятий Алексея, легонько оттолкнув его, совсем чуть-чуть, но
этого было достаточно, чтобы бедняга качнулся, оступился на больную ногу, вскрикнул,
повалился наземь... и теперь только и мог, что ворочаться на колючем гравии, тщетно
пытаясь подняться.
Вот точно так же ворочался недавно в зимнем саду Бесиков, пытаясь схватить Алексея.
Теперь ворочался он сам, пытаясь поймать краешек кружевной, взвихрившейся рядом
юбки, тонкую щиколотку, обтянутую белым чулком, ножку в голубой шелковой туфельке,
но все это лишь мелькнуло рядом - и исчезло, устремясь к карете, которая в это мгновение
влетела во двор. Кучер на полном скаку осадил бешеных коней, с запяток слетел лакей,
распахнул дверцу, мгновенно выдвинул подножку, склонился в поклоне, подавая руку
госпоже, и она уже занесла ногу...
- Сударыня, еще шаг, и я вынужден буду убить вас, - послышался в это мгновение
спокойный, неумолимый и в то же время до жути любезный голос.
Оглянулись все: лакей, кучер, она, и даже наш поверженный во прах герой ухитрился
повернуть голову. И все увидели человека в черной сутане, который стоял, сжимая в руках
два пистолета. Оба были направлены на госпожу Тайну.
Она медленно повернулась, и Алексея поразило, что эти удивительные глаза, которые
он запомнил серыми, прозрачными, словно глубокая, чистая речная вода, сейчас
превратились в какие-то темные провалы на ее лице. А впрочем, ведь кругом было темно,
лишь лунный свет рассеивал эту тьму, да отсветы садовых фонарей.
- Что вам угодно? - с трудом разомкнулись ее губы - голос звучал сдавленно,
прерываясь.
- Бумаги, госпожа, - ответил тот, и лишь теперь Алексей сообразил, что разговор
ведется по-французски.
- Что? - Она судорожно вздохнула. - Какие бумаги?
- Письмо великого князя Александра Павловича графу фон дер Палену.
- Я впервые слышу... я ничего не понимаю, не знаю... - Она осеклась.
- Не впервые, мадам. Вы все отлично знаете и понимаете. Ведь я говорю о том самом
письме, которое было похищено вами из потайного секретера генерала Талызина, убитого
вами и... вашим сообщником.
Она покачнулась, вскинула руки, словно защищаясь, но тут же уронила их. Лишь на
миг она потеряла самообладание. Быстрота, с которой она овладела собой под этим
напряженным взглядом из-под капюшона, под тяжелыми взорами двух оружейных
стволов, была сверхъестественной для любой другой женщины, но не для этой. Не для
этой!
- Вы сошли с ума, достопочтенный иезуит, - промолвила она с холодноватой,
оскорбительной учтивостью. - Если не ошибаюсь, я вижу перед собой пастора Губера...
величайшего дантиста нашего времени, не так ли?
Учтивость ее тона мгновенно сменилась откровенной насмешливостью.
Руки чернорясника дрогнули. Дрогнули и пистолеты в этих руках, и пальцы на курках.
- О, я прекрасно помню историю чудесного, поистине волшебного исцеления
императрицы - ныне, к счастью, вдовствующей - от жесточайших приступов костной
ломоты в левой стороне нижней челюсти, - беспечно усмехнулась она. - Бедняжка готова
была на стенку лезть, пока вы не проникли в ее покои и не исцелили Марию Федоровну...
чудесным и волшебным образом, повторяю. А все чудеса и все волшебства состояли всего
лишь в том, что ваш сообщник граф Кутайсов, продавшийся иезуитам с потрохами,
регулярно подливал в кофе, чай, вино, воду императрицы несколько капель какого-то
зелья, провоцирующего воспаление зубного нерва.
Тот же Кутайсов сообщил Павлу Петровичу - есть-де среди иезуитов некий лекарь,
который способен излечить любую боль... И ввел вас во дворец. После этого будоражащее,
болезнетворное снадобье императрице давать прекратили. Вы же предписывали ей
какую-то безвредную водичку пополам со слабой настойкой опия. Разумеется, зубная
боль не замедлила исцелиться, и воображение нашего недалекого государя было
совершенно поражено вашими талантами.
Не сомневаюсь, что вы уже предчувствовали, полный и сокрушительный успех своей
лукавой выдумки, уже видели себя при императоре примерно в той роли, какую некогда
лекарь Элизиус Бомелий - тоже иезуит, к слову сказать! - исполнял при Иване
Васильевиче Грозном. Но вам не везет, братья Игнатия Лойолы! - Теперь она откровенно
смеялась. - Бомелию не удалось прибрать к рукам Ивана IV - все-таки не напрасно его
прозвали Грозным! Покойный Павел оказался бы гораздо более податливым и
благодатным материалом - вот потому он и сделался в одночасье покойным...
- Очень любопытно, - сказал человек в черной сутане, и в голосе его прозвучал
искренний интерес. - В самом деле - очень любопытно! Однако все это к делу не
относится, мадам. Меня интересуют только бумаги, украденные у Талызина, и прежде
всего - письмо Александра. Отдайте их мне, или...
Она чуть откинула голову назад и мгновение молча смотрела в черные глаза
пистолетов.
- А пес с тобой, грязный иезуит, - выдохнула с такой ненавистью, с таким
отвращением, что, чудилось, у нее даже рот оскоминой свело. - Стреляй. Только письма
этого тебе не видать как своих ушей, понял?
И, спокойно повернувшись спиной к черноризцу, она нарочито высоко, оскорбительно
высоко подобрала юбки и снова изготовилась ступить на ступеньку кареты.
Тогда иезуит сунул один пистолет себе под мышку, и, освободив таким образом левую
руку, откинул с лица капюшон.
- Я не отец Губер и даже не аббат Флориан, - сказал он по-русски, причем в голосе его
звенела усмешка, смысл которой, пожалуй, мог бы понять только один человек из всех
собравшихся здесь. - Разве вы меня не узнали, Ольга Александровна? Я князь Каразин,
муж вашей подруги Лизоньки. Помните ее? А меня - помните?
Она обернулась, и теперь только одним чувством дышало лицо, движения, все
существо ее. Это была ярость.
-Почему вы так затянули маскарад, князь? - спросила она резким, ненавидящим
голосом. - Помнится мне, маски должны были снять с последним ударом полуночи!
- Да ведь и вы еще в маске, сударыня, - резонно возразил Каразин, указывая на нее
стволом пистолета.
Она сдернула бархатную полумаску и раздраженно отшвырнула в сторону.
Наконец-то Алексей снова увидел это незабываемое лицо.
Да. Она!
- Ну вот, я сняла маску, - раздраженно проговорила Ольга Александровна. - Чего вам
угодно?!
- Я уже сказал, сударыня, - чуть поклонился Каразин. - Бумаги генерала и письмо
великого князя.
- А вы разве еще не поняли, что меня невозможно испугать? - рассмеялась Ольга
Александровна. - Никаких бумаг вы не получите!
- Отдайте их мне, мадам, - настойчиво сказал Каразин. - отдайте - если не из страха и
ненависти, то... из любви.
Что-то дрогнуло в этом точеном, неумолимом, прекрасном лице. Глаза с почти
молящим, растерянным выражением обратились на человека, простертого на земле.
Из любви?.. - беспомощно пробормотала она.
- Из любви, - повторил Каразин. - Из любви к своему Отечеству, сударыня.
И такая настала вдруг тишина, такое настало молчание... оно горело, оно звенело, оно
оглушало! Вот именно, оно было оглушительным, поэтому никто и не услышал шагов
внезапно приблизившегося человека. Внезапно раздавшийся голос его заставил всех
вздрогнуть:
- Оставьте мою сестру в покое, ваше сиятельство. У нее нет ничего. И бумаги
Талызина, и письмо Александра Павловича - все находится у меня.
Это произнес Платон Зубов.
Март 1801 года.
Александра разбудили между полуночью и часом ночи.
Николай Зубов (вестник смены царствований!) появился у него - растрепанный, с
лицом странным и страшным, до того он был возбужден, пришел доложить, что все
исполнено.
Иногда Александр очень кстати вспоминал, что туговат на ухо. Делая вид, что ничего
не слышит и не понимает, он переспросил:
- Что такое исполнено?
В это время появился Пален и приказал сидящей в прихожей камер-фрау великой
княгини сообщить Александру Павловичу о приходе первого министра.
Камер-фрау по приказу Александра не ложилась в эту ночь. Он накануне велел
немедля будить его "при появлении графа Палена". О Зубове слова сказано не было, и
прилежная немка ничем не помешала ему войти и огорошить Александра невнятным
известием.
Елизавета Алексеевна поднялась вместе с мужем. Она накинул на себя капот и
подошла к окну. Подняла штору. Ее комнаты были в нижнем этаже и выходили на
плацдарм, отделенный от сада каналом, который опоясывал Михайловский дворец.
Ветер к полуночи разошелся, немного очистил небо, и при слабом лунном свете
Елизавета различила ряды солдат, окружившие дворец. Слышны были крики "ура", от
которых у этой нежной и несчастливой женщины начинало трепетать сердце. Она, как и
все, со дня на день ожидала событий, но сейчас, как и все остальные члены царской
семьи, не хотела поверить, что они уже свершились. Елизавета упала на колени перед
иконой и принялась молиться, чтобы все, что случилось (что бы это ни было!), оказалось
направлено к спасению России и во благо Александру.
В этот миг в комнату ее ворвался муж и рассказал, что произошло.
- Я не чувствую ни себя, ни что делаю, - бессвязно твердил он. - Мне надо как можно
скорее уехать из этого места. Пойди к императрице... к моей матушке... попроси ее как
можно скорее собраться и ехать в Зимний дворец.
Он всхлипнул, и Елизавета обняла его, как сестра. Только такую любовь муж готов был
принять от нее, только такую любовь, похожую на жалость, но она уже смирилась с этим
и сейчас мечтала только об одном: утешить его любой ценой. Такими вот -
перепуганными, плачущими в объятиях друг друга, похожими на осиротевших детей, - и
нашел их спустя несколько минут граф фон дер Пален.
Слова из Знаменитого письма: "...Это опасное чудовище должно быть раздавлено - во
имя России, ее будущего, моего будущего, в конце концов. Я не хочу знать, как это будет
сделано, однако я умоляю вас это сделать. Отныне я с вами - чем бы ни окончилось сие
опасное предприятие. Клянусь как перед богом: или мы будем вместе царствовать, или
сложим голову на одном эшафоте!" - вспыхнули перед его внутренним взором. Он
подавил холодную усмешку и сказал почтительно:
- Ваше величество... Александр вскочил.
- Нет, - сказал он тихо, но твердо, - я не хочу, я не могу царствовать!
В ту же минуту ему сделалось дурно, он начал падать, и жена едва успела поддержать
его.
Послали за лейб-медиком Роджерсоном, который констатировал у государя
нервические судороги, а в общем, ничего серьезного. Александр Павлович, по его словам,
вполне мог выйти к солдатам.
Но еще долго Палену и Елизавете пришлось ободрять совершенно потерявшегося
императора, чтобы он исполнил свой первый долг и показался народу. Наконец он
решился.
Какое-то время солдаты Преображенского полка и Александр молчком стояли
напротив, недоверчиво и испуганно вглядываясь в лица друг друга, Александру чудилось,
что эти люди сейчас закричат:
- Какой он император?! Это самозванец и убийца! Бей его!
Он ощутимо дрожал.
Солдатам казалось, что великий князь сейчас улыбнется и скажет со своим
привычным, приветливым выражением:
- Да что вы, господа, это шутка! Напрасно кричал Марин:
- Да здравствует император Александр Павлович!
Солдаты все чаще косились вверх, на окна дворца, как если бы ожидали, что на
балконе появится сердитый Павел с поднятой вверх палкой и закричит, как кричал,
бывало, разгневанный, на параде:
- Прямо, рядами... в Сибирь!
Наконец Палену неприметными тычками удалось сдвинуть оцепенелого Александра с
места и погнать его к выстроившимся поблизости семеновцам. Этот полк считался как бы
собственным полком великого князя, тут Александр почувствовал себя полегче, к тому
же, непрестанный, настойчивый шепот Палена:
- Вы губите себя и нас! Очнитесь! - наконец подействовал на эту слабую натуру.
Александр начал шевелить губами и повторять вслед за Паленом, сперва тихо, потом
все громче и громче:
- Император Павел скончался от апоплексического удара. Сын его пойдет по стопам
Екатерины!
Слава богу, грянуло "ура": эти слова произвели ожидаемое действие. Пален смог
перевести дух. Он посоветовал новому государю поручить начальство резиденцией
Беннигсену и срочно отправиться в Зимний дворец. Александр с облегчением кивнул. По
иронии судьбы, поехал он в плохой карете, запряженной парой лошадей, - той самой,
которая была приготовлена по приказу Палена, чтобы везти Павла в Шлиссельбург, если
он подпишет-таки добровольный акт отречения от престола. А впрочем, забота о карете -
это мог быть некий обманный, успокоительный ход генерал-губернатора... Ведь, как
известно, нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц!
За воротами тоже теснились войска. Завидев незнакомую карету, ей преградили путь.
- Это великий князь! - крикнул с запяток лакей, однако Пален, ехавший вместе с
Александром, высунулся из окошка и провозгласил:
- Это император Александр!
И тотчас все без команды закричали:
- Да здравствует император!
Наконец-то в голосах слышались радость и облегчение. Батальоны бегом последовали
за
каретой в Зимний дворец, и Пален впервые увидел улыбку на устах того, кого он только
что возвел на российский престол.
"...Клянусь как перед богом: или мы будем вместе царствовать, или..."
Странно: граф Петр Алексеевич даже в эту минуту торжества не сомневался, что
какое-нибудь "или" еще наступит.
В это время Елизавета Алексеевна с помощью своей камер-фрау поспешно оделась и
отправилась сообщить страшную новость Марии Федоровне. У входа в комнаты бывшей
императрицы ее встретил пикет и никак не хотел пропускать. После долгих переговоров
офицер наконец смягчился и пропустил Елизавету, которая с ужасом пыталась подобрать
слова, однако судьба смилостивилась над нею: Мария Федоровна уже знала страшную
новость.
Разбуженная и предупрежденная графиней Шарлоттой Ливен, императрица, забыв
одеться, бросилась к той комнате, где Павел испустил дух. Но ее не пропустили: над
трупом теперь работали доктора, хирурги и парикмахеры, пытаясь придать ему вид
человека, умершего приличной смертью. Здесь, в прихожей, и нашла свою свекровь
Елизавета. Мария Федоровна, окруженная офицерами во главе с Беннигсеном, требовала
императора. Ей отвечали:
- Император Александр в Зимнем дворце и хочет, чтобы вы туда приехали.
- Я не знаю никакого императора Александра! - кричала Мария Федоровна. - Я желаю
видеть моего императора!
Она уселась перед дверьми, выходящими на лестницу, и заявила, что не сойдет с места,
пока не увидит Павла. Похоже было, она не сознавала, что мужа нет в живых. Потом она
вдруг вскочила - в пеньюаре и одной шубе, наброшенной на плечи, и воскликнула:
- Мне странно видеть вас неповинующимися мне! Если нет императора, то я ваша
императрица! Одна я имею титул законной государыни! Я коронована, вы поплатитесь на
неповиновение!
И опустилась на стул, шепча, словно в забытьи, на том языке, на коем всегда
предпочитала изъясняться и даже обращалась к мужу, называя его Paulchen:
- Ich werde regieren .
Эти слова то и дело вырывались у нее вперемежку с причитаниями по убитому
Paulcheny.
В комнате беспрестанно толпился народ. Люди приходили, уходили, прибывали
посланные от Александра с требованиями к жене и матери немедля прибыть в Зимний, но
Марья Федоровна отвечала, что уедет, лишь увидав Павла. Ей уже и отвечать перестали!
В ту ночь в Михайловском дворце вообще был ужасный кавардак. Елизавета, которая
от усталости и потрясения была почти на грани обморока, вдруг ощутила, как кто-то взял
ее за руку. Обернувшись, она увидела незнакомого ей, слегка пьяного офицера, который
крепко поцеловал ее и сказал по-русски:
- Вы наша мать и государыня!
Она только и могла, что слабо улыбнулась этому доброму человеку и тихонько
заплакала, впервые поверив, что все, может быть, еще кончится хорошо и для нее, и для
Александра, и для России.
Наконец спальня покойного императора была открыта для его жены и детей, которые
уже все собрались вокруг матери. Войдя, Мария Федоровна пронзительно закричала,
принялась рыдать и бить себя в лицо. Однако в обморок она не упала, и вообще все
сошлись, что скорбь ее хоть и сильна, но выражена несколько аффектированно. Мертвого
супруга она поцеловала с задумчивым видом и тотчас велела везти себя в Зимний дворец.
Марья Федоровна поспешно прошла к дверям, более не оглядываясь на Paulchena,
лежавшего в глубоко нахлобученной шляпе, чтобы скрыть разбитую голову, и до
окружающих опять долетел мечтательный шепоток:
- Ich werde regieren!
Практичная немка понимала, что жить прошлым нельзя, - надо подумать о будущем, и
чем раньше, тем лучше!
Май 1801 года.
- Ах вот как, - ровным голосом произнес князь Василий Львович. - Значит, вы и
сестрица ваша все-таки навестили генерала Талызина в тот роковой для него апрельский
день. Все говорило мне за это, а я, глупец, сомневался... сомневался, да! - говорил он,
засовывая оба пистолета за пояс сутаны и затягивая его потуже. Потом подошел к
Алексею сзади, наклонился и, подхватив его под мышки, потянул, помогая подняться на
ноги. Однако Алексей мог стоять только на правой - боль в левой, стоило на нее
опереться, была просто невыносимой.
- О-ох! - не сдержавшись, выдохнул наш герой, поджимая левую ногу и пытаясь
удержать равновесие.
- Сломали? - спокойно спросила Ольга Александровна.
- Может быть, вывихнули или просто подвернули? - поинтересовался ее брат.
- Вот, допытал судьбу, доигрался в инвалида, - проворчал Василий Львович, однако
никто его слов не понял, да и были они произнесены нарочито тихо - для одного Алексея.
Тот с усилием улыбнулся, кивнул.
- Быть может, пройдем в дом, господа? - поинтересовался Зубов. - Видимо, насталотаки
время объясниться, без этого вы нас в покое не оставите?
Каразин и Алексей враз кивнули.
- Я так и полагал, - вздохнул Платон Александрович. - Поэтому извольте, юноша,
опереться на мое плечо. С другой стороны вас поддержит князь Василий Львович.
Оленька, не пройдешь ли ты вперед, не покличешь ли костоправа, чтобы осмотрел ногу
нашего юного друга?
- Но я... но мне... - Ольга Александровна нерешительно оглянулась на карету, и
Алексей чуть снова не рухнул плашмя, раздавленный пониманием: он ничего, совершенно
ничего не значит для этой женщины! Или значит нечто столь малое, простым глазом
неразличимое, что даже заостряться на этом мыслями не стоит. Она помнит только одно:
ей необходимо уехать как можно скорее. А он - всего лишь досадная помеха на пути.
Настолько досадная, что, желая побыстрее избавиться от него, она поцеловала его... не
потому, что страсть ее толкнула - просто чтобы свести с ума незнакомца, вздумавшего ее
преследовать.
Вот именно что незнакомца! Не могла она узнать Алексея, просто не успела бы, да и
темно тут. Это у нее тактика такая - ошеломлять мужчин, мгновенно лишать их
способности думать, превращать в некое покорное существо, которое живет только
чувствами, только желанием. Пусть ненадолго, но человек всецело порабощен ею.
Цирцея... волшебница Цирцея, которая превращала людей в животных! И еще неведомо,
что испытывает она сама при этом. О, если бы вела ее чувственность и желание сорвать
цветок наслаждения всюду, где он только попадется! А если этим обворожительным
созданием руководит только холодный расчет?
"Так оно и есть, -с обжигающей, почти непереносимой обидой и тоской подумал
Алексей. - Князь Василий Львович был совершенно прав! Она нарочно завлекала меня,
вернее, отвлекала тогда, в дядюшкином доме. Надо было, чтобы я ничего не слышал, не
видел, не замечал. Она готова была ради этого на все, на все. И пошла на все, до самого
последнего шага. Она безрассудна, она неистова... вон как она только что бравировала
перед дулами пистолетов! В ней нет чувства страха, может быть, в ней вообще нет
никакого чувства... и любви нет!"
Но трезвые эти мысли ничего не могли поделать с воспоминанием о стройном,
округлом колене, с к
...Закладка в соц.сетях
