Жанр: Любовные романы
Короля играет свита
...щина. Фортуна! Участь! Доля!
Алексей схватился за голову и бросился бежать, сам не зная куда, только бы не видеть
этого сонмища женских лиц, кружащихся вокруг него. Странным образом вернула
самообладание мысль о том, что слово "рок" все-таки мужского рода. А также - Случай.
Счастливый случай... Вдруг хоть этот окажется милостив?
Может, и окажется - если и сам Алексей поступит как мужчина, а не как женская
утирка. Сейчас: главное - избавиться от навязчивой Судьбы, которая влачит его, словно
река мусор, попавший на стремнину.
Надо во что бы то ни стало вернуться в Петербург и попытаться-таки... нет, надо не
просто попытаться - надо все силы приложить для того, чтобы восстановить свое честное
имя!
...Это оказалось легче решить, чем сделать. Две недели спустя, прохладным майским
утром изголодавшийся, обросший, косматый и грязный оборванец, в котором и родная
тетушка Марья Пантелеевна не признала бы сына дворянского Алексея Уланова, стоял
близ базарной площади в Петербурге и думал только об одном: окочурится он с голоду
прежде, чем решится-таки милостыньку попросить, или все же раньше брюхо набьет, а
потом уже помрет со стыда?
Небо вдруг начало падать. Понеслось, повалилось на землю - все ближе и ближе
надвигается с каждым мгновением! Алексей смотрел на это диво, глазам своим не веря,
потом веки сделались непомерно тяжелыми и налегли на глаза. В висках забили молоты,
сердце зашлось, голова запрокидывалась. Так и тянуло вниз.
"Падаю!" - понял Алексей, пытаясь схватиться слабыми, непослушными руками хоть за
что-нибудь, но воздух проскальзывал между пальцами, гудел так, что вся голова уже была
полна этим гулом.
Но внезапно что-то сильно схватило Алексея за плечи, вздернуло, пытаясь утвердить
на ногах, однако они сделались точно у куклы соломенной: подкашивались да
подгибались.
- Стой же ты, чертова сила, чего выплясываешь! - сквозь гул и гуд пробился к его слуху
незнакомый мужской голос, отчего-то показавшийся Алексею сердитым до крайности.
- Небось нализался с утра, вот и пляшет, - долетел другой голос, сиплый и
равнодушный, и эти слова его так возмутили Алексея, что он преодолел тягу сомкнутых
век и приоткрыл глаза.
Над ним нависало какое-то рыжее пятно, и понадобилось время, чтобы понять - это не
просто пятно, а чье-то на редкость конопатое лицо, окруженное огненными вихрами.
Алексей невольно растянул в улыбке слабые губы, потому что лицо это до крайности
напоминало физиономию его молочного брата и лучшего, незабываемого друга Прошки.
Впрочем, Алексей краешком сознания вполне понимал: Прошке тут взяться неоткуда,
потому что неведомо, где он теперь обретается, а Алексею в голодном бреду просто
чудится бог знает что.
- Кинь ты его, молодой, - сказал сиплый голос. - Охота лясы точить! Небось хозяин
твой таков же, каков и мои: чуть припозднишься с поручением — тотчас спиной ответишь!
- Ладно, моя спина - не твоя печаль, - огрызнулся рыжий. - Иди, коли спешишь, а этого
человека я не кину.
- Дивлюсь я, - не отвязывался сиплый, который, видать, и сам был охотник поточить
лясы, то есть праздно провести время.
- На что тебе этот пьяный бродяга сдался?
- Да не пьяный он, неужто не видишь! Больной аль с голоду... Стой, кому говорено! -
тонко, сердито выкрикнул рыжий, тщетно пытаясь удержать Алексея, ноги которого опять
начали подгибаться.
- А то и правда, лучше сядь вот здесь, в сторонке, да пожуй калачика.
Рыжий помог Алексею осторожно опуститься на землю и, подпирая его со спины
коленкою (того так и тянуло лечь), сунул в руки ему кусок белой булки.
В глазах от этого сдобного, живого, сладостного запаха еще пуще потемнело, Алексей
даже не очень-то понимал, что надо делать с хлебом - сидел да нюхал его.
- Ешь, - голос рыжего отчего-то сделался еще более сердитым. - Забыл, что ли, как
едят? Алексей непослушными пальцами отломил мякиш, положил в рот, проглотил, не
чуя вкуса. Потом еще кусочек, еще...
- Не наваливайся с голодухи, - тихо сказал рыжий. - Потихонечку жуй. Не бойся, у меня
еще много.
- Ишь! - недовольно прожужжал сиплый.
- Калачика ему, бродяге какому-то! Я тебя просил, ты мне что сказал? Мол, старухе
какой-то гостинец несешь. А тут первому встречному.
- Да твоя, говорю, какая забота?! - не выдержал этого нытья рыжий. - Первому,
второму... Отвяжись! Иди своей дорогою.
- Ну и пойду, - обиделся, сиплый. - Нашелся тоже... доброхот!
Только потом не жалуйся, когда эта сволочь твои же карманы чистить будет. До
Алексея звуки мира по-прежнему доходили словно издалека, однако хлеб уже делал свое
дело: в голове определенно просветлело.
Алексей осознал, что сидит на земле, что медленно щиплет мякиш, едва удерживая
себя от того, чтобы не запихнуть в рот весь кусок. Понимал он также, что рыжий
спаситель обнимает его за плечи, поддерживая, чтоб не заваливался, и, заглядывая сбоку в
лицо, тихо бормочет что-то невнятное.
Алексей вслушался.
- Нет, ну до чего похож, гад! - шептал рыжий, помаргивая небольшими карими
глазками.
- Прям как вылитый! Слышь-ка, ты! Тебя не Лёхою кличут, а?
Алексей кивнул, вяло жуя.
- Это ж надо! - изумился рыжий. - Даже имя точь-в-точь такое! А родом ты откуда, а,
Лёха? В Питер, говорю, откуда прибрел?
- Из Риги, - слабо выдохнул Алексей между глотками, и лицо рыжего враз поскучнело.
- Откуда?! Чухонец, что ль? Эва! И чего я тут с тобой вожусь, спрашивается? -
Вгляделся внимательнее: - Да нет, вроде наш, природный русак, не чухна. Родом ты
откуда, а, братка?
Никто, никто на всем белом свете, кроме Прошки, не называл его браткою. Но ведь
этот рыжий не может быть Прошкою! Тот был худенький парнишка на две головы ниже
Алексея, а этот вон - в плечах косая сажень, морда щекастая, голос уверенный, взор
смышленый.
Впрочем, Прошка и в прежние времена отличался смекалкою. А вдруг?..
Вгляделся пристальнее в растерянные карие глаза нового знакомца. Чудес на свете не
бывает. Или бывают всё-таки?
- Родом я с Нижегородчины, деревня Васильки. Бывал, может? - решился сказать - и
чуть не подавился, с такой силою схватил рыжий его за плечи, так рьяно начал вдруг
трясти, выкрикивая:
- Лёха! Братка! Барин дорогой! Да неужели, неужели ты?!
- Прошка? - недоверчиво промямлил Алексей.
- Ты как здесь? Откуда?
- Да я в Питере уже другой год живу, - бормотал Прошка, размазывая по круглым
конопатым щекам слезинки.
- Ох, пронял ты меня, ох, до сердца-печени пронял! Сам-то откуда?!
Почему такой ледащий? Я ведь тебя за бродягу поначалу принял!
Алексей только хмыкнул, отщипывая от чудодейственного калача еще кусочек.
- Да я теперь таков и есть.
- Лёха! - Прошкино лицо словно бы враз осунулось.
- Что, случилось? Отчего ты такой? Что в Васильках? Неужто погорели? А может,
старый барин имение, храни и помилуй, в карты спустил, как меня некогда? А? Говори,
не молчи, не рви душу!
- Что тебе сказать? - Алексей медленно жевал.
- Отец мой помер, Василькам теперь я хозяин, они стоят, как стояли. А в Питере я,
брат Прошка, известен нынче как беглый тать и душегуб.
Ищут меня, конечно, чтоб заковать в железы, однако вот что я тебе скажу: обвинение
сие - ложное. А руки мои пусть и в крови, но не в той, в коей меня винят. Понял? Прошка
громко сглотнул и сдавленно выговорил:
- На дуэли небось? Ну, так ведь между вами, господами, оно - дело обрядное. Вроде за
это не сильно карают?
- И на дуэли одного прикончил, - с видом заправского протыкальщика чужих
внутренностей отозвался Алексей, сам не понимая, отчего ему хочется показаться в
Прошкиных глазах хуже, чем на самом деле.
Хотя - куда уж хуже-то?
- Только, братка дорогой, ищут меня за другого человека...
- Он кто?
- Дядюшка мой, Петр Александрович Талызин. Помнишь небось, тетка про кузена
своего питерского всякие байки рассказывала? Так вот, значит...
Он ждал, что Прошка начнет выспрашивать, за что-де прикончил дядюшку, но рыжий
молчал. Алексей посмотрел в неподвижные Прошкины глаза и ужаснулся: что наделал?!
Зачем выболтал свою тайну?
Что будет делать, если парень сейчас вдруг встанет, коленки отряхнет - да уберется
восвояси, подальше от записного убийцы? Или, пуще того, гаркнет-свистнет
полицейского... Братка он, может, и братка, да кому охота с законом связываться!
- Ты поел? - будничным тоном спросил Прошка.
- Тогда вставай, чего тут сидеть. Пошли.
- Куда? - усмехнулся Алексей, поднимаясь с таким усилием, словно за это малое время
умудрился врасти в землю.
- На кудыкину гору! - огрызнулся Прошка.
- К бабке одной пойдем, на Васильевский. Может, потом что-нибудь еще придумаю, а
пока - пока не вижу я лучше места, куда можно спрятать беглого татя, вора, душегуба... ну
и кем ты еще теперь называешься, братка?
Ноябрь 1798 года.
- Господа, вам известно, что мы высоко ставим нашу российскую православную веру.
Мы говеем все четыре поста, содержимые нашей церковью, исповедуясь и приобщаясь.
Однако это не мешает нам полагать, что именно латинская, католическая Церковь
является самым твердым оплотом против таких злоупотреблений ума, какие привели к
свержению правящей династии во Франции и распространению вольнодумства в Европе.
Мы настаиваем, чтобы католикам были даны в России большие преимущества. Требую
умножить число латинских епархий, папскому нунцию предоставлено новое помещение в
Петербурге, уступить ордену траппистов несколько новых монастырей.
Для капитула Мальтийского ордена отдать дом на Садовой, бывший графа Воронцова,
а для погребения рыцарей отвести кладбище при Каменноостровской церкви.
Кавалер ордена должен прямо приниматься в русскую службу с чином офицерским
или прапорщика, даже если до этого он не имел никакого чина.
Безусловно, всякий рыцарь Мальтийского ордена должен знать, что он найдет убежище
в России в любой тяжкий час своей жизни. Кроме того, мы приняли твердое решение
согласиться принять на себя звание великого магистра этого ордена.
Это означает, что мальтийский крест стал вровень с двуглавым орлом Российской
империи в гербе его, а к нашему императорскому титулу повелеваю прибавлять слова: "и
великий магистр ордена Святого Иоанна Иерусалимского".
Да будет так!
...Утром 29 ноября 1798 года на всем протяжении от "замка мальтийских рыцарей" -
бывшего дома Воронцова, выстроенного некогда Растрелли в стиле барокко, - в две
шеренги стояли гвардейские полки. Вдоль шеренги следовала вереница придворных карет
в сопровождении взвода кавалергардов.
Процессия направлялась к Зимнему дворцу, куда уже собрались все самые знатные
вельможи, придворные, высшие военные и гражданские чины и духовные лица.
Мальтийские кавалеры в своих черных мантиях, но по случаю особо торжественного дня в
шляпах со страусовыми перьями, взошли в тронный зал, где их ожидали на троне
император Павел и императрица Мария.
На ступенях трона, почтительно взирая на государя и государыню, стояли члены
Сената и Синода. Кавалерами Мальтийского ордена в эту пору уже были пожалованы все
придворные священники.
Один только митрополит петербургский Гавриил не принял ордена, говоря, что
русскому архиерею неприлично исполнять католические обряды.
Но это был глас вопиющего в пустыне, а Гавриила нынче в Зимнем не было. Впереди
рыцарей шел Юлий Литта. Это был звездный час великого приора! Недавно
распоряжением императора ордену были возвращены все доходы острожского приорства,
некогда взятые в казну России.
Они простирались до 120 000 польских злотых в год. Павел увеличил их до 300 000
злотых, "свободных от всяких вычет и обыкновенных и чрезвычайных сборов".
Особенной конвенцией, заключенной с одной стороны Безбородко и Куракиным от,
имени Павла, а с другой - Юлием Литта от лица ордена, Павел утвердил за себя и своих
преемников существование Мальтийского ордена в России на вечные времена.
Влияние великого приора к этому времени достигло небывалых высот. Он получил
титул русского графа и звание штатгальтера (заместителя) великого магистра - с годовым Нет выхода! Как ни вертись, ни бейся, ни дергайся - его нет.
- Что ж думаешь, светик, он только лишь притворяется божьим человеком, а на самом
деле черные замыслы лелеет?
Алексей вздрогнул, внезапно вынырнув из своих черных дум, в которых уже и с
головкой, и с ручками-ножками утонул.
Это баба Агаша - ее шелестящий старческий говорок ни с каким другим не спутаешь. А
с кем же она беседует? С какой-то молодой женщиной, судя по звонкому, взволнованному
голосу.
- Я чувствую, знаю, что злое у него за душой, однако он так умеет заморочить голову
своей льстивой улыбкой и праведными речами, что все будто одурманенные ходят.
Мачеха при виде его тает, как снег апрельским деньком, батюшка восхищается его
умом, находит удовольствие в богословских спорах с ним и, хоть еще не читает день и
ночь католический молитвенник, подобно мачехе, но, боюсь, станет утехи искать в чужой
вере.
- Грех-то какой! - ахнула старушка.
- Мыслимое ли дело... Что ж он таково озлобился на нашу веру-то православную, на
отеческую?
- Да не в том дело, - с досадой бросила, словно отмахнулась, незнакомая девушка.
- Не на веру он озлобился. А на людей! Не доверяет никому, не надеется уже, что
судьба его к лучшему повернется, вот и гневит бога озлоблением.
Мыслимое ли дело - сколько уж лет он не у дел! Как прогневал покойного императора,
попытавшись остеречь его от этой актерки французской, она-де шпионит при русском
дворе в пользу врага нашего, так и пошла его судьба под откос.
Ожидал, конечно, батюшка, что новый император вернет его на службу - ан нет...
- Да не уж то за него и заступиться некому?
- А кому? - усмехнулась девушка. - Батюшкины прежние друзья: граф фон Де Пален,
Никита Васильевич Панин, братья Зубовы - все если не в опале, то со дня на день ее ждут.
- Да что ты несешь, ну сама посуди? - сердито спросила старуха. - Да разве такое
мыслимо? Они для молодого императора... сама знаешь, на что они для молодого
императора пошли!
- Так-то оно так, но теперь его величество желает от всего откреститься. Не знал,
дескать, ничего, ни сном ни духом не ведал. А граф Пален, который к батюшке попрежнему
чуть ли не еженедельно наезжает, по старой-то дружбе, он клянется, что все с
ведома государева приключилось, что, кабы не это, сами-то они не решились бы...
А, что говорить! Батюшка в сем деле не был, однако же тень неприязни властителей на
него как легла, так и по сей день лежит. При прежнем ли государе, при этом ли... То и
дело заговаривает: не отъехать ли, мол, в вотчинное имение, не зажить ли на деревенском
покое?
К счастью, с места пока не трогаемся, и потому, конечно, что мачеха поклялась с места
не двинуться, пусть, мол, силой ее увозят, в тенетах связанную. Батюшка и сам на отъезд
решиться никак не может - все ждет, вот-вот покличет его государь. Ведь что ему надо?
Не придворного блеска он жаждет - пользу отечеству приносить. А желание его
никому не нужно, вот в чем беда. Силы его не нужны, ум. Оттого он и чахнет, оттого и
несчастен. Ну а княгиня...
Голос девушки прервался на миг, потом зазвучал с новой, страстной силой:
- Думаешь, я не слышала, как они бранятся? Весь дом слышит. Мачеха ведь никого не
стыдится, ни людей, никого.
Это прежде, без нее, так велось, что люди о господских пересудах не ведали. А теперь
небось последнему мальчишке кухонному известно: княгиня желает при дворе блистать и
князя винит в том, что он не может этого сделать, хоть и манил блестящим будущим,
когда сватался.
Во всеуслышание клянет его и день тот, когда он воспользовался ее сиротством...
- Ах ты, аспидская сила! - возмущенно выкрикнула баба Агаша. - Как - то есть
воспользовался?!
Пригрел, подобрал, приютил, власть над домом дал, позволил все перекроить,
переиначить, вверх дном перевернуть. Вон до чего дошло дело: родимое дитятко без
пригляду оставил...
- Ох, няня, няня, - вздохнула девушка.
- Это и хорошо. Будь за мною такой пригляд, какого ты хочешь, разве могла бы я к тебе
наезжать? Никогда в жизни меня бы одну не отпустили. А так... мачеха только рада, когда
я из дому прочь, лишь только ее аббатик к ней заявляется.
Сразу двери хлоп на замок - только и слышно жу-жу-жу, жу-жу-жу за дверью, а потом -
тишина.
Девушка снова умолкла.
- Да милая моя, да ты что... - прошептала баба Агаша, но гостья вскрикнула тонко,
отчаянно:
- Молчи, няня! Не то заплачу!
- Ох-ти мне, ох-теньки, - простонала баба Агаша, но послушно замолкла.
Алексей нахмурился. Не стоило труда догадаться, что неизвестная девушка уже плачет.
Хотя почему - неизвестная? Не понять, что навестить старую няньку пришла ее
воспитанница, княжна Анна Васильевна Каразина, затруднило бы только полного идиота,
а таковым Алексей себя никогда не считал.
До него дошел даже намек на некую французскую актерку, агентессу Первого консула,
сиречь Наполеона Бонапарта, узурпатора французского.
Кем еще могла быть эта актерка, как не шаловливой Луизой Шевалье? Странно -
каких-то две, ну, три недели минуло после их разлуки, а Алексею почему-то казалось, что
это было в некоем незапамятном прошлом, еще прежде отъезда его из Васильков.
Не дрогнуло сердце при воспоминании о ней, Алексей только удовлетворенно кивнул:
благодаря болтливости Луизы он кое-что узнал о событиях 11 марта, поэтому эти имена -
графа Палена, Никиты Панина, Николая, Платона и Валерьяна Зубовых - уже не были для
него пустым звуком... так же, впрочем, как имена дядюшки Петра Александровича и
бедолаги Скарятина.
Только, разумеется, мадам Шевалье отзывалась о них не иначе как с ненавистью, а в
голосе княжны Анны звучало печальное уважение.
Всплыли у Алексея и некоторые другие воспоминания. Луиза, конечно, была
католичкой, вдобавок очень прилежной, и не раз роняла намеки на все увеличивающееся
влияние католических аббатов в домах близких ко двору вельмож. Чего было ожидать,
когда сам император Павел, и его семья, и все облеченные властью состояли в
пресловутом Мальтийском ордене? Мадам Шевалье с особенным почтением говорила о
каком-то пасторе Губере, который был во всякое время вхож к государю - якобы только за
то, что некогда излечил злейшую зубную боль императрицы.
Никто не мог ей помочь, а отец Губер в два счета избавил от страданий. Опять-таки
умел он варить непревзойденный шоколад, который пришелся весьма по вкусу
императору.
Иметь в доме такого своего "Губера" сделалось среди придворных весьма модным. Так
же, как и менять веру, переходить а католичество. Луиза Шевалье упоминала Александру
Голицыну, графинь Ростопчину и Протасову, Толстую, Шувалову, Головкину, княгиню
Васильчикову, которые совращались сами в латинство и совращали детей своих и
ближайших родственников.
Очевидно, и мачеха Анны не устояла против общего поветрия, если вспомнить какогото
там молодого аббатика, однако слова девушки о нем показались Алексею очень... Как
бы это сказать... двусмысленными.
Может быть, он ошибался, может быть, неправильно понял молодую княжну?
А впрочем, какое его дело во всем этом? Его-то какая забота? Ему надобно отлежаться,
здоровья набраться и сил, чтобы не только шпагою мог пыряться при надобности, но и
головой думать, к кому постучаться со своей просьбою, искать, кто защитит его или хотя
бы даст разумный совет.
Нет такого человека... нет! Кому придет охота просто так, ни с того ни с сего, тратить
силы на беглого убийцу? Вот, к примеру, вывались он сейчас из-за этой линялой
занавесочки, кинься в ноги незнакомой княжне, проси заступы у ее отца, пусть и бывшего
царедворца, но все сохранившего влиятельные связи, - что скажет Анна Васильевна?
Да ничего. Кинется с воплем прочь, сама на подмогу станет звать - кучера да мадам
свою, которые госпожу в карете дожидаются, в голос вопить станет, чтобы оборонили ее
от неведомого наглеца! А дойди дело до ее отца, он сам первый сдаст беглого властям и
слушать его не станет...
Снова нахлынула на Алексея черная волна печали, откинулся он на подушку,
зажмурился в тоске и вдруг...
Вдруг с грохотом распахнулась дверь. Вскрикнула баба Агаша, испуганно ахнула
княжна.
А вслед за тем грубый голос пролаял:
- А ну, деньги на стол, или никому живым не уйти!
Сентябрь 1800 года.
- Ваше величество чрезмерно великодушны. Вы не желаете верить ничему дурному о
тех, кого почтили своим расположением, а между тем иногда полезно знать не только то,
что лежит на поверхности, но и то, что кроется в глубинах.
Наши нынешние поступки суть производное из множества былых поступков и
помышлений наших. Лишь младенец не может пояснить кормилице, почему он плачет
или смеется в данный миг.
Но кормилица знает, что плачет он от голода, а смеется оттого, что солнечный лучик
упал ему на лицо и защекотал нос...
Император усмехнулся:
- Так мне предстоит смеяться или плакать после того, как я дам себе труд выслушать
ваши сплетни о моем несчастном брате, Людовике?
Человек, с которым Павел вел беседу, воззрился на него с осуждением. Его сухопарая
фигура с огромной, непропорциональной малому телу, странно заостренной кверху
головой была в своем роде столь же карикатурна, как и фигура, и лицо Павла.
Впрочем, черная сутана помогала скрывать явные уродства сложения, подложенные
плечи несколько восстанавливали пропорции, а размещенный красивыми складками
вокруг тощей шеи капюшон зрительно уменьшал чрезмерно большую голову.
Гавриил Губер, обладавший массой самых разнообразных достоинств (он считался
знатоком механики и архитектуры, физики и химии, историк и музыкант, изобретатель
различных приборов и искусный кондитер, также в некотором роде полиглот: владел
латинским, итальянским, французским, немецким, польским и русским языками), был
вдобавок ко всему недурным художником.
Его отличительным дарованием являлась перспективная живопись. Поэтому он
прекрасно знал, как с помощью одежды можно замаскировать недостатки тела. Вдобавок
с его костистого лица на собеседника взирали выразительные, огромные, проницательные
глаза.
Говорили, что Губер обладает способностями гипнотизировать собеседников... ну что
же, возможно, это было правдой, потому что влияние его на русского императора было
поистине гипнотическое!
"Tempora mutantur et nos mutamur in illis!" - говорили мудрые люди древности. Времена
меняются, и мы меняемся вместе с ними! Прошли те времена, когда Павел слепо
очаровывался внешним блеском того или иного человека, наделяя его натуру теми
свойствами, какие только желал в нем видеть.
Теперь его гораздо сильнее влекло к себе очарование холодного ума, строгая
логичность доказательств, он находил почти чувственное наслаждение в стройном
математическом подтверждении тех или иных свойств человеческой натуры.
Жизнь из аксиомы ("Никому нельзя верить, меня все ненавидят из-за того, что я выше,
лучше всех!") превратилась для него в некую теорему, требующую непрестанных
доказательств: "Я император, и политика моя - образец всего лучшего. Почему?"
Искусный математик, отец Губер покорял его как выстроенной, безупречной
точностью доказательств этой теоремы, так и необычайным, поистине кулинарным
талантом нанизывать ломтики слов на вертел мысли.
Павел всегда был неравнодушен к ораторскому искусству, именно это искусство
необычайно ценилось во все века среди последователей Игнатия Лойолы. Отец Губер,
ближайший друг, наставник, просветитель, утешитель и вдохновитель русского
императора, был иезуитом.
"Tempora mutantur et nos mutamur in illis!" Времена меняются, и мы меняемся вместе с
ними! Стоит вспомнить, как всего лишь два года тому назад нервничал Юлий Литта из-за
того, что государь вдруг да узнает: великий приор Мальтийского ордена является также
преданным иезуитом, а сами госпитальеры - всего лишь передовой отряд ордена Игнатия
Лойолы, ищущий возрождения и обновления на просторных российских землях.
Теперь переменилось все, теперь иезуит Губер сделался едва ли не самым близким
советником русского государя.
Откуда он вообще взялся? Кто он вообще такой, этот Гавриил Губер?
В описываемое время ему было 60 лет. Когда в Австрии было обнародовано бреве папы
Климента XIV об уничтожении иезуитского ордена, Губер был последний из австрийских
иезуитов, сложивший с себя привычное платье и оставивший обеты общества Игнатия
Лойолы.
Однако вскоре он узнал, что в России, в Белоруссии, продолжают действовать
иезуитские колледжи. Губер явился в Полоцк и начал преподавать в тамошнем колледже,
используя свои поистине уникальные знания. Благодаря своему фанатизму он скоро стал
считаться надеждой всех российских иезуитов.
Полоцк уже представлялся тесным и малым для его души, питавшейся грандиозными
замыслами; Петербург более соответствовал той громадной деятельности, которую он
собирался развернуть.
Никто из членов общества не мог так хорошо замаскировать и скрыть под мантией
ученого истинные стремления и сутану иезуита, как Губер. Ученая известность его как
физика, химика, гидравлика, мелиоратора, специалиста по осушению болот уже была
распространена в Петербурге.
Российская Академия наук в те времена была тесно связана с белорусским иезуитским
обществом, иезуиты, посещавшие столицу, всегда были благосклонно принимаемы
нашими академиками. Именно академия была избрана ширмой для прикрытия истинной
цели приезда Губера в Петербург.
Предлогом было открытие выставки, на которой следовало представить академии
некоторые изобретения белорусских иезуитов, например, ножницы для стрижки тонкого
сукна, разные насосы, скульптурные произведения.
Выставка действительно открылась; Губер действительно посещал академию, но
гораздо чаще он делал визиты польским и русским вельможам, трудясь над
приобретением себе покровителей и друзей в Петербурге.
Одной из первых жертв Губера стал поляк граф Иллинский. Это был любимец
императора Павла, осыпанный ласками; подарками и орденами, имевший такое влияние
на государя, что тот по его ходатайству приказал дать свободу одиннадцати тысячам
мятежных поляков, высланных при Екатерине в Сибирь.
Это было ценное приобретение Губера! Ему удалось восстановить Иллинского против
католического митрополита в России Сестренцевича,
...Закладка в соц.сетях
