Жанр: Любовные романы
Государева охота
...что господин
Лопухин умудрился не только предотвратить собственную опалу, но и угодить очень
многим противоборствующим партиям. Вот рассудите. Смерть Натальи Алексеевны
выгодна цесаревне Елизавете, поскольку очищает ей путь к наследованию трона. Она
выгодна и для Долгоруких, которые теперь могут единолично влиять на государя. Теперь
никто не мешает им, как мешала Наталья Алексеевна! Кроме того, это выгодно нам с
вами, дорогой мой Генрих. Нам и прочим иноземцам, которые нашли приют при этом
лукавом и хитром, как пишет мой друг де Лириа в своих донесениях, дворе. Впрочем, де
Лириа как раз ничего не выиграл от смерти великой княжны - напротив, проиграл. Ведь
она была более чем благосклонна к идее окатоличивания России, а с этой мыслью наш
господин иезуит носится, как Симон-простак с разрисованной торбой, если я правильно
выразился по-русски. А вот мы, протестанты, как раз можем с надеждой задуматься о том,
по какому пути пойдет Россия, если, спаси нас великий Бог, не станет молодого государя.
Где-то в Курляндии проживает дочь царя Ивана герцогиня Анна. Я знаю ваш интерес к
ней, дорогой мой Генрих: ведь ваш брат был ее учителем, а оттого герцогиня сохранила к
вам добрые чувства. Расположением Анны Иоанновны пользуется живущий при ее дворе
Рейнгольд Левенвольде, а его брат Карл-Густав - наш добрый приятель здесь...
- Ради Бога, - с испуганным лицом простонал Остерман, бегая глазами от спокойно
разглагольствующего Кейта до ошалелого Лопухина, - вы не в меру разболтались,
Джеймс! Подумайте только, что вы говорите и в чьем присутствии!
- А в чьем, собственно? - с детским простодушием оглянулся Кейт. - Вы господина
Лопухина, что ли, опасаетесь? Да ну, Генрих, разве Степан Васильевич не доказал своим
рискованным и неожиданным поступком, что ему вполне можно доверять? Конечно,
доверять ему можем только мы, а вот если бы дело сие сделалось известно государю...
Тут, думаю, не обошлось бы отставкою, о которой так мечтала покойная Наталья
Алексеевна! Разумеется, дошло бы и до столь любимой русскими дыбы, а уж потом -
урезание языка, повешение, колесование, четвертование, а то и все враз!
Он обратил на Степана Васильевича свои голубые глаза и превесело усмехнулся.
И только тут до, ошеломленного Лопухина дошло, о чем наперебой толкуют Кейт и
Остерман...
Вот, значит, кому он мстил! Наталье Алексеевне, покойнице!
Да нет, что они городят, эти двое? Всерьез решили, будто он стащил у Кейта яд,
втихомолку подлил его в кофе, до которого столь охоча при жизни была великая княжна,
или в какое-то другое блюдо, поданное к ее столу? Конечно, у Степана Васильевича были
все возможности сделать это незаметно, поскольку государь и его сестра очень часто
обедали и завтракали вместе, причем у Петра Алексеевича была привычка посылать
сестре какое-нибудь любимое ею кушанье через камердинера... Но зачем, зачем бы ему
это делать? Ах да, что и говорить, Лопухин был тогда очень встревожен внезапно
разразившейся немилостью цесаревны, крепко опасался, что она нажалуется-таки
государю. Он менял камердинеров чуть не каждую неделю, вот только Лопухина держал
при себе неотлучно, однако и тот постоянно опасался впасть в немилость. Как жить тогда,
на какие средства? Имение совершенно ничего не дает, с ним одни только издержки...
Должность при дворе позволяла не только приумножать доходы, но и совершенно не
тратиться, ибо стол держал для него государь, платье и выезд тоже были справляемы за
счет казны, да и содержание дома... А что жена сжила бы его со свету в случае отставки,
так это само собой понятно!
Да, чего греха таить, Степан Васильевич тогда пребывал в очень неприятном
состоянии и не раз, помнится, помянул Бога, под которым все мы ходим и который
вполне мог бы прибрать великую княжну, поскольку она не отличалась крепким
здоровьем и всякое могло случиться...
И это случилось. Случилось, может статься, молитвами Лопухина, однако отнюдь не
было содеяно его руками!
Но этот флакон... пустой флакон, непонятно как оказавшийся среди его вещей.
Убежденные слова Кейта. Обвиняющие глаза Остермана.
Да ну, чушь собачья!
- Не такая уж чушь, как вам могло бы показаться, Степан Васильевич, - послышался
голос Кейта, и Лопухин понял, что, забывшись, произнес последние слова вслух. -
Известная вам Анна Крамер, камеристка покойной великой княжны, помнится, уверяла
меня - в присутствии находящегося здесь же барона Остермана, который ни за что не даст
мне соврать! - будто застала вас как-то в покоях Натальи Алексеевны, причем у нее
создалось впечатление, будто вы что-то подливали или подсыпали к ней в кофе. Она
решила, будто это ей почудилось.
Степан Васильевич потряс головой. Ну, это уж слишком! Откуда они выкопали эту
Анну Крамер, бывшую служанку императрицы Екатерины и посредницу в любовных
делишках между нею и молодым тогда Карлом-Густавом Левенвольде? После смерти
Натальи Алексеевны упомянутая Анна Крамер перешла служить к цесаревне Елизавете, а
потом отъехала в неизвестном направлении. Оставалось признать одно из двух: либо эта
Крамер нарочно оклеветала Лопухина, либо...
Способность связно мыслить постепенно возвращалась к нему, однако радости это не
приносило, потому что думы его были ужасны.
Вспомнилось утреннее пробуждение, когда он никак не мог вспомнить минувшего дня.
Такое уже было, было... А что, если во время такого вот забвения себя он все-таки... То
есть душившая его ненависть к великой княжне, к ее могущим быть проискам взяла верх
над разумом и осторожностью, заставила раздобыть отраву, а потом и применить ее.
Нет. Не может быть! В это невозможно поверить!
- Вам кажется, что этого не может быть, в это невозможно поверить? - пробормотал
сочувственно Кейт, который, похоже, обладал даром читать мысли, поскольку Степан
Васильевич не мог разомкнуть пересохших губ и выразить свое недоумение вслух. - Да
отчего же? Очень даже можно, и уверяю вас, в это непременно поверит всякий, кто узнает
о пропавшем флаконе, а потом - о наблюдениях Анны Крамер, Кстати, если вы полагаете,
что сия дама исчезла бесследно, то вы ошибаетесь. Я прекрасно осведомлен о месте ее
нахождения. И случись какое дознание - Степан Васильевич судорожно перевел дыхание.
Он вдруг показался себе мухой - слабой маленькой мушкой, которая по дурости своей
угодила в паутину, сплетенную двумя опытными, жестокими пауками. Как он раньше не
замечал, что в тощей, согбенной фигуре Остермана и впрямь есть нечто паучье? А эти
короткопалые, крепкие руки Кейта... О, вон и паучиха приползла! Сунула в кабинет
разукрашенную нарядными лентами голову, поводит глазами со сладострастным
выражением. Имя паучихи - Наталья Федоровна Лопухина...
Степан Васильевич прижал кулаки к глазам, отчетливо и безнадежно понимая: правда
ли, неправда все то, что наговаривают на него Кейт и Остерман, убеждены в этом они
сами либо только притворяются таковыми, - при всем при том они готовы на все, чтобы
погубить Лопухина. На все! Сейчас кто-то из них кликнет: "Слово и дело!", а потом...
Но зачем? За что они на него ополчились?! Или проклятущая Наталья намерилась
сжить мужа со свету, чтобы вовсе развязать себе руки? Но разве плохим мужем был ей
Степан Васильевич? Разве хоть когда-нибудь мешал ее шашням? А ведь другой бы на его
месте...
- Вы, Степан Васильевич, напрасно думаете, что мы вознамерились вас погубить, -
послышался голос Кейта, который по-прежнему отличался просто-таки нечеловеческой
проницательностью. - Говорят, благими намерениями вымощена дорога в ад, но случается
и наоборот: действия вроде бы вредные приносят пользу, оказываются во благо.
Повторяю: убийство великой княжны @УО-1ет-по1еп5 оказалось нам на руку. Поэтому,
как ни потрясены мы кражею тинктуры моруа и самим убийством, мы сохраним
случившееся в секрете, не правда ли, барон?
Остерман исподлобья покосился на Лопухина и с видимой неохотою кивнуть.
- Не правда ли, сударыня? - повернулся Кейт к Наталье Федоровне. - Ну, вы, как
любящая жена, конечно, не стали бы свидетельствовать против своего супруга, это
понятно, однако ваша христианская совесть не давала бы вам покоя, не так ли?
Наталья Федоровна низко наклонила свой затейливый фонтаж, показав, насколько
силен был бы гнет ее неумолимой христианской совести.
- Я надеюсь, вы способны оценить наше великодушие, сударь, - дружески улыбнулся
Кейт, вновь поворачиваясь к своей оцепеневшей жертве. - Если сейчас у вас нет на это
силы, то, поразмыслив, вы поймете, сколь много мы все сделали сегодня для вашего блага,
для вашего будущего. Вы видите - я убрал флакон в карман, - произнес он, сопровождая
свои слова наглядным примером, - отныне никто и никогда его больше не увидит.
Наверное, пройдет какое-то время - и все мы будем вспоминать о случившемся с
недоверием, размышлять: полно, да было ли это в действительности?! - Кейт покачал
головой, как бы сокрушаясь такой могущей статься забывчивости. - Так вот, чтобы
напоминать себе об этой драматической истории, я, с вашего позволения... - Он протянул
руку к коробке и легко зацепил своими короткими, но загребущими пальцами одну из
шахматных фигурок.
Лопухин всмотрелся. Это оказался конь, белый конь.
- Я велю проделать в нем отверстие, надену на цепочку и стану носить на груди в
память о нашей сегодняшней беседе, - дружески сообщил Кейт всем присутствующим,
пряча фигурку в карман. - Главное, чтобы цепочка оказалась прочной и не порвалась. Что
же касается всех прочих шахмат, то они вряд ли будут представлять интерес и для меня, и
для моего брата. Так что благодарю вас, господин Лопухин. Засим позвольте откланяться.
Наше присутствие в этом гостеприимной доме затянулось!
Кейт и Остерман заторопились вслед за Натальей Федоровной вон из кабинета. Степан
Васильевич тяжело оперся на край стола. Он не чувствовал никакого облегчения оттого,
что эти два страшных, непостижимых в своем коварстве человека покидают его дом, что
теперь можно на покое перевести дух и толком поразмыслить о случившемся. Он не
способен был думать ни о чем. Кроме того, что теперь не конек точеный, шахматный,
будет висеть на цепочке у Кейта. Это он, Степан Лопухин, оказался на его цепочке! И,
чует его сердце, сия цепочка не порвется никогда.
Сентябрь 1729 года
Вскоре Алекс ушел из дворца. В соседней зале уже вовсю гремела музыка - там
танцевали. Он знал, что чин переводчика посланника и имя Хорхе Монтойя, испанского
сеньора, благородного кавалера, если не обеспечивают ему место за императорским
обеденным столом, то позволяют присутствовать на одном балу с его величеством и
приглашать дам из самых что ни на есть высокородных фамилий. Но его ладони еще
горели от воспоминаний о стройном Дашином теле, и казалось нестерпимым, даже
кощунственным прикасаться к другой женщине, пусть даже в невинных объятиях
аллеманда или мазурки. И он ушел, несмотря на искательно разочарованные взгляды,
которыми провожали его дамы, несмотря на вызывающе надутые губки и прямые просьбы
задержаться, пригласить на танец...
Но дамы смотрели если и с тоской, но без злобы. А вот выражение лица де Лириа не
обещало ничего доброго. Глаза его метали молнии, рот обиженно кривился, судорогой
дергало щеку. Словом, обычно весьма приглядный, даже, на чей-нибудь вкус, красивый,
сейчас испанец выглядел просто-таки отталкивающе. Каскос же, стоявший рядом с
герцогом, цвел, как розовый куст, лучился, чудилось, десятком улыбок сразу, настолько
ослепительно сверкали его очень белые, крупные зубы, искрились большие
миндалевидные глаза, затмевая качание крупной серьги с бриллиантом, подвешенным к
серьге на тоненькой цепочке.
Каскос пребывал в отличном настроении, в то время как его патрон лопался от злости.
Причиной этого могло быть лишь одно: они видели, как Алекс целовался с Дашей. Де
Лириа сразу же начал давиться ревностью, ну а Каскос несказанно обрадовался,
убедившись, что предполагаемый опасный соперник оказался совсем даже не
соперником, а самым обыкновенным бабником. Бабников в испанском посольстве не
любили... Значит, герцог продолжал оставаться в полном и нераздельном обладании
своего секретаря! Ну разве это не отличная новость? Разве не заслуживает она сияния
улыбок? А если милый друг Иаков хмурится - ну что ж, вольно же ему было столь
бездумно отдать свое сердце этому смазливому парню! Теперь он поймет свою ошибку,
теперь оценит верность и нежную преданность своего секретаря и постоянного друга!
Алекс, мгновенно, буквально с одного взгляда постигнувший все тонкости этих
размышлений, почувствовал такое отвращение и к своему патрону, и к его любовнику, что
счел за лучшее покинуть их поскорее. Он вышел из Слободского дворца через боковую
калитку и отправился к дому де Лириа пешком, хоть это было изрядно далеко.
Объясняться с кучером, который был на редкость привередлив и слушался только самого
посла, Алекс не имел ни малейшего желания.
Калитку показал ему какой-то услужливый московит. У него был забавный,
рассыпчатый, чисто московский говорок с протяжными "а", до невозможности
смешивший и в то же время раздражавший Алекса. Так говорили здесь все - от
простолюдинов до господ, но этот человек выговаривал звуки особенно противно,
крикливо, неряшливо, хотя по виду был не крестьянин, не мужик какой-нибудь, даже не
белоземец , а выглядел как слуга из богатого дома, дожидавшийся вместе с другими
лакеями разъезда своих господ.
Поглядев со стороны на огромное количество карет, собравшихся перед дворцом,
представив, как они будут путаться упряжью, цепляться колесами и дверцами, сколько
шума и гама учинят тщеславные вельможи, борясь за право уехать с бала первыми и
совершенно по старинке считаясь чинами, как будут орать и браниться кучера,
выслуживаясь перед господами, Алекс снова порадовался, что ушел пешком. К тому же
ему хотелось надышаться свежим воздухом после духоты тесноватых покоев, поглядеть на
звездное чистое небо и хорошенько подумать.
А сентябрьская ночь и впрямь выдалась необычайно звездной. Чудилось, небо
приблизилось к земле, звезды сидели там, словно самоцветные птицы на ветвях
незримого дерева. Только руку протяни - и любая доверчиво слетит тебе на ладонь,
заглянет в глаза, пропоет студеным серебряным голоском свою песнь... Такие ночи,
вспомнил Алекс, бывают в Испании в горах Сьерра-Морена, когда на смену невыносимо
жаркому дню вдруг приходит холод и зуб на зуб не попадает. Даже не верится, что днем
воздух над плато дрожит, раскаленный, словно плавится, перетекает, причудливо меняя
очертания скал и ущелий. Иногда в чрезмерно перегревшейся голове рождаются такие
бредовые картины, такие причудливые миражи, что кажется: прямо вот здесь устроили
свои игралища бесы, которым непременно нужно сбить праведника с пути истинного,
искусить его... да, особенно часто это бывало после ночи, наполненной нечистыми
снами... тогда эти сновидения, мнилось, оживали в нагретом воздухе Сьерра-Морены, и
казалось, не отроги скал встречают тебя за поворотом узкой, опасной ослиной тропы, а
фигуры баснословных красавиц, заколдованных джиннами из мавританских сказок, но
если ты будешь знать некое колдовское слово, каменные оковы спадут с их тел и они
раскроют тебе объятия, те самые объятия, о которых ты грезил во сне, когда метался на
кишащей блохами подстилке в конюшне постоялого двора, где вынужден был провести
ночь, две, три ночи, поджидая человека, которого тебе предстояло убить. Убить, чтобы
забрать его бумаги, его имя, его звание, его судьбу... и стать жертвой насмешливого рока,
предсказавшего, что именно в шкуре вот этого самого дона Хорхе Сан-Педро Монтойя
тебе придется встретить свою Судьбу...
Вот уж воистину - рок! Фатум, кисмет, а по-русски, на языке этой забытой родины, -
планида такая...
Алекс остановился и закинул голову, вглядываясь в небеса и пытаясь угадать, где она
там сияет и сверкает, подмигивает холодным, алмазно-голубым глазом, эта самая
планида, его звезда, по воле которой он встретился с обстоятельствами, каких не могли
предвидеть и предсказать ни верховный мастер ложи "Сверкающего разума" в Лондоне,
дававший Алексу основные наставления и напутствовавший его перед дорогой, ни сам
Джеймс Кейт, едва не убивший его от злости уже здесь, в Москве, за проваленное
поручение, ни духовник испанской королевы Елизаветы, архиепископ Амиде, который
воспитывал и обучал истинного дона Хорхе Монтойя. А вот интересно, этот самый дон
Хорхе - он тоже был обречен погибнуть в доме Никодима Сажина? Или проехал бы
Лужки стороной? И как в дальнейшем сложилась бы его жизнь? Неужели он избегнул бы
этой кары Господней - встречи с Дашей? Да, пожалуй, дон Хорхе был верный сын святой
католической церкви, убежденный, что всякая женщина - сосуд греха. А может быть,
подлинный дон Хорхе был мужеложец? То-то к Алексу так разлетелся герцог де Лириа,
встретил его с такими распростертыми объятиями! Не потому ли архиепископ Амиде
(тоже любитель содомского греха!) отправил в Москву дона Монтойя, что не сомневался:
этот юнец должным образом сможет скрасить существование господина испанского
посланника?
Этого они с мастером и Кейтом не учли... ладно, от герцога Алекс как-нибудь
отбоярится, выражаясь по-русски, но что делать с Дашей? Что делать с сердцем своим,
кое рвется сейчас от этой внезапной, ненужной, невесть с каких небес свалившейся
любви? Искушения, мучительные искушения... да все соблазны святого Антония, все
мучения святого Себастьяна - ничто в сравнении с теми искушениями и мучениями, кои
уготовила Алексу его разнесчастная планида!
Он был настолько погружен в свои размышления, что удар в спину, бросивший его
ничком на пыльную дорогу, в первый миг воспринял как одно из этих умозрительных
мучений, но в следующее мгновение ощутил острую боль в еще не зажившем плече - и не
сдержал стона.
- Ага, крутенько тебе? - злорадно выкрикнул кто-то сзади. - Ну так еще получи!
И начавшего было подниматься на четвереньки Алекса настиг унизительный и от этого
показавшийся еще более сильным и болезненным пинок в зад. Он снова плюхнулся,
ободрав губу и подбородок о камень, очень вовремя оказавшийся на земле. Отчего-то
мелькнуло совершенно никчемушное воспоминание, как де Лириа сегодня, перед тем, как
отправляться во дворец, игриво помял наманикюренными, душистыми пальцами
подбородок Алекса и сладким голосом промурлыкал, что-де борода бы ему весьма
пристала, этакая изящная, обливающая челюсти борода...
Это воспоминание отчего-то добавило унизительности к положению Алекса, хотя и
говорят, что ниже земли не упадешь, а он лежал именно на земле и силился подняться. Но
его снова ударили, он снова упал. Другой камень, словно нарочно кто-то недобрый их тут
выложил именно в таком порядке, уперся прямо в грудь, проехал по чуть
зарубцевавшемуся шраму, и Алекс снова застонал, вернее, взвыл от острой боли.
Главное, ему нипочем не давали встать! Стоило только, очухавшись, начать подбирать
под себя ноги, как он получал новый пинок или тычок, повергавший его ниц. А
попытавшись перекатиться на спину, чтобы хоть взглянуть на нападающих, он заработал
тычок под ребра, надолго пресекший его дыхание.
Наверное, это были грабители... но нет, с него не срывали ни цепочки, ни дорогого
кружевного воротника, не шарили по пальцам, пытаясь снять перстень. Ему не совали в
карманы жадных рук - его просто били, били, не давая ни малейшей передышки для
защиты, и вдруг он осознал, что эти люди встали на его пути не для того, чтобы ограбить,
а чтобы забить до смерти.
Да, кажется, прав был де Лириа, не раз упоминавший в своих донесениях о
безудержной ненависти "туземных варваров" ко всем иностранцам! Но коли так, это
более чем смешно, называется, своя своих не спознаша!
Тут последовало несколько таких, ударов, от которых Алексу сделалось уже не до
смеха. Он не помнил, сколько это длилось, совершенно раздавленный беспрерывной
болью, и ощущением собственного бессилия, и этой назойливой мыслью: "Забьют, забьют
до смерти! Своего!" Но ему даже звука не давали издать, он слова не мог вымолвить - все
тонуло в стонах и хрипах.
И, словно подтверждая его догадку, один из пыхтящих, сопящих головорезов вдруг
заговорил. Нет, не с Алексом - с кем-то из своих:
- Живой еще? Точно, живой, шевелится. Чего с ним делать, сударь, полоснуть по брюху
али удавочкой обвить? А может, попинать еще?
Краешком замутившегося сознания Алекс отметил, что голос кажется ему знакомым...
точно, да ведь именно этим крикливым, неряшливым говорком его поразил каких-то
полчаса назад услужливый московит, указавший калиточку в кремлевской стене - для
сокращения пути доброго барина.
Изрядно же сократил Алексу путь этот непрошеный Вергилий - прямиком к смерти
подвел! Знать, какой-нибудь воровской пособник, который заманивает таких вот
доверчивых, богато одетых простаков в ловушки, на потеху и расправу своим
сотоварищам. Ну а потом, когда ватажники вдоволь почешут кулаки, кто-то среди них
изображает роль римлян, сидевших в Колизее и глазевших на гладиаторские бои. Зрители
либо опускали большой палец, либо поднимали его, знаменуя смерть и жизнь несчастных.
Ну и что решит "римлянин", которого убийца почтительно назвал сударем? Наверное, это
их атаман. Какой приговор он вынесет?
Да убьют его, конечно. Мертвого грабить сподручнее!
Предчувствие близко подступившей смерти вдруг отрезвило Алекса, подобно тому как
пропойцу отрезвляет ведро ледяной воды, опрокинутое на голову. Но не страх овладел
всем его существом - изумление перед несправедливостыо и нелепостью свершившегося.
Господи, да как же это так?! Спастись от записного убийцы Никодима Сажина и его
кровавого пособника Савушки, избавиться от поганой Маврухи, чтобы пасть жертвой
шайки уличных грабителей? И снова проскользнула та же мысль, что посещала уже
Алекса совсем недавно: было ли это нападение написано на роду сеньору Хорхе СанПедро
Монтойя, то есть пожинает ли Алекс плоды, уготованные его предшественнику,
или он сам уже успел переписать страницу в книге судеб? Если так, это означает:
убийцам нужна жизнь именно его, Алекса Валевского, в прежние, незапамятные времена
родившегося в деревушке под Смоленском и от роду звавшегося Алексеем Леонтьевым?
Он вдруг вспомнил историю, слышанную еще в самом раннем детстве, но прочно
запавшую в память. Это была история о ратнике, который украл у товарища его смертную
рубаху, кою тот собирался надеть перед тяжким сражением, - украл потому, что у самого
не было чистой сорочицы, а в грязной представать пред Богом как-то неловко. Украл, да...
Сотоварищ, которому пришлось сражаться голым по пояс, остался жив. А вор получил в
грудь стрелу. И никто не расскажет, никто не узнает, принял ли он свою погибель - или
чужую, назначенную непременно носителю этой смертной рубахи?
- Как быть, сударь, чего ж молчите? - снова услышал он говорок московита.
Опять это словечко! Избивавший Алекса человек спрашивал, что делать дальше, у
какого-то "сударя"... Не значит ли сие, что попался Алекс вовсе не грабителям? Не значит
ли сие, что какой-то неведомый человек нанял разбойников, чтобы свести счеты именно с
ним?
Но за что? Почему? Где пересеклись их пути, какое столь страшное оскорбление
умудрился Алекс нанести этому неизвестному, если тот возжаждал его смерти?
Да, наверное, ему все-таки суждена погибель. А как же Даша?!
Серые доверчивые глаза вдруг проплыли перед ним, взглянули с выражением
нежности, безоглядного доверия, любви... Наверное, это было последнее, что ему суждено
увидеть перед тем, как взор затянет смертная пелена. И, покрепче зажмурясь, чтобы
удержать милое сердцу видение, Алекс выдохнул вместе с кровавой пеной:
- Дашенька...
Он не услышал собственного шепота - его заглушил голос, раздавшийся рядом и
звучавший решительно:
- Оставьте его. Не троньте. Хватит!
- Сударь, так ведь осталось - всего ничего! - огорчился "Вергилий". - Еще пинокдругой
- и дух вон из этой падали. К вашему удовольствию.
- Пошел вон! - взвизгнул "сударь". - Кому сказано! Кто тронет его - до завтра не
доживет, ясно? Вот, возьмите ваши деньги. А его... Поднимите его осторожно да снесите в
посольский дом. Да одного не бросайте, покличьте кого-нибудь, а сами отбрешетесь, мол,
шли своим путем да нашли господина, не иначе какие-то сволочи на него напали, избили
в кровь... Понятно?
- Понятно, чего ж тут не понять? - с выражением крайней обиды пробормотал
коварный московит. - Сволочи, стало быть? Мы, значит, сволочи... ну-ну. Ладно, как
скажете, сударь!
Грубые, немилосердные руки стали переворачивать Алекса и поднимать с земли.
- Погодите-ка! - вдруг воскликнул "сударь". - Мне ему два слова сказать надобно.
Лицо Алекса было не тронуто ударами, только залеплено грязью. Голову он не мог
удержать, она заваливалась да заваливалась, пока кто-то из нападавших не приподнял ее с
осторожностью, которая в данном случае выглядела уморительной, если не
оскорбительной.
- Гляделки-то разлепи! - проворчал "Вергилий". - Послушай, чего тебе скажут, да на ус
намотай!
Алекс с невероятным усилием разомкнул склеенные грязью веки. Увидел грубоватое
мальчишеское лицо, темные мрачные глаза, белый, съехавший на лоб парик, поджатые
губы маленького рта, из-за которого обладатель их порою становился страшно похож на
своего свирепого деда.
Алекс бы решил, что это бред, предсмертный бред, однако сердце вдруг забилось
мучительно, словно предчувствовало истину.
Неужели?.. Неужели возможно такое пугающее сходство?
- Я бы мог убить тебя, ты это понимаешь? - сказал мрачный мальчик, до
невозможности схожий с обоими императорами Петрами - Первым и особенно Вторым. -
Оставалось сказать только одно слово! Нет, ты это понимаешь? - вдруг рассвирепел он. -
Говори!
Алекс только и мог, что пошевелил разбитыми при падении губами.
К счастью, это слабое движение было истолковано как выражение согласия, потому
что
приступ ярости у "сударя" прошел столь же внезапно, как возник.
- Мог бы, - повторил он почти спокойно. - Да только ее мне стало до полусмерти
жалко. Не тебя, а ее, понимаешь ты?
Алекс понимал каждое слово.
...Закладка в соц.сетях
