Жанр: Любовные романы
Государева охота
...достаточно иметь одного резидента
или секретаря, на которого можно возложить небольшое число дел, какие могут
встречаться здесь, судя по состоянию этого двора. Однако меня весьма обрадовала
полученная от вас весть о том, что дон Хорхе Сан-Педро Монтойя готов выехать в Москву
для несения службы при нашем посольстве в качестве нового посольского секретаря. Не
припомню, чтобы я был знаком с этим молодым человеком, однако пребываю в надежде,
что описанные вами достоинства его будут вполне соответствовать действительности и он
сможет справиться с порученными ему делами".
Август 1729 года
Собирались недолго. И все Долгорукие, и прислуга были привычны к частым
переездам из Москвы в Горенки и обратно, могли собраться вмиг, узлы и сундуки
частенько стояли неразобранными, чтобы можно было сразу подхватиться - и в путь. Вот
как в этот раз. Конечно, дочери начинали суетиться из-за нарядов, дескать, вот без этого
нового роброна я в путь ни за что не тронусь, однако у Алексея Григорьевича на сие был
всегда разговор короткий и убедительный: заушина, оплеушина, подзатыльник или пинок.
Впрочем, нынче он был как никогда долготерпелив, и Екатерина всецело отнесла это на
счет новой родственницы. Он даже позволил дочери с Дашей выехать не вместе со всем
государевым поездом, а отдельно, попозже, - не прежде, чем будут самым тщательным
образом уложены все сундуки с девичьими нарядами.
Поскольку Даша была, что называется, голая и босая, пришлось подобрать для нее вещи
из сундуков сестер Долгоруких. Сундуки те были, как говорится, бездонные! Однако
Елена так не считала. Ее наряды гораздо больше подошли Даше, чем Екатеринины,
которая была и ростом пониже, и станом потоньше, а поскольку Алексей Григорьевич
решил, что жена и младшая дочь на сей раз не поедут в столицу, то добра в Елениных
сундуках изрядно поубавилось. Собственно, Екатерина дала новой родственнице лишь
серый пуховый платок, тонкий, что паутинка, но очень теплый, да пару рубах -
предпочитая носить шитые зарубежными белошвейками, рубахи домашнего шитья она не
любила. Так же как и серый платок - цвет этот ей был не к лицу, ничего серого она не
носила. А Даше он очень понравился. Да и рубахи она нашла очень красивыми, особенно
одну, кайма на которой была вывязана тончайшим кружевом с петушками и крестиками.
Даша ее немедленно надела. Точно такой же рисунок был на подзоре ее девичьей кровати
в родимом доме. И вязала тот подзор матушка родимая...
Даша изо всех сил сдерживала рыдания. У нее еще горели глаза от слез после прощания
с Волчком, после того, как долго диктовала писцу послание к брату Петру, объясняя все,
что с ней приключилось, как бы вновь переживая страшные события. Но, по свойству
всякой молодой натуры, она не могла долго думать о печальном, невольно пыталась
приспособиться к новому повороту жизни, как бы понимая: теперь она живет среди
Долгоруких, а, по пословице, по какой реке плыть, ту и воду пить! Ежели грубее и прямее:
попала собака в колесо - хоть пищи, да беги. Или еще точнее: с волками жить - по-волчьи
выть... Ей не хотелось огорчать Елену, не хотелось заводить врагов среди родни, неловко
было уже то, что она вынуждена бегать в сарафане, взятом взаймы, так еще и платьями, и
сорочками, и корсетами, и обувью разодалживаться! Конечно, все это было красоты
необыкновенной, Даша и вообразить раньше не могла, что можно этак вот одеваться, и
все же...
"Ну, делать нечего, - решила она наконец. - В самом деле, не могу я из воли
государевой выйти. Если я хочу узнать, как здоровье Алекса, мне придется, может быть,
даже в доме самого испанского посланника побывать. Вот там-то уж точно в сарафане не
появишься! Потерплю, так и быть. Похожу в этих нарядах. Это ведь недолго. Может,
государь смилуется, отпустит меня домой! Мне бы только Алекса увидать - хоть один
разочек".
Однако перед тем как сесть в карету, государь подошел проститься с княгиней
Прасковьей Юрьевной - и вдруг бросил взгляд на Дашу, стоявшую чуть поодаль.
- Послезавтра же, Дарья Васильевна, - сказал своим ломким голосом, который звучал
то уверенным гулким баском, то противным дискантом, - желал бы увидеть вас на куртаге
(приемный день во дворце). Приглашу и де Лириа, наверное, он захочет услышать ваш
рассказ. Да и я снова вас с удовольствием послушаю. - И вдруг, не выдержав принятой
роли, выпалил, приблизив свое лицо к Дашиному: - От него и узнаете, как себя ваш
спутник чувствует. Вы небось навещать его намеревались? Но ездить к мужчине в гости
девице не пристало! Понятно вам? Не при-ста-ло!
И, рассеянно чмокнув длинный рукав платья Прасковьи Юрьевны, а не ее пухлую
белую кисть, быстро пошел к своей карете.
Даша едва сдержала слезы. Она-то по наивности своей расслышала в голосе Петра
только гнев, однако более искушенные и гораздо лучше знающие юного государя сестры
Долгорукие призадумались. Они сразу поняли, что император увлечен девушкой, что
ревнует ее к красивому курьеру.
Елена злорадно покосилась на сестру. Она до сих пор завидовала, что Петр Алексеевич
из них двоих откровенно предпочитал Екатерину, поэтому теперь считала, что зазнайкусестру
справедливо поставили на место. Ее отношение к Даше сразу улучшилось, даже
платьев стало не жалко, и она расцеловала новую родственницу от всей души.
Что же касается Екатерины, она впервые осознала, что уже привыкла к тщательно
внушаемой отцом мысли: обольстить императора, сделаться государыней. Она любила
Миллесимо, это правда, но еще сильнее она любила себя и свое тщеславие. Одно дело -
бегать на свидания к Альфреду, страдать от безнадежности их положения, оставаясь при
этом в убеждении, что собственная судьба зависит только от нее, что стоит ей захотеть - и
судьба пылкого мальчишки окажется у нее в руках... так же, как и судьба всего
государства. Но каково почувствует она себя, если Петр предпочтет другую? О, конечно,
Миллесимо будет счастлив снова сделать ей предложение... или нет? Что, если он сочтет
себя оскорбленным? Не захочет подбирать отвергнутое императором? Да и сама
Екатерина разве хочет быть отвергнутой? Конечно, Петр ей не нужен. Если бы можно
было сделаться царицей, а потом овдоветь и получить всю власть, трон и могущество, как
получила Екатерина, жена Петра Великого! Какая жалость, что ее любовник Виллим
Монс, из-за которого императрица натворила столько глупостей, к тому времени уже
успел расстаться с головой. Небось был бы объявлен признанным фаворитом, как князь
Василий Голицын при правительнице Софье, сестре Петра Первого, а еще раньше - князь
Иван Овчина-Телепнев при Елене Глинской. О, какой изумительный фаворит получился
бы из Миллесимо! Изысканный, необычайно красивый, умный, образованный,
страстный... Наверное, таким же был Роберт Дадли, граф Лестер, которого страстно
любила английская королева Елизавета. Днем Екатерина правила бы страной, а ночами
фаворит властвовал бы над императрицей! И уж, сидя на троне-то, она никогда не надоела
бы своему возлюбленному, как непременно надоедает всякая жена. В самом деле: выйди
она замуж за Миллесимо, и через несколько лет тот начнет заглядываться на молоденьких
красоток, начнет изменять - с его-то пылкостью! А императрицам не изменяют...
Екатерина вонзила ногти в ладони. Теперь она знала, чего хочет. Но для исполнения
этого желания все-таки надо смириться с требованиями отца и прибрать Петра к рукам.
Но что же делать с этой стриженой девчонкой? Екатерине теперь диким казалось, что еще
вчера она смотрела на Дашу как на лучшую подругу, особенно когда та, отвела глаза отцу.
Сейчас она уставилась на нее с такой неприязнью, что Даша растерялась, смешалась и в
карете забилась в самый уголок сиденья, стараясь держаться как можно дальше от
рассерженной княжны.
Долго ехали молча, хотя, казалось бы, две девушки всегда найдут, о чем поболтать. Тем
более что им никто не мешал: это была маленькая двухместная коляска, изящная и
нарядная, как игрушка. Чтобы девушкам ехалось просторнее, все сундуки и короба с
одеждою погрузили в другой возок. Даже лакей, державший на коленях корзинку с едой,
сидел рядом с кучером. Но все это время раздраженную Екатерину не оставляло чувство,
что ей не хватает воздуха. В самом деле, сквозь плотно задернутые занавески не
проникало ни ветерка. И постепенно Екатерина поняла, что ее так бесит. Запах немытого
тела!
Она была необычайно чистоплотна: мать со смехом называла ее кошкой за
пристрастие к мытью и душистой воде, а прислуга сбивалась с ног, беспрестанно вычищая
и стирая ее платья и обильно устилая сундуки мешочками с благоухающими травами,
особенно с лавандой, запах которой Екатерина очень любила. Она прослыла гордячкой
еще и потому, что всегда воротила нос от неопрятных, неухоженных людей, и сейчас дух
застарелого пота вызывал тошноту.
Она неприязненно косилась на Дашу: "Деревенщина немытая! А строит из себя, а уж
строит! Возомнила, что может со мной тягаться, жениха отбивать, а самой место на кухне
за печкою! Да от последней нашей судомойки после целого дня работы не будет так
разить, как от нее! Диво, что я этого раньше не замечала!"
Она выхватила из-за высокого кружевного манжета крошечный платочек, сладко
пахнущий лавандою, и брезгливо прижала его к носу, бросая на Дашу неприязненные
взгляды, даже не обратив внимания, что мысленно уже назвала императора женихом...
Даша сидела как на иголках. Екатерина заметила, что "замарашка" поглядывает на нее
растерянно, лицо ее было озадаченным. Внезапно наклонилась и заглянула под сиденье.
Все пространство было забрано переборкою, так что само сиденье, обитое шитым
бархатом, служило крышкой для большого сундука. Бросив еще один удивленный взгляд
на Екатерину, Даша вскочила, с силой откинула крышку - да так и ахнула.
Екатерина сорвалась со своего сиденья, заглянула под Дашино - и тоже громко ахнула,
потому что увидела лежавшую там и сладко спавшую... Мавруху!
- Вот те на! - воскликнула Даша. - Значит, это от нее так разило всю дорогу! А я
думала, уж не протухло ли что в сундуке.
- Как она сюда попала? - все еще не веря своим глазам, пробормотала Екатерина. -
Зачем залезла? Чего хотела?
И нахмурилась, вспомнив крик, вспугнувший их с Миллесимо, а потом кожаный пояс,
найденный в траве. Что, если и в самом деле их с Альфредом видела Мавруха? Что, если
она увязалась за Екатериной, рассчитывая припугнуть ее увиденным?
Да нет, едва ли. Ну откуда такая тонкость расчетов у полоумной девки? Небось
притащилась из лесу, шаталась по имению ночью, забрела на конюшню, захотела спать,
залезла в карету... Екатерина с тоской покачала головой. Ей не хотелось проверять свои
догадки. Хотелось, чтобы Маврухи тут не было, чтобы она исчезла невесть куда. Эта тварь
еще опаснее Даши. Ведь скорбным разумом закон не писан, они не ведают, что творят.
Кто может остановить Мавруху, если она и впрямь видела Екатерину и ее любовника и
захочет трепать об этом налево и направо?.. Может, ей и не поверят, но всяк сочтет, что
дыма без огня не бывает.
Надо что-то делать. Надо заставить ее замолчать.
Екатерина сунула руку в карман, нашитый изнутри меж складок пышного дорожного
платья, и стиснула золотую крышечку розового каменного сосуда, который нашла вчера в
лесу. Кстати сказать, открывался он очень просто, они с Миллесимо не поняли этого, а
вечером в своей спальне, так и этак вертя крышечку, Екатерина поняла: ее надо сперва
сильно прижать, а потом потянуть вверх. И тогда она отвинчивалась очень легко.
Наверное, благодаря этой хитрости крышечка прилегала очень плотно и надежно
охраняла темную, густую, золотисто-зеленую жидкость с острым запахом лаврового
листа. На духи это мало походило, на нюхательную соль тоже. Ведь запах нюхательной
соли проясняет сознание, а у Екатерины слегка закружилась голова, стоило ей вдохнуть
аромат странной жидкости. Она решила не рисковать, и, как велико ни было искушение
лизнуть неведомую жидкость, поскорее завинтила крышечку.
Бог его знает, а вдруг там яд? Лизнешь его - и тут же умрешь в страшных судорогах.
Или, что еще хуже, это медленно действующий яд, какими, судя по рассказам,
пользовались знаменитая отравительница Екатерина Медичи и ее придворный медик
Козимо Руджиери. Попробуешь его, не ощутив никаких неудобств, - и не узнаешь, что
смерть уже поселилась в твоем теле, ждет, когда настанет миг - и она заставит твое
сердце замереть...
Нет, пробовать таинственную жидкость Екатерина не собиралась, хотя самая мысль,
что в руки попал яд, ей страшно понравилась. Это давало ощущение неограниченной
власти над людьми, тайную силу. Ведь стоит Екатерине разозлиться на кого-то, она
может незаметно подлить яд этому человеку в еду или питье, а он даже не заподозрит,
откуда пришла смерть...
Всю ночь она упивалась своей тайной властью над людьми, а утром, с первой
молитвой, настало просветление. Сделалось стыдно, Екатерина подальше отогнала мысли
о яде, однако... однако, одеваясь, первым делом сунула сосудец в карман. И сейчас
вспомнила о нем, подумав: вот средство заставить Мавруху замолчать. Знать бы
наверняка, сразу подействует яд или через какое-то время?
"А может, это вовсе не яд, а какое-то лекарство? - вдруг насмешливо спросил ее
внутренний голос. - Напоишь Мавруху, а она потом еще сто лет проживет! Небось
обхохочешься!"
Да, знать бы наверняка, но не узнаешь, не испытав зелья на ком-нибудь.
- А, проснулась, проклятущая! - воскликнула вдруг Даша, и Екатерина удивилась силе
ненависти, прозвучавшей в ее голосе. Господи, она и позабыла, что у девушки тоже есть
причины ненавидеть дочь Никодима Сажина. Небось Даша так же жаждет Маврухиной
смерти, как и она сама. И если решиться попробовать на Маврухе яд, Даша не станет
потом обличать отравительницу.
Екатерина едва не засмеялась от этой мысли, но при взгляде на сонное, запухшее
Маврухино лицо брезгливо скривилась. Та оглядывалась с таким тупым выражением, что
возникало сомнение, да есть ли вообще в ее кудлатой голове хоть подобие разума. Но вот
глаза ее остановились на лице Екатерины, и в них что-то блеснуло.
- А порточки-то серенькие, шелковенькие, - невнятно говорила она. - А ножкой дрыг,
дрыг... ах, сласть!
Екатерина почувствовала, что бледнеет. Вчера на Альфреде были серые панталоны,
туго облегающие его стройные, сильные ноги. Неужели Мавруха все-таки подглядывала за
их свиданием?! Сейчас Екатерина была готова не только отравить ее, но заодно и
застрелить, а вдобавок ударить ножом. Беда, не было под рукой ни кинжала, ни
пистолета.
- А ну, вылезай отсюда, грязная тварь! - крикнула грубо. - Эй, Филя, останови! Стой!
С этими словами она отдернула занавеску, высунулась было... и едва не оглохла от
звука выстрела. Пистолет, чудилось, разрядили ей в лицо, Екатерину ослепило вспышкой,
и она, отпрянув, рухнула навзничь на пол кареты почти без чувств.
Январь 1729 года
- Проснись! Степан! Степан Васильевич! Да проснись же!
Голос настойчиво пробивался к затуманенному сознанию, а Лопухину казалось, что
кто-то бьет его по левому виску молоточком. Экая пытка бесчеловечная!
С трудом удалось понять, что голос был женский. Уродится же столь злобная тварь,
чтобы бить беспомощного человека по голове! Узнать бы, кто такая, - своими руками
придушил бы, чтобы не мучила людей.
- Ну вставай, вставай же, идол! Открой глаза! Так, что-то знакомое... Ну конечно, это
голос его жены, красавицы Натальи Федоровны! Красавицы, ха! Слушая этот
исполненный ненависти голос, можно подумать, что сии скрипучие звуки издает
безобразное, сгорбленное, косматое, морщинистое чудовище.
Ну и кому охота открывать глаза, чтобы увидеть этакую бабу-ягу? Дураков нет!
Степан Васильевич тяжело повернулся на бок и потянул на голову одеяло, чтобы хоть
как-то защититься от "бабы-яги", однако в тот же миг одеяло было с него сорвано.
Попытался спрятать голову под подушкой, но и подушку вырвали немилосердные руки.
Мало того! Его начали бить этой тяжелой, плотно набитой птичьим пером, отсыревшей,
сбившейся в тяжелый ком подушкой по измученной голове!
Господа, это... это же бесчеловечно, господа! Степан Васильевич сделал отчаянный
рывок, уходя от избиения, и с грохотом скатился с кровати. Боль в ушибленном локте и
колене невероятными, мучительными судорогами отозвалась в висках, и подавляемая
ярость вспыхнула жарким костром. Вдобавок Наталья не унималась и продолжала
орудовать подушкою. Степан Васильевич понял, что сейчас сойдет с ума, если не даст
выхода своей злобе.
Убить! Убить мучительницу проклятущую! Прямо сейчас!
"Убить! Убить мучительницу проклятущую!" - чудилось, произнес кто-то в голове
суровым, непреклонным мужским голосом - чужим голосом, ничего не имеющим общего
с его собственным, лопухинским. Более всего незнакомый голос был похож на
командирский, отдающий приказ нерадивому солдату.
Степан Васильевич так и замер на полу, не чуя, как холодят бока настывшие доски.
Этот голос он уже слышал, определенно слышал. И не раз. Он вспыхивал в памяти среди
дневных забот, он являлся Лопухину во сне и плавал перед ним, подобно клубам
табачного дыма, когда б те обрели вдруг способность разговаривать. Голос существовал
сам по себе, отдельно от человека, голос был монотонный, но в то же время властный,
непререкаемый, вызывающий неодолимое желание подчиниться, и почему-то вызывал в
памяти Лопухина черты какого-то совершенно определенного лица, однако вспомнить,
кто это, Степан Васильевич все же не мог. Но он боялся, до дрожи боялся этого голоса.
Вот и сейчас - лишь только прозвучал он в уме, как Лопухин весь сжался в комок,
чувствуя, что необъяснимый страх подкатывает к горлу. Даже злоба на жестокую жену
ушла невесть куда. Он скорчился, прикрывая голову руками, и жалким, хриплым, словно
бы не своим голосом пробормотал:
- Будет тебе! Будет! Не видишь, встаю. Уже встал!
Удары подушкой и крики прекратились. Настойчивый голос, велевший убить
мучительницу, тоже умолк. Теперь Степан Васильевич слышал только чье-то надсадное
дыхание. С трудом сообразив, что дыхание - его, его собственное, а себя бояться вряд ли
стоит, решился разлепить склеившиеся веки.
И отпрянул со стоном, увидав прямо перед собой разъяренное лицо жены.
Эх, да... жаль, жаль, что вот таковой не видел ее ни разу господин генерал
Левенвольде! Где та красота, которая сводит с ума глупых мужчин? Баба-яга, ну сущая
баба-яга! Увидав ее в таком образе, вернее, в таком безобразии, небось Левенвольде бежал
бы от своей любовницы, будто черт от ладана! Или ка-ак вдарил бы кулаком в
искаженные злобою черты!
А вот у Степана Васильевича не было сил ни на то, ни на другое. Он только и смог, что
улыбнулся - настолько обезоруживающе жалобно, что разъяренное выражение на лице его
жены сменилось глубокой усталостью.
- Проснись, - повторила она угрюмо. - Вольно же было напиваться до такого
бесовского одурения. Давно белый день на дворе. Тебя ждут.
- Кто? - слабо выдавил Лопухин.
- Остерман да этот, как его, англичанин... Кейт.
Как ни был Лопухин измучен, он все же не мог не бросить на жену удивленный взгляд.
Зачем притворяться, будто она не помнит имени этого англичанина? О нем теперь много
говорили во дворце, глупо притворяться, что разговоры эти не доходили до Лопухиной.
Степан Васильевич теперь тоже побольше знал о новом знакомце. Кейт оказался не
просто каким-то там бунтовщиком-якобитом, а человеком не из последних! Старший брат
его, по имени Джордж, носил титул лорда Кинтора и наследственного Маршала
Шотландии. Оба Кента приняли участие в якобитском восстании, ну а после поражения
Иакова Стюарта при Шерифмюре вместе с разбитым претендентом бежали во Францию,
затем в Испанию, где Джеймс служил в чине капитана. Поскольку дорога в Англию была
Кейту закрыта - там его приговорили к смерти за содействие Стюарту, - он вновь уехал по
Францию, жил в Париже. Возвратился в Испанию в чине полковника, однако полка не
имел по причине того, что никак не желал сделаться католиком. Протекцией де Лириа он
был приглашен в Россию, ну а тут уж подсуетился Остерман. В результате Джеймс Кейт
получил чин и жалованье генерал-майора. Ходили слухи, что он весьма преуспел у
Натальи Федоровны Лопухиной...
И хоть она не бросила ради него своего старинного любовника Левенвольде, все же
генерала Кейта теперь однозначно причисляли к ее осчастливленным поклонникам.
Наверное, Степана Васильевича это должно было возмутить? Ничего подобного. Хрен
с ними со всеми. У него есть заботы поважнее, и одна из таких забот - неумолимый голос,
то и дело возникающий в памяти: "Убить! Убить мучительницу проклятущую!"
Кто она, эта мучительница? Убил ли ее Лопухин? Было это? Не было? Явь путалась с
бредом.
- Федьку кликни, - пробормотал Лопухин. - Умыться, одеться, да рассольцу пускай
подаст.
Даже у камердинера есть свой камердинер! Прибежал верный, ко всему привычный
Федька, помог господину прийти в себя. Одел его и умыл. Степан Васильевич безучастно
отдавался в заботливые Федькины руки, а сам разрывался между бесплодными попытками
вспомнить, что означает голос, неустанно звучащий в голове, и угадать, за каким чертом
притащились Остерман с Кейтом к нему в дом. Кейта он не видел давно, уже месяц или
два, ну а с Остерманом встречался чуть не каждый день, когда выпадал его черед
дежурить при государе. Иной раз Петр Алексеевич повелевал вызвать Степана
Васильевича и в неурочное время, отсылал других камердинеров. Лопухин гордился этим
несказанно. А ведь было время, когда он всерьез трясся за свое место, за свою судьбу. Эта
ехидна, царство ей небесное, Наталья Алексеевна, намеревалась обнести его перед
государем, и за что? За то, что Лопухин позволил себе усомниться: нужна ли испанцам
русская царевна, когда им выгоднее выдать свою принцессу за нашего императора? Ох,
разъярилась тогда великая княжна! Анна Крамер, ее камеристка, дружившаяся с госпожой
Лопухиной, удрученно пересказывала те грубости и глупости, кои отпускала великая
княжна в адрес своего неприятеля. Она не уставала придумывать кары, которые потребует
у брата, государя, для прогневившего ее Лопухина. Новая ссылка в Колу - это было самое
малое, чего Степан Васильевич, по ее мнению, заслуживал! Кто бы мог подумать, что эта
всегда мягкая, приветливая, весьма обаятельная, несмотря на свою явную некрасивость и
чрезмерную полноту, особа сделается вдруг такой изощренной мучительницей!
"Убить! Убить мучительницу проклятущую!.."
Снова этот голос! Степан Васильевич велел Федьке принести со двора в плошке снегу,
потер виски, хлебнул еще рассольцу. Вроде бы отпустило. Небось можно и к заждавшимся
гостям выйти.
Надевая парик, поймал в зеркале свое опухшее, с набрякшими веками отражение,
скривился неприязненно, однако что было делать? Другой рожи Бог не дал!
С усилием передвигая ноги, вышел в гостиную, расплылся в радушной, аж челюсти
сводило, улыбке:
- Великодушно извините, господа! Заставил вас ждать... Вчера с государем и князем
Иваном Алексеевичем засиделись не в меру за картами.
- Бывает, бывает! - Кейт с покровительственной усмешкою принял протянутую руку
хозяина, почтительно потряс ее. - Кто-то из ваших царей выражался в том смысле, мол,
русским людям большое веселие пить, не могут без того жить.
- Ну, не все таковы, - вмешался в разговор Остерман, глядя на Лопухина с таким
неприязненным выражением, словно он, Степан Васильевич, был назойливым гостем,
спьяну явившимся в дом трудолюбивого хозяина, барона Андрея Иваныча, помешав ему
свершить какое-нибудь бесконечно важное государственное дело. - Вот вы же не станете
отрицать, что фаворит - исконно русский по происхождению, однако я видел его поутру,
он уже отправился с государем на верховую прогулку, вполне свеж, бодр.
- Как соленый огурчик! - решил щегольнуть знанием русского языка Кейт, чем
непременно вызвал бы усмешку на лице Лопухина, когда б тому припала охота смеяться.
Сейчас, однако, такой охоты у него не было. Упоминание Остермана о свежем и
бодром князе Иване было подобно уколу в сердце. Жена, Наталья, последнее время
запилила мужа: пьянствует-де бесчинно, не в меру, бывает, что государь посылает за ним,
зовет к себе, а Степан Васильевич лежит в лежку пьяный, фаворит же - сущий ванькавстанька,
сколько ни пьет с вечера, наутро вскочит, как ни в чем не бывало, лапкой
утрется, словно ключевой водой умоется, - и опять свеж и бодр, готов отвлекать юного
государя от печальных воспоминаний об умершей, недавно похороненной сестре. Наталья
твердила: ну, хорошо, прибрал Господь великую княжну, не попустил ее сжить Лопухина
с насиженного местечка, так ведь он сам себя сковырнет! Как бы не взял Петр Алексеевич
на эту должность кого-нибудь из Долгоруких, того же молодого князя Сергея! Нечто
подобное высказал при прошлой встрече с Лопухиным и Андрей Иваныч Остерман. Судя
по его насупленному выражению, он и сейчас намеревался выговаривать Лопухину.
Не стоит, право. Строже, чем сам Степан Васильевич, его никто не осудит. Надобно,
конечно, бросить пить... Не только потому, что голова наутро раскалывается и без снежку
да рассольцу не оклематься. Это дело для всякого привычное. В другом беда. Частенько
бывает так, что не может он вспомнить, где был и что делал весь прошедший день. Раньше
такого с Лопухиным отродясь не случалось, а вот последние месяц-два... дай Бог памяти,
когда ж это началось? Ну правильно, как раз после той ссоры с великой княжной, пусть
земля ей будет пухом. Тогда, прослышав от Анны Крамер, какие ковы кует супротив него
сестра государя, Степан Васильевич впал в такую глубокую тоску и опаску за свою участь,
что, как водится у всякого русского, начал искать противоядия своим горестям в вине. Ну
и, видать, переусердствовал. Право слово, бывали дни, которых совершенно не удавалось
припомнить! Словно кто-то выкрал их из жизни Лопухина и заховал так надежно, что и с
собаками не сыскать!..
- Помилосердствуйте, Генрих, - вывел его из задумчивости приветливый голос Кейта. -
Не взирайте на нашего любезного хозяина с тем же выражением, с каким учитель глядит
на нерадивого ученика! В конце концов, мы явил
...Закладка в соц.сетях
