Жанр: Любовные романы
Государева охота
...сохраняю глубокую
ненависть к родной речи и всем обычаям забытой родины. Кстати, что вы имели в виду,
делая этот выпад насчет моего самообладания?
- Да ничего особенного, - пожал плечами Алекс. - Кроме того, что участь юного
русского императора еще не решена окончательно, не так ли? Конечно, вы на всякий
случай уже нашли человека, который при надобности совершит священный акт
цареубийства, но приговор Петру еще не вынесен, так ведь? У вас еще остается некоторая
надежда на то, что удастся подчинить его влиянию Остермана... нашему влиянию,
подобно тому, как ему был подчинен его венценосный дед? И тогда получится, что
содержимое розового яшмового флакона вам не пригодится? Во всяком случае, есть
возможность попросить прибыть нового курьера с новым... грузом.
- Ну, вообще говоря, вы правы. Но с каждым днем этих надежд и времени на их
осуществление остается все меньше, - покачал головой Кейт. - И если оправдаются наши
самые худшие опасения, счет пойдет даже не на дни, а на часы. Где уж тут ждать нового
курьера!
- Всегда остается нож, - рассеянно пожал плечами Алекс и поморщился от нового
приступа боли в груди. - Нож, пуля, веревка, несчастный случай...
- Нож, пуля, веревка оставляют следы. Несчастный случай надо организовать так,
чтобы никто ничего не смог узнать. Вот в чем вся беда! Никто ничего не должен
заподозрить! Еще не пришло время ордену открыт заявлять о деяниях своих. Думаю, и
никогда не придет. Только лишь посвященные будут осведомлены о влиянии наших
тайных сил на мировое и государственное устройство. Помните наши клятвы, Алекс?
Судьба истинного творца судеб человеческих - тайна... Поэтому нам нужен, нам
необходим утраченный вами груз.
- Я не в силах вернуть его, - уже с трудом сдерживая боль и обиду, ответил Алекс. -
Все, что я могу, - это исполнять свою роль и продолжать вынюхивать, выведывать,
шпионить, как вы изволили выразиться. Вообразите себе, кое-что я мог бы вам
рассказать... если, конечно, для вас хоть что-то значат факты, собранные столь
ничтожным человеком, как ваш покорный слуга.
- Алекс, поймите меня верно. Я с самого начала возражал против появления "дона
Хорхе Монтойя" среди персонала де Лириа. Пока я здесь, в испанском посольстве не
происходит ничего, о чем бы я не знал. Де Лириа ничего от меня не скрывает! Как
говорится, якобит якобита всегда поймет! Могу держать пари, что вы намеревались
сообщить мне о появлении в Москве аббата Жюбе, наставника детей Ирины Петровны
Долгорукой? Я об этом прекрасно осведомлен. Как и о том, что Сорбонна по совету своих
докторов Птинье, Этмара, Фуле и других вручила ему верительную грамоту 24 июля сего
года, а епископ Утрехтский наделил его чуть ли не епископскими полномочиями.
Поскольку мой приятель де Лириа хочет видеть в роли католического епископа в России
своего капеллана Риберу, он страшно ревнует к Жюбе и порою не может удержаться,
чтобы не съязвить на его счет. Например, де Лириа неподражаемо рассказывает, что,
когда Жюбе был кюре в Ансьере, он нипочем не желал начинать богослужение, пока
любовница регента маркиза Парабер находится в церкви. Бедняжке пришлось-таки
удалиться. Она пожаловалась своему любовнику, на что регент только и ответил: "А
зачем вам вообще ходить в церковь, сударыня?"
Алекс кивнул. Он тоже слышал этот анекдот. Но не предполагал, что его слышал и
Кейт! Да, этого человека трудно удивить.
- Что я могу вам еще сказать, господин шпион? - язвительно продолжал между тем
Джеймс... вернее, Хакоб Кейт. - Судя по истории, случившейся в Ансьере, Жюбе можно
принять за какого-нибудь ортодокса, совершенно одиозную фигуру, однако это далеко не
так. Жюбе опасен, потому что это и в самом деле достойный пастырь. Он соединяет с
вкрадчивым обращением прекрасные манеры, привлекающие к нему умы самых разных
людей. Каждый ищет общества и беседы со столь любезным иностранцем, каждый
считает за честь быть знакомым с ним. Что вам угодно еще вызнать у меня, господин
шпион?
- Вам, конечно, ведомо и то, что де Лириа получил самые строгие инструкции из
Мадрида, призывающие его оказывать всяческое содействия Жюбе. Поэтому ему
пришлось на некоторое время спрятать в карман свои насмешки. Поэтому он выдал
аббату, для ограждения его безопасности, письменный вид, что Жюбе является
посольским духовником и капелланом, коему дозволено проживать у княгини Ирины
Долгорукой.
Кейт снисходительно кивнул: в этом также не состояло для него ничего нового.
- Чтобы более удобно было вести великое дело католической пропаганды в Москве, -
продолжал Алекс, - Жюбе убедил брата княгини Долгорукой, князя Голицына, уступить
ему свой загородный дом. Здесь он и написал два своих мемуара: об иерархии и
церковных книгах Московии, а также о способах обращения греков в унию. Уния эта
будет называться Галликанский патриархат. Об его образовании говорилось у нас на
собрании сторонников плана Жюбе, которое происходило в загородном доме князя
Голицына, кстати, наш аббат был настолько уверен в успехе, что уже начал совещаться о
соединении церквей с такими русскими иерархами, как Феофилакт Лопатинский,
Варлаам Войнотович, Евфимий Колетти и Сильвестр, бывший епископ Рязанский. Все
они не терпят Феофана Прокоповича, ну а тот не скрывает своих противоположных
пристрастий. Особенно ненавидит Прокоповича его ближайший соперник, первый
кандидат на патриарший престол, ректор Московской духовной академии Феофилакт
Лопатинский. Вам известно, что он издал труд "Камень веры", обличающий ереси
Прокоповича? В "Камне веры" сказано, что он не признает церковных преданий, хулит
учения святых отцов, смеется над церковными обрядами, акафистами, Минеями и
Прологами, хулит пение церковное, а восхваляет органы лютеранских соборов, призывает
искоренить монашество. За такие дела ему может грозить лишение сана и заточение в
монастырь. Во всяком случае, де Лириа этого очень желает и надеется на это.
Кейт кивнул.
- Многое из того, что вы сказали, мне уже известно, - проговорил он, однако по блеску
его глаз Алекс мог понять, что "Хакоб" только всего лишь старается сделать хорошую
мину при плохой игре. На самом же деле он узнал для себя и кое-что новое, только не
желает в этом признаться. Например, о собрании поборников унии в доме Голицына он
явно услышал впервые, и это не удивительно: отцы-иезуиты отлично умеют
конспирироваться.
- А известно ли вам, что Жюбе и Рибера пишут целое сочинение, целью которого будет
защита "Камня веры"? - спросил Алекс. - Это тоже выступление против Прокоповича.
Наконец-то Кейт нахмурился. Масоны, которые пока еще не были самостоятельной
политической и духовной силой, способной в одиночку противостоять католичеству или
православию, стакнулись с протестантами. Прокопович спал и видел установление
протестантской веры в России, будучи в этом верным последователем Петра Первого.
Даже идея Петра стать главою церкви была порождена его попытками подражать
англичанам!
Прокопович и его последователи сейчас нужны были Кейту в его далеко идущих
замыслах по изменению верховной власти в России.
- Ну, что бы мы могли тут предпринять? - пробормотал он без всякой язвительности, а
явно озадачившись. - Попытаться заставить протестантов в России и Германии
ополчиться против "Камня веры" и его издателя. В "Лейпцигских ученых актах"
поместить его строгий разбор... Как глупо, что Остерман недооценивает борьбу умов,
борьбу идей в нашем деле! В конце концов, именно от этого будет зависеть, кто окажет
решающее влияние на императора: Прокопович или Жюбе. Католики или протестанты.
Прощайте, Алекс. Мне необходимо идти.
Кейт удалился так неожиданно, что Алекс не успел задать ему главного вопроса:
прощен ли он все-таки или нет, может ли оставаться в Москве или принужден будет
явиться в Лондон на суд братьев, которые припомнят ему слова клятвы: "Да сожгут и
испепелят мне уста раскаленным железом, да отсекут мне руку, да вырвут у меня изо рта
язык с корнем и зароют в морском песке при низкой воде, за кабельтов расстояния от
берега, где прилив и отлив проходят дважды за двадцать четыре часа..."?
Проклятье этому русскому разбойнику, который ограбил его и помешал исполнить
почетную миссию, возложенную орденом на неофита! В самом деле - быть может, Кейт
прав? И Алексу лучше было бы погибнуть в тех богопротивных Лужках, покорно
подставить горло под нож Никодима Сажина или дать замучить себя его нечестивой
дочери?
Да, он уже почти смирился с тем, что гибель неминуема. Однако кто-то - неведомо,
Бог или враг рода человеческого, - поставил на его пути эту девушку, Дашу... И сколько ни
скреплял свое сердце Алекс, он не мог ни Господа, ни дьявола винить за это. Мог только
благодарить - что бы там ни твердил Кейт и эхо каких бы клятв ни звучало в голове
Алекса: "Да перережут мне горло, да будет повешен мой труп посреди ложи при
посвящении нового брата как предмет проклятия и ужаса, да сожгут его потом и да
рассеют пепел по воздуху, чтобы на земле не осталось ни следа, ни памяти изменника..."
Сентябрь 1729 года
Как ни пыжился, как ни тужился Петербург, силясь изобразить из себя Северную
Пальмиру и новую столицу империи, для большинства русских он оставался чужим,
страшным, пугающим городом - холодным, сырым, всегда, даже летом, противноосенним,
пропитанным тлетворными миазмами болот, на которых был построен. Да и
слишком много кровушки, слишком много костей человеческих было положено в его
основание неуемной волею преобразователя, чтобы хоть кто-то мог чувствовать себя
уютно в этом городе. Ну да, там можно было выстроить дом, пытаться сколотить
состояние, силком заставлять себя привыкать к беспрерывной мороси и морскому ветру,
однако жить, а не существовать, можно было только в Москве. Именно Москва оставалась
истинным стольным градом русским, и даже те из молодых людей, кто вроде бы одобрял
новизну и показную яркость Петербурга, втихомолку признавали: по-настоящему
повеселиться можно только в широкой, просторной, разгульной, по-старинному
тороватой Москве. Что характерно, соглашались с этим даже иностранцы, но отнюдь не
одобряли этих веселий, которым беспрерывно предавался двор после возвращения
государя в Москву. Они требовали слишком глубокого кармана, слишком большого
кошелька, и не один де Лириа засыпал свое правительство беспрерывными просьбами об
увеличении жалованья или хотя бы регулярной его присылке:
"Ваше преосвященство, прошу вас представить королевскому вниманию жалкое
положение, в котором я нахожусь. Я доведен до того, что мне негде достать и сотни песо
по причинам, которые я излагал вам уже не раз. Я у же заложил свой туасон, знаки ордена
Золотого руна, и если мне не вышлют скоро денег, я то же принужден буду сделать с моей
столовой серебряной посудой, что будет для меня особенно чувствительно, потому что ее
у меня видят каждый день и нельзя будет скрыть того, что с нею случилось, как это
можно сделать с другими вещами. Прибавьте к этому постоянные надоедания моих
кредиторов, наступательный и весьма неприятный тон моих объяснений, при которых я
совершенно безмолвен и не могу приискать извинений своей неуплаты. И я совершенно
согласен, что они вправе так относиться ко мне!"
Нет, ну в самом деле - посадить посланника на полную денежную мель! А русская
придворная жизнь просто-таки принуждала к мотовству!
Впрочем, на какое-то время герцог де Лириа мог вздохнуть свободно. Нарочный
доставил в его дом в Немецкой слободе несколько тщательно запакованных увесистых
мешочков, к которым прилагалось собственноручное письмо князя Алексея Григорьевича
Долгорукого. Князь в очередной раз извинялся перед испанским послом, что по вине его,
Долгорукого, смердов был нанесен финансовый урон дружественной державе, уведомлял,
что виновные примерно наказаны, умолял о прощении и заверял в своем совершеннейшем
почтении. К письму и деньгам прилагался также отличный подарок - десять бутылок
малаги, до которой, как всем было известно, испанцы необычайно охочи, а неподдельное
горе де Лириа, поморозившего запасы своих вин еще два года назад, по пути в Петербург,
было еще памятно всему придворному обществу. К тому же недавно сел на мель и потонул
испанский корабль, на котором было несколько ящиков отборных напитков для
испанского посольства, так что подарок Долгорукого обрадовал герцога чуть ли не
больше, чем найденные и возвращенные деньги. А еще больше порадовала честность
человеческая. Встретить среди русских честного партнера - да герцог давно уже
изуверился в этом!
В самом деле! Ведь Долгорукий мог сделать вид, что никаких мешочков с золотом в
Лужках не обнаружено. Положил бы в карман восемь тысяч песо - а это огромные деньги
на русский пересчет, двенадцать тысяч рублей золотом! - и никто никогда не доказал бы
обратного, думал де Лириа, не знавший о непререкаемом приказе государя: деньги
испанцам вернуть любой ценой, хоть бы из собственного долгоруковского кармана.
Де Лириа был так счастлив, что лично явился поблагодарить князя за любезность и
порядочность. Он хотел подчеркнуть, что не держит обиды за причиненные его курьеру
неприятности, что дорожит дружбой столь влиятельного семейства. Кроме того, у него
был к князю один деликатный вопрос.
Алексей Григорьевич Долгорукий во время этого визита мысленно облизывался,
словно котяра, обкушавшийся сметанки. Конечно, ему была приятна искренняя
благодарность испанца. Кому же не приятно, когда тебя величают честнейшим,
благороднейшим из людей! Но дело было не только в этом. До чего же удачно вышло, что
Савушка, приспешник Никодима Сажина, оказался настолько глуп и нерасторопен, что не
собрался податься в бега вместе с награбленным добром! До чего удачно, что был он не
столь хлипок, как Никодим, и дожил до конца инквизиции, устроенной ему
изобретательным Стелькою! До чего удачно, что Стелька на сей раз смирил свой
неуемный норов и позволил Савушке дожить до того времени, как самолично проверил
все его слова! Савушка ведь мог и соврать - просто от злости, от вредности. До чего
удачно, что не соврал!
Именно в том погребе, на который он указал, давясь слезами и кровушкой, Стелька
обнаружил испанское, золото, а также еще много чего. По всему выходило - и Савушка
подтвердил это! - что свояки не один год грабили проезжих людишек, преумножая свои
богатства, и все им сходило с рук, пока, на беду, не напали они на супругов Воронихиных
- и на испанского курьера. Следует заметить, что все награбленное (за исключением,
разумеется, пресловутых золотых песо) князь счел своей законной собственностью и,
мысленно поблагодарил лютых злодеев Никодима и Савушку, пожелав им царствия
небесного и земли пухом.
Стелька много хохотал, рассказывая своему барину, как изумился Савушка, узнав, что и
курьер, и "мальчишка" (он так и не узнало чудесном превращении Даньки в Дашу)
остались живы. Раньше от Маврухи никому не удавалось уйти, поведал Савушка. Она
отличалась столь неуемной похотливостью, что замучивала своих пленников до смерти.
Отец смотрел снисходительно на ее забавы и порою нарочно позволял жертве "спастись"
от погони: пускай дочка блуд потешит, все равно новая игрушка Маврухи не протянет
долго. Но вот ведь как вышло неладно, провалилась вся многолетняя затея Никодима
Сажина и его подельника... А все почему? Потому, что девке воли много дали, а этого
делать никак нельзя, размышлял Алексей Григорьевич. Сам он намеревался извлечь урок
из печального опыта крепостных разбойников и покрепче зажать свою строптивую дочку.
Он покосился на присутствующую здесь же - в качестве переводчицы, ибо де Лириа
говорил по-французски, а князь иной речи, кроме родимой, знать не знал и знать не
желал, - Екатерину. Гордячка даже не подозревает, какая великолепная задумка пришла в
голову отцу! Эта мысль немало способствовала хорошему настроению князя Долгорукого.
Прибавление в доходах, восхищение собственным умом, благодарность испанского
посланника - это немало для честолюбивого князя!
Правда, чертов герцог подлил-таки ложку дегтя в бочку с медом, деликатно
поинтересовавшись, не находили ли вместе с денежными мешочками чего-нибудь еще.
Князь Алексей Григорьевич мгновенно насторожился: неужели там были еще какиенибудь
сокровища, которые Стелька решил от него утаить?!
Все мыслимые и немыслимые кары, которые он обрушит на Стельку, пронеслись в
голове князя, и он даже не приметил, что Екатерина тоже насторожилась. Она сразу
смекнула, о чем пойдет речь, и теперь заботилась лишь о том, чтобы ни взором, ни
движением бровей не выдать испанцу своего беспокойства.
- Что же еще пропало? - осторожно спросил Алексей Григорьевич.
- Мой курьер, дон Хорхе Сан-Педро Монтойя, уверяет, что грабители сняли с его тела
кожаный пояс с карманами. Нет, в карманах этих не было денег, однако там находилась
ценная дипломатическая корреспонденция.
Князь с трудом переваривал это словечко - "корреспонденция" - и поэтому не заметил,
как напряжена Екатерина. Ей до смерти хотелось спросить де Лириа, не было ли в том
поясе чего-нибудь еще, но она боялась выдать себя. Одно дело, если испанец сам
упомянет о розовом флаконе. Может быть, заодно и обмолвится, что за летучая жидкость
налита в него. Но спросить об этом самой, даже намекнуть... Нет, нельзя. На воре и шапка
горит, как известно!
Князь, опасаясь новых осложнений с де Лириа, решил призвать Стельку к публичному
дознанию. Умелец развязывать чужие языки явился, пал в ножки господам и поклялся,
что землю готов жрать в подтверждение своей честности. Не было в сажинском схороне
никаких поясов! Не было, как Бог свят! Ни с карманчиками, ни без оных.
Де Лириа огорченно покачал головой. Плохую весть он принесет своему новому
переводчику, дону Хорхе!
Этот очаровательный молодой человек спросил о своем поясе, едва открыв глаза...
Прекрасные глаза, надо заметить, никогда не видел герцог столь обворожительных очей!
И хоть осторожный Каскос поджал губы и покачал головой, услыхав о пропавших
документах дона Хорхе, сам де Лириа сразу поверил каждому его слову. Человек с такими
глазами просто не может лгать! А Каскос не только весьма осторожен, но и болезненно
ревнив.
Де Лириа слегка поморщился. Откровенная ревность его любимого секретаря порою
начинала тяготить. Ну что за нелепость! Его, герцога, посланника великого короля
Филиппа, особу королевской крови, известного дипломата, считает своей полной
собственностью какой-то секретарь! Доходило дело до того, что он запрещал своему
патрону общаться с теми или иными людьми. Именно из-за бешеной ревности Каскоса, а
вовсе не из-за русских морозов был вынужден покинуть Москву Рикардо Балл - один из
четырех кавалеров, которые сопровождали посланника в его "ссылке в сугробы", как он
называл службу при московском дворе. Конечно, Хуан Каскос - прелесть, конечно, им
движет любовь к своему патрону, даже страсть, это все понятно и очень приятно, однако
все-таки надо будет слегка осадить его. Он не должен забывать: выбор принадлежит
герцогу, а не его секретарю. И если де Лириа пожелает оказать знаки нежного внимания
новому переводчику, обладателю обольстительных черных очей, то Каскос должен будет
безропотно смириться с этим и терпеливо ждать, когда де Лириа вновь обратит на него
свой благосклонный взор. Если обратит, конечно. Не исключено, что дон Хорхе
настолько понравится герцогу, что...
В это мгновение посланник спохватился, что несколько отвлекся.
- Это очень печально, ваше сиятельство, - вскинул он на князя глаза, еще затуманенные
воспоминаниями о красавце-переводчике. - Боюсь, мы лишились многих ценных
документов.
"Неужто замещения убытка потребует?" - рвалось сердце Долгорукого, но следующие
слова испанца мигом его утешили. Де Лириа вдруг произнес:
- Нам следует благодарить Господа Бога, Отца Небесного нашего, и его святых даже за
самую малую малость. Трудно ожидать, чтобы в той переделке, в какой оказался дон
Хорхе, обошлось бы без ущерба. Очевидно, разбойники по неразумию своему уничтожили
бумаги. Я затребую из Мадрида копии всех документов, ну а сам пояс... что ж, придется
списать его в разряд неизбежных издержек!
Де Лириа красиво развел в стороны свои изящные, унизанные перстнями ладони, как
бы смиряясь с волею судьбы, и начал прощаться с Долгорукими.
"Почему он не спросил о флаконе? - мучилась мыслью Екатерина, рассеянно
подсовывая руку к губам галантного испанца и чуть ли не впервые забыв огорчиться
оттого, что такой великолепный, такой благородный и остроумный кавалер не обращает
на нее совершенно никакого внимания. - Не счел нужным? Значит, эта жидкость не
представляет никакой ценности? В самом деле, духи или нюхательные соли? Нет, духи, да
хорошие, ценятся на вес золота, ими не пробросаешься. Флакон и сам по себе - ценность
немалая, а де Лириа, который, по его одежде видно, обожает всяческие изысканные
безделушки и благоухает, как майская роза, все же смолчал о нем... Или, быть может, он
принадлежал лично дону Хорхе, и тот предпочел не ставить герцога в известность, что
вместе с дипломатическими документами вез какой-то посторонний груз? Оч-чень мило!
Они тут устраивают какие-то интриги, тайны разводят, а я голову ломай!"
Екатерина была вне себя от любопытства. Нет, ну угораздило же разбойников
пристрелить тогда Мавруху! Ей богу, хоть бери да сама пробуй на вкус эту чертову
жидкость!
Хотя... зачем сама? Она перевела взгляд на Стельку, который, подобострастно
изгибаясь, следовал за князем Алексеем Григорьевичем, провожавшим высокого (на
самом деле де Лириа едва доставал ему до плеча) гостя. Что на Маврухе свет клином
сошелся? Стелька вполне сгодится для испытания неведомой жидкости. Даже если
помрет - Екатерина мысленно перекрестилась, - даже если и помрет, туда ему и дорога.
Подумаешь, беда, если отец лишится своих глаз, ушей да и правой руки в придачу, как он в
минуты благого расположения называл шпиона, лизоблюда, ябедника, клеветника
Стельку, ненавидимого всей дворней и даже княжичами. Сколько народу вздохнет
свободно, если он и помрет! Только надо придумать похитрее, как бы подсунуть снадобье
этому пакостному человечку.
На выдумки Екатерина была торовата - совершенно как ее отец. Улучив минуту, когда
Стелька зачем-то сунулся в дом, она величаво поблагодарила его за успешное исполнение
отцова поручения и поднесла стопку отличной кардамонной водки. Нечего скрывать -
ручонки у княжны изрядно тряслись, когда отцовский любимец опрокидывал содержимое
в свою луженую глотку. А ну как грянется сейчас замертво?.. Ну ничего, в самом крайнем
случае можно будет сказать, что водка пошла не в то горло, он и захлебнулся.
Однако Стелька утерся рукавом, истово приложился к ручке княжны (ошеломленная
Екатерина даже не заметила, как он завладел этой самой ручкой) и побежал дальше по
каким-то своим шпионским делам.
Екатерина озадаченно смотрела ему вслед. Это же надо! Ну просто как с гуся вода! Или
налила маловато? Но ведь и стопка была невелика, Екатерина выцедила всего лишь одну
каплю неведомой жидкости. Она боялась, что Стелька почувствует какой-то привкус, а
сейчас мучилась, что кардамон мог ослабить свойства зелья. Да и сама водка тоже. Вдруг
жидкость надо было растворять в воде? Или вовсе не растворять?
Ой, ну что же теперь делать? Оставалось только ждать.
Она ждала весь день, исподволь улучая мгновения, чтобы поискать Стельку и
понаблюдать за ним, однако не везло до ужаса: ненавистный человечишка куда-то
запропастился, должно быть, по отцовскому поручению. Впрочем, вскоре выяснилось, что
это не так. Князь несколько раз призывал его к себе, чтобы узнать о судьбе неотложного
поручения: разобраться по счетам зарвавшегося немца-зеркальщика, - однако посланные
слуги возвращались ни с чем.
Екатерина чуть вскрикнула, услышав это: неужели подействовало снадобье из розового
флакона? Неужели Стелька где-нибудь валяется бездыханный?
И она сама едва не задохнулась, услыхав:
- Нашли его, ваше сиятельство! Ведут!
"Ведут? Он что, обезножел?!"
Нет, Стелька передвигался на своих ногах, однако, чудилось, без посторонней помощи
не мог понять, что с ними делать. И ежели бы двое лакеев не поддерживали его под руки
и не направляли, он, вполне возможно, даже не нашел бы дороги в кабинет князя. Глаза
его были широко открыты, однако он имел вид сноброда, ночехода, лунатика.
Завороженная этим зрелищем, Екатерина незаметно пристроилась за спинами лакеев,
прошмыгнула в отцовский кабинет и стала за темно-зеленой триповой занавесью, какими
на манер убранства иностранных посольств теперь были украшены все комнаты
московского дома Долгоруких. Очень удобная штука - эти занавеси! Екатерину не видел
никто, а она видела всех, и прежде всего - Стельку, который стоял перед князем, свесив
руки, чуть покачиваясь и безвольно клоня голову то к одному плечу, то к другому.
Сначала Екатерина от волнения никак не могла взять в толк, о чем идет разговор,
понимала лишь, что отец здорово сердит на Стельку, чихвостит его почем зря, а тот даже
и не пытается оправдаться: качается, что былина на ветру, да молчит пень пнем.
В конце концов терпение Алексея Григорьевича лопнуло.
- Да что с тобой?! - воскликнул он в сердцах. - Совсем голову потерял? И правильно
сделал! Да такую голову не то что потерять - ее не грех и об стенку рассадить!
Екатерина не могла видеть лица Стельки, ибо тот стоял к ней спиной, однако слышала
его голос- такой безжизненно-покорный, словно говорил не человек, а кукла-петрушка
голосом чревовещателя:
- Как вам будет угодно, князь-батюшка! Воля ваша! Вслед за этим Стелька повел
головой, словно озирая кабинет, а потом с коротким рыком нагнулся, склонил шею - и
кинулся к противоположной стене с таким напором, что непременно размозжил бы себе:
голову, когда бы младший лакей Фролушка не оказался проворнее, не выставил ногу и
этой умелой подножкою не свалил Стельку на пол.
Ему помогли подняться и какое-то время еще держали, заломив руки за спину, словно
боялись, что опять кинется биться лбом о стену. В эту минуту Екатерина увидела лицо
Стельки и поразилась выражен
...Закладка в соц.сетях
