Жанр: Любовные романы
Государева охота
...ако известно ведь, что не бывает заборов без проломов,
так что сбежала не только Мавруха...
Август 1727 года
...Его вели с завязанными глазами, поддерживая под руки, чтобы не спотыкался: ведь
оступиться на пути к истине - значит не обрести ее. Алекс услышал, как его спутник
трижды стукнул в дверь. В ответ прозвучали три глухих удара молотом по столу. И
раздался голос, в котором он узнал голос Джеймса:
- Кто там?
Алекс, не мешкая ни мгновения, ответил, как учили:
- Человек, который желает иметь и просит участия в благах этой достопочтенной
ложи, посвященной святому Иоанну, как это сделали до меня многие братья и товарищи.
Двери распахнулись. Алекса вновь взяли под руки и трижды провели вокруг комнаты.
Рядом поднялся шум и стук, и потом голос мастера:
- Подтверди свое желание сделаться вольным каменщиком.
- Подтверждаю, - ответил Алекс, чувствуя, что нетерпение переполняет его. Он был
предупрежден, что, пока повязка не сорвана с глаз, еще есть время отступить, отказаться
от вступления в орден и удалиться, не изведав тайны его символов, которые навеки
обрекут его на повиновение уставам масонов. И сейчас он не знал, что крепче удерживает
его на месте: искреннее желание довести ритуал до конца, обрести истину - или
безошибочное чутье того, что Джеймс все равно не позволит ему уйти далеко... -
Подтверждаю!
- Покажите ему свет! - приказал мастер, и с глаз Алекса сдернули повязку.
Он не зажмурился - только сильно прищурился после полумрака, глядя на братьев,
которые окружили его с обнаженными мечами, направив острия в его грудь. Лица их
были серьезны и отчужденны настолько, что Алекс с трудом узнал Джеймса.
Ему дали время оглядеться. На полу ложи был нарисован мелом символический чертеж
основания Соломонова храма. Три горящих свечи стояли в центре чертежа, образуя
треугольник. Алекс понял, что именно вокруг этого чертежа его и обводили трижды,
поставив так, что он находился теперь на нижнем конце его.
Мастер стоял на востоке - на груди у него висел наугольник, на столе лежала Библия,
открытая на Евангелии от Иоанна.
Алекса подвели в три шага, заставляя ступать то налево, то направо, к скамейке,
стоящей перед чертежом. На скамейке лежали линейка и циркуль. Джеймс выступил
вперед и с этим же незнакомым, торжественным выражением лица произнес:
- Товарищ, ты вступаешь теперь в почтенное общество, которое серьезнее и важнее,
чем ты думаешь. Оно не допускает ничего противного закону, религии и нравственности;
оно не допускает также ничего противного обязанностям подданного. Достопочтенный
мастер объяснит вам все остальное.
Алексу велели стать правым; обнаженным, коленом на скамью, и великий мастер
спросил, обещает ли он никому и никоим о6разом не выдавать масонской тайны.
Алекс дал обещание.
Ему расстегнули рубашку и к обнаженной левой груди приставили острие циркуля,
который он сам держал в левой руке. Правую руку он положил на Евангелие, развернутое
на чтении от Иоанна, потом - на обнаженный меч и при этом произнес за мастером
присягу, предавая в случае измены свою душу вечному проклятию, а свое тело - смерти от
суда братьев:
- Клянусь во имя Верховного Строителя всех миров никому и никогда не открывать без
приказания от ордена тайны знаков, прикосновений, слов доктрины и обычаев масонства
и хранить о них вечное молчание. Обещаю и клянусь ни в чем не изменять ему ни пером,
ни знаком, ни словом, ни телодвижением, а также никому не передавать о нем - ни
писать, ни печатать, ни вырезывать, ни рисовать, ни красить или гравировать, не подавать
повода к тому, чтобы это случилось ни на какой вещи под небесами, подвижной или
неподвижной, на которой тайна могла бы быть прочитана и понята, и никогда не
разглашать того, что мне теперь уже известно и что может быть вверено впоследствии.
Все это я обещаю без всякого колебания, внутреннего умолчания или какой-нибудь
увертки. Если я не сдержу этой клятвы, то обязуюсь подвергнуться следующему
наказанию: да сожгут и испепелят мне уста раскаленным железом, да отсекут мне руку,
да вырвут у меня изо рта язык с корнем и зароют в морском песке при низкой воде, за
кабельтов расстояния от берега, где прилив и отлив проходят дважды за двадцать четыре
часа. Да перережут мне горло, да будет повешен мой труп посреди ложи при посвящении
нового брата как предмет проклятия и ужаса, да сожгут его потом и да рассеют пепел по
воздуху, чтобы на земле не осталось ни следа, ни памяти изменника.
- Почему вы сделались масоном? - спросил мастер, лицо его по-прежнему было
суровым, как если бы даже страшной клятвы, произнесенной Алексом, было недостаточно
для полного к нему доверия.
- Для тайны, - ответил он, - и чтобы из мрака тотчас перейти в свет.
- Есть ли у масонов тайны?
- Есть много и высокой цены.
- Где сохраняют они их?
- В своих сердцах.
- Кому они доверяют их?
- Никому, кроме братьев и товарищей.
- Как открывают они их?
- Посредством знаков, примет и особенных слов. После этого к Алексу приблизился
Джеймс и научил его ученическому знаку, прикосновению и слову, по которым товарищи
узнают друг друга.
Прикосновение, которым братья ученической степени узнают друг друга, состоит в
том, что надо ногтем большого пальца правой руки прижаться к первому суставу правой
руки брата. Слово есть "Иакин", произносимое братьями раздельно и по очереди: первый
говорит "Иа", второй - "кин", первый "Иакин". Алексу сказали еще одно слово: "Боаз".
"Иакин" и "Боаз" были названия двух столбов в Соломоновом храме.
Теперь церемония приема была закончена. Алекс стал братом. Он приобрел первую
степень масона и диплом своего причисления к ордену. Теперь он мог не только
усваивать царственную науку вольных каменщиков и готовиться к прохождению других,
более высоких степеней, но и трудиться во славу ордена. Теперь он был духовно укреплен
и мог выстоять против врага, не осененного сиянием пламенеющей пятиконечной звезды,
которая освещала собою путь каждого масона.
Август 1729 года
Екатерина бежала через лес знакомой, еле заметной тропкой, поднимая непомерно
длинный подол своей синей амазонки и досадуя, что не успела переодеться. Но появилась
эта новая забавная родственница, которая сперва показалась хорошеньким мальчиком, а
потом обернулась такой же хорошенькой девчонкой, - и стало не до переодеваний. Вот и
цепляйся теперь подолом за траву и кусты. Как бы не порвать дорогой бархат... Екатерина
обеспокоенно оглядела длинный хвост амазонки, перекинутый через руку, но тут впереди
раздвинулись кусты и на тропку выступил молодой человек в сером шелковом камзоле, с
перекинутым через руку серым плащом. При виде его Екатерина вскрикнула от счастья - и
ринулась в его объятия, мгновенно позабыв и о бархате, и обо всем на свете.
Мужчина был невысокого роста, не выше Екатерины, и производил впечатление
хрупкости, особого изящества, но это нравилось ей, несмотря на то, что и отец, и братья
ее отличались почти богатырской статью. Ей нравились тонкие черты его красивого лица,
ясные глаза цвета густого меда, нравились чуть рыжеватые, мягко вьющиеся волосы,
пышные, столь тщательно ухоженные, что смотрелись краше любых, самых дорогих
париков. Ей нравились его белые руки с нежной, будто у женщины, кожей. Он и не
скрывал, что ложится спать только в перчатках, сначала обильно смазав руки самым
жирным кремом, который делал сам, по своему собственному рецепту, да и Екатерине
подарил несколько склянок с собственноручно изготовленными притираниями, которыми
она пользовалась каждый вечер с особенным, чувственным наслаждением. Покрывая
душистым кремом лицо, она воображала, что губы этого человека касаются ее щек и лба.
Намазывая руки, представляла, как он целует ей каждый пальчик в отдельности. А когда
осторожно втирала крем в шею и грудь, кровь жарко билась во всем ее теле, и самые
смелые, самые горячечные мечтания бродили в ее голове, словно молодое вино в мехах.
Высокомерная княжна Екатерина Долгорукая без памяти любила этого человека.
Звали его Альфред Миллесимо, и он был шурином австрийского посланника в
Петербурге графа Братислава, исполняя при своем родственнике должность атташе.
Екатерина познакомилась с ним на приеме у саксонского министра Лефорта.
Представила их друг другу жена английского посланника леди Рондо, когда все
собравшиеся были самозабвенно увлечены игрой в карты, для которой, собственно, и
собирались у Лефорта - человека не очень приятного в общении, зато азартного
картежника. Добродушной сплетнице леди Рондо сделалось жаль двух молодых людей,
которые не разделяли общей страсти к игре, вот она и познакомила княжну Екатерину с
молодым графом, не подозревая, что положила начало совсем другой страсти... Они
полюбили друг друга с первого взгляда, и совсем скоро Миллесимо уже сделался своим
человеком в доме Долгоруких. Еще через некоторое время молодые люди были объявлены
женихом и невестой. Князь Алексей Григорьевич казался очень доволен партией,
которую сделает дочь: ведь семейство Миллесимо, поселившееся в Богемии в конце
пятнадцатого столетия, было ветвью старинного итальянского рода Каретто, состояло в
родстве с маркизами Савоны и другими влиятельными, старинными фамилиями. Князь
Иван Долгорукий, благоволивший к Братиславу оттого, что к нему благоволил молодой
император, также покровительствовавший обручению Екатерины. Ее сестра Елена, и
вполовину не такая красивая, как остальные молодые Долгорукие, злословила, будто
Екатерина и черту руку отдаст, только бы этот черт был иноземного подданства и смог
увезти княжну из России, которой та не любила. Это правда: Екатерина больше всего на
свете желала бы жить за границей, однако никакого расчета в ее любви к графу не было.
Беда лишь в том, что расчетами была переполнена голова ее отца.
Алексей Григорьевич сделал слишком большую ставку на дружбу сына с молодым
императором. Он не учел, князь Иван искренне привяжется к заброшенному мальчишке и
будет видеть в нем скорее младшего брата, чем властелина. Когда речь зашла о том, кто
займет ближайшее место при государе, кто будет пользоваться его наибольшим
расположением, Долгорукие или Меньшиков, князь Иван делал все, чтобы сверзить
"Голиафа" и "Левиафана" (так называли Алексашку все, от знаменитого проповедника
Феофана Прокоповича до великой княжны Натальи Алексеевны) с непомерных высот, на
которые тот забрался. И вот Меньшиков сгинул в сибирских заснеженных далях,
Долгорукие приблизились к подножию трона так близко, как только могли. Но лишь
теперь князь Иван понял: его отец, его дядья, прожженные кознодеи, проныры,
каверзники, пролазы, пройдохи, а выражаясь по-европейски - интриганы, его брат Сергей,
который спал и видел, как бы заместить фаворита собою, - все они радели вовсе не о том,
чтобы избавить мальчика-царя от развращающего, погубительного влияния Алексашки,
подгребшего под себя всю государственную власть, а чтобы подчинить Петра
собственному влиянию!
Но было ли оно менее развращающим и погубительным, чем Алексашкино? Ведь и
Долгорукими владела та же оголтелая жажда власти! Осмыслив это, князь Иван отдалился
от отца и прочей семьи. Чувство, которое юный государь теперь вызывал у Ивана
Алексеевича, можно назвать одним словом: жалость. Ведь мальчишку брали на живца,
словно глупого голавля, потворствуя самым его низменным прихотям, разжигая самые
примитивные страсти и сознательно отвлекая от дел государства. Это возмущало
молодого Долгорукого. Однако он был слишком избалован и непоследователен, чтобы
всерьез противостоять своей семье, и только и мог, что просто портил кровь отцу,
беспрестанно споря с ним на словах, но подчиняясь в делах.
Впрочем., Алексей Григорьевич не желал рисковать и ждать, когда сын соберется с
силами и всерьез пойдет наперекор родительской воле. Он решил пустить в ход "запасные
полки" лице собственных дочерей. Елена была очень честолюбива и крепка нравом - под
стать отцу, она отлично знала, чего хочет, из нее получилась бы отличная государыня...
однако эта дочь Алексея Григорьевича уродилась недостаточно красивой, чтобы
прельстить Петра. Проще сказать, она была откровенная дурнушка, особенно по
сравнению с Екатериной. Да, из этой получилась бы великолепная царица, когда бы
глупая девчонка не влюбилась по уши в какого-то смазливенького австрияка! Что до
крайности бесило Алексея Григорьевича. Он начал препятствовать отношениям
Екатерины и Миллесимо, пошел на открытую ссору с графом Братиславом и в конце
концов вынудил дочь вернуть Миллесимо и кольцо, и слово.
Екатерина послушалась. Однако сердца, отданного графу, она уже не могла вернуть,
оттого и улучала чуть ли не каждый день полчаса или даже час, чтобы к назначенному
времени выбраться через проломленный забор, убежать в лес и упасть в объятия своего
возлюбленного.
Между молодыми людьми было уже сказано так много, а времени у них было так мало,
что они не тратили его на пустые слова. Граф потянул Екатерину в заросли, мимо
привязанного к дереву коня. Они очутились на небольшой полянке. Когда ветки
сомкнулись за ними, Миллесимо проворно расстелил на траве плащ. Екатерина села,
расстегивая на груди платье. Откинулась на траву, отдавая себя губам и рукам графа, чуть
отвернув голову, чтобы яркое солнце не било в глаза. И слишком длинный подол
амазонки не стал помехой, потому что уже не первый раз влюбленные принадлежали друг
другу на этой поляне, где сминали траву и лесные цветы, срывая взамен цветы
наслаждения и страсти. Они стали любовниками чуть ли не в первый же день после того,
как поняли: их счастью угрожает опасность. Между ними было давно решено бежать
вместе, как только Миллесимо удастся уговорить своего родственника Братислава
устроить ему перевод в Вену. Они обвенчаются тайно, граф Вратислав поможет оформить
проездные документы.
Они не хотели думать о том, что расчетливый посланник не пожелает портить свою
карьеру в России, ссорясь с влиятельными Долгорукими. Они не хотели думать о том, что
родители Екатерины могут заподозрить неладное и применить к ней самые решительные
и крутые меры, вплоть до того, что и в монастырь запереть. Они не думали, что у этой
связи могут быть естественные последствия... Они вообще ни о чем не думали, кроме
страсти, сводившей их с ума, а оттого и встречались на этой поляне - ради нескольких
мгновений полного и безраздельного обладания друг другом.
Конь спокойно пощипывал траву. Поначалу его пугал и будоражил запах похоти, он
начинал рваться, ржать, мешал любовникам, но теперь привык и лишь изредка косился на
них, когда стоны и вскрики становились особенно громкими.
Однако был поблизости еще один наблюдатель, который жадно таращился на два
сплетенных тела. Она - да, она, потому что это была женщина - не пропустила ни одного
движения, ни одного поцелуя. И чем дольше смотрела, тем более возбуждалась сама - до
такой степени, что больше уже не могла стоять спокойно. Особенно сводило ее с ума
зрелище резко движущейся спины Миллесимо, его напряженных бедер, настолько туго
обтянутых шелком панталон, что тренированные мышцы умелого наездника и заядлого
танцора так и переливались, словно перетекали одна в другую. Ей никогда не
приходилось видеть мужчину в настолько плотно облегающих штанах. Шелк смотрелся,
словно вторая кожа, производя полное впечатление наготы. И наконец женщина не
выдержала: запрокинулась на траву, подняла юбку и принялась ласкать себя, подгоняемая
все убыстрявшимся дыханием любовников, которые приближались к сладостной развязке.
Она закрыла глаза, теребила свою плоть, рвала на себе одежду, представляя, что эти
сильные, узкие, напряженные бедра бьются меж ее колен... и достигла желаемого в тот
миг, когда Миллесимо с хриплым стоном извергся в лоно своей возлюбленной, которая
сжимала в кулачках вырванную, смятую траву, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать
от восторга.
А та, другая женщина не находила нужным сдержаться. Она испустила протяжный
вопль, похожий на рычанье удовлетворенной самки.
Испуганный конь громко заржал.
Миллесимо вскочил, рывком поднял с травы Екатерину и метнулся вместе с ней в
чащу, под прикрытие частокола деревьев. Однако бросилась наутек и женщина,
перепуганная звуком собственного голоса. Конь перестал бить копытами, успокоился и
снова потянулся к траве.
- Что это было? - в ужасе прошептала Екатерина, кое-как одергивая юбку. - Нас
увидели? Кто там? Там кто-то есть?
Миллесимо напряженно вглядывался в сплетенье ветвей. Что-то коричневое мелькало
там, и он не сразу понял, что это круп его собственного коня.
- Кажется, никого, - ответил он неуверенно. - Я помню, как заржал Байярд...
- Да, но кто-то кричал, кричал так ужасно! - пробормотала Екатерина, едва владея
дрожащими губами. - Это был какой-то нечеловеческий голос. Нас видели, я чувствую
это! Это шпионы отца, я знаю! Этот проклятущий Стелька... - Ее голос оборвался
испуганным рыданием. - Мы пропали!
- Если бы нас видели шпионы твоего отца, то вряд ли стали бы так дико вопить, -
рассудительно ответил молодой граф. - Сама посуди: им нужно было не спугнуть нас, а
выследить. Верно?
Екатерина слабо кивнула.
- Скорее всего, это какая-то крестьянка забрела в чащу за ягодой или грибами и
наткнулась на Байярда. Испугалась, может быть, даже приняла его за медведя или еще
какого-то ужасного зверя, вот и заорала, ну а он, конечно, тоже струхнул, заржал... Так
вполне могло быть, верно?
Екатерина опять кивнула, изо всех сил пытаясь уверить себя, что так, именно так все и
было, но никак не могла успокоиться. Сердце чуяло беду. Если их видели, если донесут
отцу... Ведь Миллесимо так и не удалось убедить графа Братислава о необходимости
скорейшего отъезда из России. И сколько еще придется убеждать - неведомо. А за это
время всякое может произойти. Если бы можно было прямо сейчас сесть впереди
Альфреда на его коня, как в тех французских книжках с картинками, которые граф ей
приносит и в которых храбрые рыцари запросто похищают своих возлюбленных в любое
удобное для них время! Но жизнь - это не книжка с картинками. В ней все сложнее, все
проще, все страшнее. Семья не потерпит бесчестия, они вынудят императора принять
такие жуткие меры после ее бегства... Да его и вынуждать не придется. Может быть,
Екатерина и не больно-то нравится ему, но сама мысль о том, что женщина, которой он
оказывал внимание, может предпочесть другого, заставит его потерять голову от ярости.
Хоть Петр и мальчишка еще, но Екатерина боится этого мальчишки, ибо знает, что в его
жилах течет кровь бешеного императора Петра Первого. Судьба его первой жены,
Евдокии Лопухиной, проведшей жизнь в самом суровом монастырском заточении только
за то, что Петр полюбил другую, судьба его неверной подруги Марии Гамильтон,
расставшейся с головой, потому что она осмелилась полюбить другого...
Надо как можно скорее вернуться домой, решила Екатерина, убедиться, что никто не
заметил ее отсутствия. Скажет, ей стало дурно по-женски, такое бывает после целого дня
бешеной скачки. Матушка поможет отовраться...
Миллесимо пытался удержать возлюбленную, но понял ее состояние и все, что мог, это
проводил на тропку, ведущую к усадьбе. Крепко обнял на прощание, чувствуя, как
напряжено ее тело. Впервые Екатерине хотелось, чтобы свиданье закончилось как можно
скорей, даже поцелуй казался слишком долгим, опасно долгим!
Кое-как высвободившись из рук графа, она побежала по тропке - и вдруг вскрикнула,
метнулась в сторону:
- Змея!
Змей, лягушек, ящериц она боялась еще сильнее, чем отца, чем даже императора.
Миллесимо схватил валявшуюся в траве коряжину, кинулся на помощь, но с
облегчением расхохотался:
- Да это просто какая-то тряпка!
Поднял ее - и нахмурился. Тряпка? Нет, это пояс со множеством карманов и пряжек.
Он сделан из очень тонкой и прочной кожи, а изнутри подшит мягкой тканью, чтобы не
натирал голое тело. Ведь такие пояса обычно прячут под одеждой. В них носят деньги,
драгоценности, секретные письма. Но все карманы этого пояса были пусты, содержимое
их исчезло бесследно. Нет, не все... один карман был застегнут, и в нем Миллесимо
обнаружил розовый яшмовый сосуд с золотой крышечкой. Сосудец был маленький и
плоский, выточенный в форме сердечка, а крышечка притерта настолько плотно, что, как
ни старался граф, не мог ее повернуть. А может быть, тут был какой-то секрет, кто знает.
Екатерина взяла из рук возлюбленного сосудец, восхищенная его красотой и тонкостью
работы. Даже на миг забыла об опасности. Поглядела на пояс - и вдруг смутное
воспоминание воскресло в голове. Как это кричал перепуганный Никодим Сажин,
обвиненный в краже золота у испанского курьера? "Не было у него мошны! Был токмо
пояс с карманчиками..."
Не тот ли самый пояс держит в руках Екатерина? Но коли так, кто обронил его?
Похищен в Лужках, а валяется здесь, близ усадьбы Долгоруких?
Она вспомнила, как волокли на конюшню преступного Никодима. А дочь его? Где
была в это время его омерзительная дочь? Бегала по лесу, где и потеряла пояс, который,
должно быть, украла у отца. А может, Никодим сам отдал его дочери, предварительно
опустошив карманы. Но не все... Понятно - не смог открыть сосуд. Что же там может
быть?..
- А, какая разница! Духи, нюхательные соли - что еще? Главное другое - кричала
жутким голосом в лесу, спугнула их с Альфредом именно эта девка, Мавруха, что ли.
Мало ли почему она орала, с убогих да скорбных разумом спрос невелик! Как говорится,
моча в голову вдарила. Слава Богу, бояться нечего!
Екатерина перевела дыхание, улыбнулась Миллесимо, который сразу засиял в ответной
улыбке, увидев, что его возлюбленная успокоилась.
- Я заберу этот пояс, - сказала она. - Думаю, этот испанский курьер узнает его.
- Какой испанский курьер? - изумился граф.
Только тут Екатерина вспомнила, что Миллесимо ничего не знает о случившемся.
Раньше ей было не до рассказов, слишком стремилась поскорее оказаться в его объятиях.
Но времени на долгие объяснения не было и теперь. Кое-как, перескакивая с пятого на
десятое, она рассказала об ограблении курьера, об убийствах, чинимых одним из
крепостных отца. Миллесимо остолбенел от изумления.
- Я немедленно извещу де Лириа! - возбужденно воскликнул он.
- С ума сошел! - всплеснула руками Екатерина. - Тогда все поймут, что это я тебе
рассказала, а значит, мы виделись. Молчи, погубишь и меня, и себя. Пускай отец сам
пошлет нарочного к испанцам...
Мысль об отце вновь наполнила ее сердце страхом. Кое-как поцеловав Миллесимо, она
побежала по тропе, раздраженно волоча за собой подол амазонки. Граф подождал, пока
стихнет шелест травы под ее проворными ногами, и, вскочив на коня, погнал верхом в
противоположную сторону.
Вечер опускался на лес. Стало тихо...
Ноябрь 1728 года
Из донесений герцога де Лириа архиепископу Амиде. Строго конфиденциально:
"Ваше преосвященство, сие письмо мое будет всецело посвящено тому же самому, о
чем я писал в письме прежнем. Великая княжна в отчаянном положении, теперь уже не
только упомянутая ранее Анна Крамер, но и осторожный Остерман, и даже лейб-доктор
Блументрост почти во всеуслышание признают, что дни ее сочтены. В связи с этим
невольно задумываешься о судьбе этого императорского дома. Смерть, угрожающая
великой княжне, заставляет меня трепетать за царя, который нимало не бережет себя,
подвергаясь суровости непогоды с невыразимой небрежностью. Случись, умри этот
монарх - здесь произойдет ужаснейшая революция; не берусь предвещать, что последует.
Скажу только, что Россия возвратится к своему прежнему состоянию, без надежды
подняться, по крайней мере, в наше время. Какова в таком случае будет судьба Венского
союза и государств, которых строят свою политику в расчете на союз с этой
непредсказуемой империей? Вы сами понимаете, ваше преосвященство, что интерес наш
состоит в том, чтобы его величество русский государь Петр Второй оставался у власти как
можно дольше. Не то дела наши здесь могут оказаться неожиданно плохи.
Постараемся предположить, как будут развиваться события, случись что, не дай Бог, с
его царским величеством. Ближайшей преемницей короны после царя будет принцесса
Елизавета, и от ее честолюбия можно бояться всего. В разговоре с фаворитом князем
Долгоруким как-то проскользнула мысль, что принцессу думают или выдать замуж, или
заключить в монастырь. Замуж она выходить отказывается, а в необходимости последней
меры убеждает ежедневно своим дурным поведением, и если впредь не будет вести себя
лучше, все же кончит тем, что ее запрут в монастырь.
На днях имея беседу с князем Василием Долгоруким, который припомнил, что схожая
ситуация была после смерти императора Петра Первого. Конечно, нынешний еще жив,
вполне здоров, однако меня, да и некоторых других людей не оставляет мысль, что время
его сочтено. Об том, почему возникают у меня такие убеждения, скажу несколько ниже, а
теперь продолжу описание разговора с Василием Долгоруким, который сказал, что о
принцессе Елизавете как возможной наследнице всерьез думать не стоит. Дочери царя
Ивана, старшего брата Петра Первого, каждая будет иметь свою партию. Не будет
недостатка и в третьей партии, с целью посадить на престол какого-нибудь русского и с
этим вместе возвратиться к древним нравам. Впрочем, во всяком случае нужно ждать
всеобщего переворота, кровавых беспорядков, умерщвления всех иностранцев и
возвращения этой монархии к тому положению, в котором она находилась до великого
Петра Первого. Шведский король воспользуется первым же случаем и в одну кампанию
возвратит от России все провинции, которые потерял его предшественник; поляки
постараются завоевать те провинции, на которые они заявляют притязания; персы не
замедлят отбросить русских от берегов Каспийского моря, а татары наводнят соседние
провинции. Тогда дружба России будет для нашей монархии совершенно бесполезна, а
новый царь будет в худшем положении, чем все его предшественники. Все эти решения
стоят, впрочем, в зависимости от жизни царя; но они так важны, что я счел долгом
высказать их вам для представления его величест
...Закладка в соц.сетях
