Жанр: Любовные романы
Государева охота
...и, рано
развратившегося юнца незамедлительно обратились именно к этому, более всего в жизни
интересующему его удовольствию. Теперь он смотрел на Дашу совсем иным взглядом -
раздевающим. Он уже мысленно обладал ею и от мыслей этих возбудился так, что даже
стоять сделалось неловко. Вот странно: ни прежняя невеста, Мария Меншикова, ни
Екатерина Алексеевна, с которой его ненавязчиво, но неуклонно сводит князь
Долгорукий (Петр был, может, и не больно умен, зато проницателен, особенно
относительно человеческого корыстолюбия), не заставляли его томиться неодолимым
плотским желанием. А тут - будто огнем обожгло!
Он неприметно усмехнулся. Еще не встретилось женщины, которая отказала бы
императору, пусть он и неуклюжий юнец. Зато - венценосный юнец! Эта скромница тоже
не откажет. Жаль, что нельзя получить ее прямо здесь.
Петр прикусил губу, пытаясь как-то успокоиться, в порыве желания забыв, что
женщины, которые "не отказывали ему", были просто девки, добрые ко всем, готовые за
подобающую плату отдаться любому и каждому, будь он государь или последний бродяга.
К дамам из общества он не решался подступиться, опасаясь отказа, да и не имея ни
навыка, ни охоты быть куртуазным кавалером, вот и таскался по сущим блядям, на
которых даже не давал труда оглянуться, удовлетворив свое скороспелое желание.
Даша была другая. И глаз от нее не отвести и смотреть невыносимо. А эти слезы,
которые вдруг повисли на ее ресницах и покатились по щекам, едва не заставили Петра
застонать от нового приступа похоти.
Слезы?.. Она плачет? Сквозь шум молодой, жаркой крови в ушах он услышал, как Даша
рассказывает о своих скитаниях.
...Больше недели провела она в пути, когда наконец приблизилась к Лужкам. И тут
Волчок, который неутомимо и упорно вел ее по проезжей дороге, метнулся в лес с таким
жалобным воем, что у Даши сердце оборвалось. Она всю дорогу ожидала чего-то
ужасного, а тут поняла, что ожидания сбылись.
Волчок привел ее на малую прогалину в сыром, чахлом перелеске, где царил вечный
полумрак. Было нечто кладбищенское, беспросветно унылое в этом месте, но оно не
напоминало о вечном покое - напротив, казалось зловещим. Даже запах стоял здесь
особенный - гнилостный, вызывающий тошноту.
Волчок улегся на каком-то холмике, сложенном из пластов дерна, и закрыл глаза. Даша
подошла ближе... и упала рядом с псом, когда поняла, что это за холмик. Нет, не зря
вспомнила она о кладбище! Вещее сердце подсказало: это могила, в которой нашли
последний приют ее отец с матерью. И она замерла рядом с Волчком, почти обеспамятев
от горя.
Даша не помнила, сколько времени пролежала так - не в силах ни размышлять, ни даже
плакать. В чувство ее привела вечерняя сырость и страх - страх, который вдруг вкрался в
душу, поселился там и завладел всеми ее помыслами. Вдобавок забеспокоился Волчок.
Вцепился зубами и тащил, тащил с могилы... Еле двигаясь - все тело застыло и
одеревенело, - чувствуя себя тоже мертвой, Даша отползла в чащу и замерла, вглядываясь
в сгустившийся вечерний полумрак.
Это были два человека в крестьянской одежде: высокий, могучий - и тщедушный,
низкорослый. Они вели в поводу коня, через круп которого был перекинут какой-то
мешок. В мешке отчетливо вырисовывались очертания человеческого тела... Его сняли с
коня и понесли к тому же холмику, на котором только что лежала Даша. Неизвестные
разворошили дерн, опустили свою ношу в глубь земную, снова заложили ее и еще
нарезали дерна. Холмик зримо вырос. Мужики - слова их были не слышны Даше, а лица
мало различимы - сдернули шапки, перекрестились - а потом вдруг расхохотались,
довольнехонько подталкивая друг друга, и после этого ушли, уводя за собой лошадь.
Еле живая от ужаса, Даша выбралась из своего укрытия. Волчок жался к ногам,
поджимал хвост. Пса обуял ужас... от злодейства, которое свершилось недавно, от
стойкого запаха смерти, который властвовал на поляне. Что же говорить о Даше?
Ей было страшно, невыразимо страшно! Но это был не тот темный, нерассуждающий
ужас, который охватывает людей на кладбищах. Ей было страшно от человеческой
лютости и кровожадности. И больше всего пугало предчувствие, что ужас, испытанный
здесь, - это лишь начало кошмаров, которые ей предстоят. Так и произошло, когда она
решила в одиночку выяснить, где и как были убиты ее родители, - и только чудом не
погибла сама.
Октябрь 1728 года
Из донесений герцога де Лириа архиепископу Амиде. Конфиденциально:
"Ваше преосвященство, вы, помнится, не поверили мне, когда я писал вам о здешних
холодах. А между тем я уже приготовил мой дом к зиме. Снега пока нет, но морозы
начались уже сильные, и дай Бог, чтобы король приказал мне выехать отсюда, прежде чем
окончится зима, ведь на санях ехать лучше, чем как-нибудь иначе.
Вы приказывали мне поддерживать известие о предполагаемом супружестве нашего
инфанта Дон Карлоса с великой княжной Натальей Алексеевной. Несмотря на то, что
кажется просто невероятным быть такими доверчивыми, как русские (а при всей своей
изощренной хитрости они верят в подобные сказки, словно дети), весь двор вполне
проглотил наживку. Я заметил, что обращение со мною великой княжны, и прежде весьма
обходительное, теперь можно назвать необычайно хорошим. Видно, что она бесконечно
желает этого фантастического брака. Я, в свою очередь, буду поступать по вашей
инструкции, с величайшим благоразумием, не навязываясь, не заходя далеко, не
отталкивая прежде времени, пака нам не удастся вполне соблюсти здесь все наши
интересы. Не буду говорить ни да, ни нет.
Великая княжна нездорова, редко выходит из комнаты, но ее гофмейстерина по имени
Анна Крамер, расположение которой мне удалось купить с помощью некоторых
подарков, передает, что все разговоры великой княжны вертятся на том, чтобы разузнать
об обычаях и климате Испании. И если кто скажет, что Испания ей не понравится (она не
хочет, чтобы об Испании говорили дурное, а только хорошее), она отвечает: все равно,
пусть только приедет инфант Дон Карлос, тогда увидим. И так как ей очень нравится
говорить о нашем дворе и вообще об Испании, то это и делают ее приближенные, желая
доставить ей удовольствие. Увлеченность великой княжны мифической идеей брака с
испанским принцем настолько сильна, что она даже поссорилась на этой почве с
камердинером императора и своим дальним родственником господином Лопухиным.
Причина этой ссоры достаточно любопытна, излагаю вам эту историю.
Надобно вам сказать, что подземные ковы англичан не имеют себе предела. Они
начали распространять весть, подобные которой фабрикуются редко! Барон Остерман
буквально на днях сообщил мне: ходят слухи, будто ему поручено начать со мной
переговоры относительно женитьбы царя на нашей инфанте, как будто ее брак с
португальским принцем не состоялся! Это известие пришло к нему от графа Мафея,
сардинского посла, и чрезвычайно встревожило французский двор. До тех пор пака
Остерман не начал во всеуслышание смеяться над этой глупостью, повторяя: "Дай Бог,
чтобы ее католическое величество родила дочь, чтобы отдать ее нашему императору!",
подобные разговоры ходили и по хитрому и лукавому Кремлю. Некоторые, в числе их был
и господин Лопухин, восприняли их всерьез. На беду, случилось так, что он оказался в
покоях великой княжны, когда та вновь начала рассуждать о своих матримониальных
планах. И господин Лопухин имел неосторожность сказать, что состояться может только
лишь один союз с испанским двором: либо брак императора с инфантой, либо - великой
княжны с Дон Карлосом, однако, поскольку брат обладает в этом случае преимуществами
над сестрой как мужчина, к тому же речь идет о союзе государственном, то явно
предпочтение будет отдано браку русского царя с испанской принцессой, а вовсе не
замужеству великой княжны. Сам я при сем выпаде не присутствовал, однако Анна
Крамер рассказывала, что голос государева камердинера звучал чуть ли не вызывающе.
Через несколько дней с моей помощью все разъяснилось, однако великая княжна
затаила злобу против господина Лопухина и, по слухам, намерена довести случившееся до
сведения своего брата-императора и просить взять себе другого камердинера, отказав
этому от должности. Она очень обижена и положим себе непременно отомстить
Лопухину. Вот каким невероятным спросом пользуются при русском дворе испанские
принцы и принцессы!
Теперь великая княжна возобновила свой интерес к матримониальным намерениям
Дон Карлоса и, по рассказам Анны Крамер, начала интересоваться тонкостями
проведения некоторых католических служб, в частности мессы. Помнится, от кого-то я
слышал, что один из предполагаемых браков великой княжны (мне проще называть ее
принцессой) Елизаветы кончился ничем именно из-за необходимого условия перемены
религии. Елизавета воспротивилась категорически. Однако, по всему видно, великая
княжна Наталья Алексеевна ничуть не собирается быть столь категоричной. С ней вполне
можно было бы договориться...
Это особенно обнадеживает в связи с поистине трагической новостью. Восемнадцать
человек в Смоленске, на польской границе, сделались католиками. Об атом узнали в
Москве? их тотчас же схватили и силой заставили обратиться к русской религии. Один из
них был тверже других в католической вере; ему хотели отрубить голову, но наконец и его
усмирили, подобно другим. Всех их сослали в Сибирь, где они останутся, пока не
раскаются в своем отступничестве от русской религии и не возненавидят религию
католическую.
Новость сию преподнес мне известный вам Хакоб Кейт , присовокупив, что
насаждение католичества и даже унии в России может встретить на своем пути столько
препятствий, что о них и помыслить-то страшно, не то что пытаться преодолевать. Он
также говорил, что учитывая пролютеранскую устремленность Феофана Прокоповича,
гораздо реальнее видеть Россию в будущем страной протестантской.
Его рассуждения меня удручили до крайности, однако лишний раз привели к выводу,
что миссионеров наших в России необходимо будет готовить с особенной тщательностью.
Мы привыкли рассуждать о том, что трудно перечислить и представить себе все те ужасы,
каким подвергается всякий миссионер, вступающий в борьбу с людьми и природой, чтобы
проповедовать язычникам Евангелие, а того пуще - слово Игнатия Лойолы . Нет, мы
никогда не отступали ни перед какими ужасами и угрозами. Точно так же, как храбрая
армия выдвигает новые войска на место павших, так и иезуиты идут вперед под знаменем
креста с изумительной храбростью и героизмом. Однако нельзя забывать, что никакие,
язычники не могут сравниться, по окаменелости души и сознания с православными
христианами, исповедующими греческую веру, и нам не следует забывать об этом..."
"Ваше преосвященство, за неимением курьера задержался с отправкою сего письма,
однако оно и к лучшему, поскольку возникли другие новости.
Суть их в том, что великая княжна внезапно и очень опасно занемогла. Остерман, к
которому она всегда питала великое доверие, весьма встревожен. У меня создается
впечатление, будто он скрывает истинное положение вещей: уверяет, что недомогание
связано с обычным ухудшением грудной болезни Натальи Алексеевны, однако при этом
намерен послать курьера к его величеству, который находится, по своему обыкновению,
на псовой охоте. К сожалению, мне никак не удается встретиться с Анной Крамер, ибо
общение великой княжны с посетителями прекращено, ее гофмейстерина находится при
ней безотлучно, однако, судя по оживлению Блументроста, лейб-медика здешнего двора,
положение этой молодой девушки и впрямь опасно. С другой стороны, Блументрост не
кажется мне достаточным знатоком своего дела. Например, он и слыхом не слыхал, что в
Испании, например, при лечении грудных болезней с успехом применяют женское
молоко. А ведь от его усилий зависит жизнь сестры императора!
Умоляю вас помолиться за ее жизнь. Уверяю вас, ваше преосвященство, - это будет
незаменимая потеря для России, несмотря на то, что речь идет всего лишь о женщине. Ее
ум, рассудительность, благородство, наконец, все качества души выше всякой похвалы.
Иностранцы теряют в ней покровительницу.
Между прочим, ваше преосвященство, скоро исполнится год, как я при этом дворе, и
поверьте, этот год стоит двух, проведенных в ином месте. Дай Бог, чтобы не прожить
здесь еще года. Зима, кажется, еще и не думает подступать: вместо снега и мороза по
утрам теперь непролазная грязь".
Август 1729 года
Дашу все слушали как завороженные, однако пуще остальных был поражен ее
рассказом молодой император. Он весь обратился в слух, он не сводил глаз с девушки,
которая с первого взгляда очаровала его красотой, а теперь явила такую силу духа, какую
не часто и в мужчине встретишь.
С самых первых дней рождения надышавшийся воздухом придворной жизни,
пропитанной ложью, хитросплетениями, злыми кознями и коварством, он мало что знал о
чистых помыслах, самоотверженности и добросердечии. Воинская храбрость - да, это
поражало его воображение. Однако она была всегда связана с жестокостью - таковы уж
законы войны! А милосердие и другие добродетели человеческие оставались
принадлежностью житий святых и отвлеченных нравоучений. Ни разу в жизни ему не
приходилось стать свидетелем поступка, не имеющего под собой никакой корысти,
видеть жажду мести не за личную обиду, а во имя справедливости, Петру часто говорили -
и Остерман, и старший Долгорукий, и князь Иван, и очаровательная тетушка Елизавета, и
испанский посланник де Лириа, который очень нравился молодому царю, и еще раньше
Александр Данилович Меньшиков, - да и вообще, чудилось, со всех сторон твердили ему:
цель оправдывает любые средства. Но беда состояла в том, что никакой цели Петр перед
собой не видел! Слова о величии государства оставались для него лишь призраком, а
средства для достижения этого величия были ему подсказаны другими, часто
недобросовестными, пекущимися лишь о личной выгоде людьми. И почему-то именно
сейчас - как ударило! - он впервые осознал, что живет чужим умом, чужими страстями,
чужой враждой и дружбой, что все это ничуть не волнует его, что жизнь его, в сущности,
пуста, хотя заполнена развлечениями с утра до вечера, а часто им посвящена и ночь.
Он помрачнел, задумался, на миг ощутил сосущую тоску... но сладким ядом власти уже
слишком давно была отравлена его кровь, и эту застарелую отраву не взять было новым,
еще толком не осознанным, легким чувством восхищения перед незнакомой девушкой.
Более того! Малейшее сомнение в себе раздражало мальчика, привыкшего кругом срывать
цветы восхищения... пусть даже фальшивые. Ему захотелось хоть как-то, хоть мысленно,
восторжествовать над девушкой, которая заставила его почувствовать себя несчастным.
Он снова вообразил ее в своих объятиях, представил ее покорность, ждущий трепет, страх
перед ним... перед мужчиной и властелином. И кивнул, довольный, ибо уже решил, что
надо делать, - сам решил.
- Ваше сиятельство, Алексей Григорьевич, - произнес Петр с той рассудительной
важностью, которая порою являлась вдруг в его повадках и представляла собой полную
противоположность неровной манере поведения и неопределенному, полудетскому лицу,
- в самом деле, пора уж милосердно вспомнить о раненом. Немедленно известите герцога
де Лириа, чтобы позаботился о своем человеке и забрал его. Вашу же осиротевшую
родственницу, думаю, пригреют в вашем доме. Княгиня Прасковья Юрьевна известна
своей добротой... Буду счастлив видеть Дарью Васильевну всякий раз, когда Бог приведет
побывать у вас в гостях.
Петр неприметно кивнул сам себе, чрезвычайно довольный, как складно, совершенно
по-взрослому высказался. Он заметил озадаченное выражение, промелькнувшее на лице
Алексея Григорьевича. Ничего, пусть только старый лис сделает вид, что не понял
намека: император желает новых встреч с этой девушкой! И нечего подсовывать ему
надменную княжну Екатерину - если уж государь сам не может выбрать себе даму сердца,
тогда какой он вообще государь?!
- А теперь, - молвил веско молодой царь, - мне бы хотелось знать, какое наказание
настигнет вашего смерда, не только пролившего кровь невинных моих подданных, но и
опозорившего меня в глазах моего брата, испанского короля? Этак скоро слух по Европе
пойдет, будто Россия воротилась к допотопным временам, здесь воцарились дичь и глушь,
коли в десятке верст от Москвы честных людей грабят и убивают. Но прежде чем вы
покараете негодяя, соизвольте выпытать у него, куда он запрятал деньги. Восемь тысяч
золотых монет - огромная сумма! Коли пропала она в принадлежащем вам селении, стало
быть, вам и возмещать ущерб испанцам. Не найдете у грабителей - придется отдавать
свои. Дело чести, как любят говорить европейцы. Так что лучше бы найти...
- Найду! - веско уронил Алексей Григорьевич, переводя мрачный взор на трясущихся от
страха Сажиных, которые были окружены долгоруковскими челядниками и лишены
возможности втихаря сбежать. - Душу выну, а найду!
- Не было! Не было у него никаких золотых монет! - вскричал Никодим Сажин, доселе
молчавший так окаменело, словно бы навеки лишился дара речи. Но, выходит, не навеки.
У него еще хватило сил в смертном ужасе прокричать: - Не было мошны! Был токмо пояс
с карманчиками...
- Да ты еще и лгать! - вскричал Алексей Григорьевич, донельзя разъяренный угрозой
царя: возмещать пропавшее испанцам. Если бы можно было разорвать сейчас Никодима
Сажина на восемь тысяч кусочков, чтобы каждый обратился в золотую монетку, князь
сделал бы это собственноручно и незамедлительно. Мысли его с тоской обратились к
давним, баснословным временам, когда некоторые деревеньки жили, жили-таки разбоем
и грабежом проезжавших, но после того ни о чем не было ни слуху ни духу. Умели люди
заметать сор под порог, ничего не скажешь! А главное, что делали, - щедро платили
своему барину. Столь щедро, что ему был прямой интерес горой стоять за таких
верноподданных разбойничков. А вот ему, к примеру, князю Долгорукому, зачем, ради
чего защищать поганого Никаху Сажина? Мало что опозорил перед вальяжным,
обходительным, приятным в обращении и, безусловно, полезным испанским посланником
герцогом де Лириа, так еще и деньги зажал. Восемь тысяч золотых, какая несусветная
сумма! И все этому смерду? Вот она, жадность непомерная, а за такую жадность Господь
наказывает - пусть и не сам, но руками других.
- На конюшню его, - небрежно бросил Алексей Григорьевич. - Хоть семь шкур с него
спустите, а где деньги схоронил, дознайтесь.
В орущего Никаху вцепились, поволокли. Волчок вскочил и проводил его взглядом с
совершенно человеческим выражением удовлетворения. Потом перевел взгляд своих
темных, с желтыми пятнышками глаз на императора - и вдруг, осев на задние лапы, завыл,
вскинув морду вверх.
Петр даже качнулся. "Ишь, воет, словно по покойнику!" И вдруг вспомнил, что собак с
такими вот пятнышками над зрачками зовут двуглазками и наделяют их пророческой,
вещей силою. "Что сулит? Смерть близкую? Кому? На меня глядит и воет - значит, мне?!"
Он знал: смерть всегда за плечами - стоит за нами. От нее не спасешься, будь ты хоть
пуп земли. Матушка, рожая его, умерла, Петр и не видел ее ни разу. Отец-царевич умер...
ну, был убит, но все равно, смерть его настигла - посредством чужой руки, а настигла.
Сестра любимая, Наталья, без которой юный государь не мыслил себе жизни... Умер даже
дедушка, император Петр, которого не называют иначе, как Великим, хотя внук скорее
называл бы его Страшным, Ужасным, Чудовищным... Ненавистным. Никто не спасся от
смерти! И он... он тоже умрет? Когда? Скоро? Собака воет на того, кому в могилу лечь
предстоит!
Все заметили, как побледнел государь. Впрочем, каждому сделалось не по себе от
этого жуткого воя.
Алексей Григорьевич занес ногу - пнуть Волчка, да покрепче, князь Иван схватился за
плеть. Даша, ахнув, загородила собой пса, умоляюще уставилась на государя.
- Не троньте, - хрипло вымолвил тот, хотя желал отдать прямо противоположное
приказание. - Чего с животины неразумной возьмешь? Только с глаз моих ее подальше
отправьте.
- Я... я тотчас уеду, - пробормотала Даша. - И Волчка увезу. Мне надобно позаботиться
о погребении родителей. И брату там без меня тяжело, в Воронихине. Дядюшка, ежели вы
будете настолько добры, чтобы дать мне коня... окажите милость!
Алексей Григорьевич неприметно от государя сделал племяннице страшные глаза. Во
дура деревенская! Только что девице было недвусмысленно сказано: император желает
видеть ее как можно чаще - так нет же! Уедет она! Да о каком отъезде может идти речь?
Да какие тут могут быть родители?
- Письмо напиши брату, - непререкаемым тоном велел он. - А неграмотна - писцу
моему надиктуй. Все толком обскажи. Брат все и уладит. Сей же час отправлю нарочного
в Воронихино, он твою собачину и увезет. Не волнуйся, ни шерстинки с его шкуры не
упадет.
Даша порывисто обняла Волчка, припала к нему лицом. Сердце разрывалось от тоски,
вещало недоброе, томилось болью. Однако и для нее воля государева - как и для многих
поколений ее предков! - была законом непререкаемым. Хоть сердце вырви, а царю
покорись! Поэтому, когда Даша поднялась с колен, лицо ее было хоть и мрачным, но
спокойным. Покорилась и она.
Петр Алексеевич с изумлением наблюдал, как подчинился подошедшему псарю только
что свирепый, неуемный Волчок, дал себя увести, не кидался, не лаял. Как будто понял
необходимость прощания с хозяйкой. Что она там ему нашептала, эта загадочная девица?!
Говорит, сны вещие ей снятся. Вон со зверями по-ихнему беседует. Может, ведьма?
Отчего так волнуется в ее присутствии душа? Чары, чары...
Князь Долгорукий пригласил всех в дом. Беспамятного Хорхе наконец-то унесли. Даша
шла рядом с носилками, Петр Алексеевич - сбоку шага на два и мерил ее опытным - уже
опытным! - вполне мужским взглядом.
Очень хороша, ну очень, И платье ей куда более пристало, чем штаны да кафтан. Косу
жаль, небось роскошная была косища... но ничего, эти легкие вьющиеся волосы, которые
спускаются на стройную Дашину шейку, ему тоже очень нравятся, хоть ничем и не
напоминают тяжелые прически придворных красавиц. Он усмехнулся, вспомнив: когда
Даша - еще в образе Даньки - хлопотала вокруг бесчувственного испанского курьера,
этого, как его там зовут, не то Алекс, не то Хорхе, - тогда, помнится, молодой царь
подумал, что дело здесь нечисто, уж очень мальчик взволнован... Не иначе за время пути
"черноглазенький" успел приохотить приглядного, что девка, юнца к некоторым
непристойным забавам, которые, по слухам, очень в ходу при изнеженном, испорченном,
сластолюбивом мадридском дворе и даже при испанском посольстве в России. При всем
своем неуемном любострастии Петр к мужеложству относился с отвращением и
брезгливостью, а потому был откровенно доволен, что ни "Данька", ни испанский курьер
в сем не могут быть повинны.
Император улыбнулся было - но улыбка тотчас сползла с его уст. Греху содомскому
они, конечно, не предавались, но как насчет другого греха - ну, этого самого,
первородного, в который рано или поздно впадают всякий мужчина и всякая женщина,
вдобавок, если они так молоды и так хороши собой, как Даша и этот испанский курьер? И
они провели вместе не один день... не одну ночь... Ей-богу, женщина не станет так
волноваться за мужчину только по доброте душевной!
Брови Петра сошлись к переносице, уголки рта обвисли. Как узнать, было между ними
что-то? Не было? Как узнать?..
А, ладно. Было, не было - но больше никогда не будет!
- Вы вот что, Алексей Григорьевич, - он повернулся к хозяину. - Не стоит гнать гонца к
испанцам. Негоже заставлять посланника трястись по нашим дорогам без особой
надобности. Лучше велите карету снарядить да отправьте раненого прямиком в Москву.
Де Лириа всегда был со мною любезен, нынче я хочу ему любезность оказать.
- Распорядись, Иван, - приказал князь сыну, порадовавшись, что не придется
встречаться здесь, в Горенках, с возмущенным испанским вельможей. - Да помягче пусть
раненому постелят, перин побольше положат.
Петру стало полегче на душе. Но все же он больше ни о чем не мог думать, как об
одном: было или не было?.. Устремился к дому, не сводя глаз с Даши, не замечая, что
хозяин, князь Долгорукий, который всегда был весьма очестлив с молодым императором
и чуть ли не под белы рученьки вводил его в свой дом, никому не уступая чести служить
ему, сейчас приотстал и подхватил под локоток Стельку, своего доверенного человека и
первого среди смотрельщиков за княжеским хозяйством. Крестильное имя его было
Гараня, то есть Герасим, однако, с легкой руки князя, никто его иначе как Стелькою не
называл: за истовую готовность в стельку расшибиться, только бы угодить своему барину,
а также за пристрастие к любимому русскому занятию: упиться в стельку.
- Ты это, слышь-ка... - осторожно проговорил Алексей Григорьевич. - Про деньги
вызнаешь - мне первому на ушко шепни, не ляпай принародно. Понял?
- Как не понять, - остро глянул на господина смышленый Стелька. - Чай, не пальцем
деланы...
- Вот и ладненько, - кивнул немного успокоенный Долгорукий. - А после того, как
выбьешь из Никодима все насчет денег, выбей из него заодно и душу. На что она ему такая
- подлая да корыстная?
Стелька поклонился с прежним выражением полнейшего понимания и покорности, да
вдруг схватился за голову.
- А девка-то сбежала, - сообщил он с виноватым видом. - Дочка Никахина. Как ее,
Мавруха, что ли? Не уследили...
- А, леший с ней! - отмахнулся Долгорукий. - Что с нее проку, с убогой? Ты мне,
главное дело, с Никахой разберись по-свойски!
Стелька опять поклонился и заспешил на конюшню, куда уже уволокли Никодима, а
князь заспешил к дому - слишком озабоченный, чтобы заметить вопиющее нарушение им
установленных, строжайших правил: дочь Екатерина, которой полагалось неотступно
находиться при государе императоре, всячески прельщая его своей красотой, неприметно
свернула в сторонку и сперва как бы от нечего делать, неспешно, а потом со всех ног
устремилась в сад, лежащий чуть поодаль дома. Все подворье и этот сад были окружены
высоким и, прочным забором, одн
...Закладка в соц.сетях
