Жанр: Любовные романы
Государева охота
...ву Филиппу.
А впрочем, и сейчас можно сказать: что касается здешнего управления, все идет дурно:
царь не занимается делами, да и не думает заниматься, денег никому не платят, и Бог
знает, до чего дойдут финансы его величества; каждый ворует, сколько может. Все члены
Верховного совета нездоровы, и потому этот трибунал, душа здешнего управления, вовсе
не собирается. Все соподчиненные ведомства тоже остановили свои дела. Жалоб бездна;
каждый делает то, что ему взбредет на ум. Об исправлении всего этого всерьез никто не
думает, кроме барона Остермана, который один не в состоянии сделать всего. Здесь все
командуют, и никто ничего не хочет делать. О возвращении в Петербург не говорят, сам
монарх ни о чем не думает, как только об охоте. От нас, иностранцев, поэтому
благоразумие требует сидеть побольше у себя дома, однако тревога за судьбу нашего
союза и наших планов непрестанно заставляет быть во дворце.
Итак, великая княжна умирает, и ее потеря незаменима: в моей жизни я не видел
принцессы более совершенной, несмотря на свою внешнюю некрасивость, а может быть,
именно благодаря ей. Царь будет печалиться о ней, но ему только тринадцать лет, и он
утешится скоро. А между тем ему надобно задуматься о своей участи!
Почему?
Возвращаюсь к главной теме своего послания. Мне кажется, что болезнь великой
княжны вовсе не грудная: у нее нет ни одного из симптомов чахотки. Я не магу выкинуть
из головы, что ее болезнь, судя по ее медлительности, происходит скорее из вероломства
какого-нибудь тайного врага, чем из худого состояния легких. Если основательны мои
подозрения, естественно думать, что те, кто захотели погубить ее высочество великую
княжну, не захотят, чтобы остался в живых и царь. Этот монарх нимало не бережет свое
здоровье: в своем нежном возрасте он постоянно подвергает себя суровостям холода, не
воображая даже, что он может же наконец от этого заболеть.
Кстати, о суровостях холода. Ваше преосвященство, не представится ли случай
вытащить меня из этой тюрьмы? Вот я здесь уже год с неделею, и уверяю вас, это
слишком длинный период для человека, который
привык жить в странах менее варварских!
Как и предсказывали знающие положение дел люди, к великой княжне приглашен
другой доктор по имени Николас Бидлоо. Кто говорит, что он по происхождению
англичанин, кто голландец, но это не суть важно. Знающие люди сказывают, что
совершенно такая же ситуация происходила и при кончине императора Петра Первого.
Угадайте, ваше преосвященство, какое средство первым прописал Николас Бидлоо
великой княжне, которую нашел в очень тяжелом состоянии? Женское грудное молоко!
Вспомните мои советы, ваше преосвященство! Правда, сомнительно, что теперь поможет
даже и это средство: слишком много времени упущено".
Август 1729 года
Екатерина прокралась с черного крыльца и на цыпочках побежала по коридорчику в
материнскую опочивальню. По всему дому разносился громкий, заливистый хохот
императора - безудержный, мальчишеский, - и она порадовалась, что, кажется, ее
отсутствие осталось незамеченным, несмотря на опоздание к обеду. Может, мужчины
нынче решили посидеть одни, обойтись без дам? Ой, хорошо бы... Матушка, княгиня
Прасковья Юрьевна, в этом смысле раньше была по-старинному строга и ежели шла на
уступки супругу, допуская дочерей до вольного общения с мужчинами, то только вне
дома. На ассамблеях, на балах, на приемах посольских они как бы выпадали из-под ее
власти, ну а в родном имении дозволялось только верхом скакать наперегонки, да за
ужином присутствовать в мужской компании, да в фанты играть под приглядом матери.
Вроде бы невинные, почти детские, приличные забавы, но Екатерина невольно
поежилась, вспомнив, как, по отцову дозволению, в прошлый раз затеяли игру в фанты на
поцелуи, и выпало ей с Петром Алексеевичем поцеловаться... губы у него были очень
горячие, по-детски влажные и какие-то острые. Поцеловал - точно клюнул. Матушка
запротестовала было, но князь так на нее рыкнул, а может быть, потом, в тиши
супружеской опочивальни, и приложил крепенько, по праву господина и властелина...
Словом, Прасковья Юрьевна перестала осаживать мужа, когда зазывал девок-дочерей к
мужскому застолью, все больше отсиживалась у себя в опочивальне, ссылаясь на
нездоровье, всецело предоставив Алексею Григорьевичу воплощать в жизнь свои далеко
идущие замыслы.
Екатерина осторожно потянула дверь, заглянула в образовавшуюся щелку, а потом
вошла. Комната матери была пуста. Неужели отец вынудил княгиню присутствовать на
обеде? Все, пропала Екатерина, теперь никак не отовраться от неумолимых расспросов,
где была да что делала, некому подтвердить, что она сидела здесь несходно... Конечно,
никак нельзя было рисковать, убегать нынче на тайное свиданье, но что делать, если до
смерти хотелось увидаться с Альфредом?!
Позади раздались шаги, и у Екатерины по спине мурашки побежали: она узнала
тяжелую поступь отца. Метнулась в комнату, подбежала к кровати в детском, полуслепом
страхе перед родительской яростью. Хотела плюхнуться на постель, сделать вид, что
спала, но дверь уже начала приотворяться. Екатерина судорожно вздохнула, как вдруг ктото
схватил ее за руку и с силой потянул в глубь алькова, за полог. Рядом с ее глазами
блеснули чьи-то сочувственные глаза, взметнулась рука, прижавшая палец к губам, и
Екатерина с некоторым трудом узнала в стоявшей рядом девушке загадочную
родственницу, из-за которой нынче разыгралось столько странных событий.
- Дарья Васильевна! - послышался недовольный голос. - Дитятко, нельзя же так. Я вас
по всему дому бегаю ищу. Может, у вас в глуши каждый сам себе господин, а у нас тут
воля императора - закон, и ежели государь желает видеть вас при своем столе...
Полог отлетел в сторону - и перед девушками появился князь Долгорукий. Домашний
камзол его был расстегнут, крупное, некогда красивое, а теперь обрюзгшее лицо
раскраснелось от избытка выпитого и от злости. Мгновение он изумленно смотрел на
племянницу и дочь, а потом вдруг размахнулся - и отвесил Екатерине такую пощечину,
что та покачнулась и упала бы, когда б ее не поддержала Даша.
- За что? - простонала Екатерина. - Что приключилось?
- Что приключилось? - с ненавистью прошипел отец. - Я ночей не сплю, недоедаю,
недопиваю, думу тяжкую думаю, как счастье дочери устроить, возвысить ее желаю так,
что и не снилось никому, а она невесть где таскается! Где была? - Он подхватил подол ее
платья, на который щедро нацеплялись репьи. - Где валялась, по каким кустам? С кем?!
Опять с этим своим.
- Со мной, - дерзко перебила его Даша. - Княжна была со мной. Она оказалась так
добра, что согласилась погулять со мной по саду. Я по деревенской своей дикости и
дурости еще робею в вашем доме, никак не могу поверить внезапному повороту своей
судьбы, и княжна дала мне время успокоиться, в себя прийти. Простите великодушно,
дядюшка, ваше сиятельство, ничьей вины тут нет, кроме моей, мне и ответ перед вами
держать.
Алексей Григорьевич откровенно оторопел. Даже винясь, девчонка держалась с
необычайным достоинством, а гладкая речь ее поразила искушенного в витийстве князя.
Да, да, говаривали, будто этот Василий Воронихин, ради которого Софья, сестрица
троюродная, свою жизнь поломала, был словоблуд, каких мало, тем и сбил с толку
родовитую красавицу, тем и искусил ее. Видать, от отца и набралась Даша умения плести
словесные кружева.
- С тобой? - неловко переспросил он. - Ну, коли так... Ладно, коли так. Однако же нет,
не ладно! - снова вспылил князь. - Государь же ясно сказал, что желает тебя видеть за
обедом, не только Катьку, но и тебя, а ты вместо этого потащилась по саду шлендрать.
Знаешь, милушка моя, коли желаешь в моем доме жить...
Екатерина стояла вплотную к Даше и почувствовала, как та вздрогнула. Руки ее
порывисто сжались, однако голос звучал по-прежнему спокойно:
- Виновата, дядюшка, что ослушалась вас и государя императора. Более такого не
будет. Однако же вы ошибаетесь, думая, что я хочу оставаться здесь, в Горенках.
Единственное мое желание - воротиться как можно скорее домой, устроить все, что
нужно, для погребения моих родителей. Здесь же я задержалась лишь волею императора.
"Ну, говорит, как пишет!" - враз подумали отец с дочерью, однако если Екатерина
восхитилась и образом речи, и твердостью духа новой родственницы, то состояние
Алексея Григорьевича можно было назвать как яростная растерянность или растерянная
ярость. С первой минуты, когда он увидал этого чумазого "Даньку", оказавшегося
впоследствии Дарьей, князь испытывал смутное беспокойство. Чуял некую угрозу. И, как
выяснилось, было чего опасаться! Это же уму непостижимо, что за сеть начала плестись
вокруг Долгоруких.
С каждой минутой, с каждым часом положение казалось Алексею Григорьевичу все
более неприятным, тяжелым и рискованным. Если герцог де Лириа воспримет
случившееся с его курьером не просто за несчастную случайность, а за бесчестие, это еще
полбеды. Деньги многое значили в жизни Долгорукого, однако он смолоду жил с
убеждением, что всякое богатство - не цель, а средство. Средство для достижения власти!
Чтобы сгладить недовольство посланника, который непременно начнет пенять царю на
творимые в долгоруковских вотчинах безобразия, князь готов был отдать немалую сумму.
Конечно, не восемь тысяч золотых монет... А вот любопытно бы знать, в чем их все-таки
везли? В кожаных прочных мешочках? В сундучке? Или на каждом из испанцев был такой
особенный нательный пояс?.. Когда курьер очухается, он расскажет. Ну а Никодим Сажин
уже не очухается и не расскажет ничего. Кто бы мог подумать, что такой сильный, такой
крепкий плотью мужик вдруг загнется от какого-нибудь десятка плетей?! Да, сдох
Никаха, унеся с собой в могилу сведения о том, где припрятал испанское золото...
Наверняка об сем знает его сообщник и сродник Савушка, да ведь того Савушку еще надо
взять.
Конечно, Долгорукий уже послал людей в Лужки, самого Стельку послал (со щекой,
вспухшей и горящей от оплеухи, полученной за то, что перестарался с Никахою), однако
что-то твердило ему: не взять Савушку! Ведь Никодим с дочерью ринулись в Горенки, к
князю, когда узнали о спасении испанца и Даньки и почуяли неладное. А Савушка
остался сидеть на мешках (ну, кошелях, сундуках, велика разница!) с золотом... На его
месте Алексей Григорьевич нипочем не стал бы дожидаться возвращения подельника, а
подался бы куда глаза глядят. Россия велика. Человеку затеряться в ней бесследно - все
равно что камушку, кинутому в затхлый пруд, кануть на дно. С таким-то золотым запасом
можно безбедно прожить до конца жизни, еще и детей и внуков облагодетельствовать до
скончания веков, особенно если не швырять денежки куда попало, а распорядиться ими
по-умному.
Алексей Григорьевич быстренько помечтал, как бы он сам распорядился испанским
золотишком, попади оно все-таки в его руки, но тут же отвлекся от бесполезных мыслей и
мрачно уставился в два настороженных девичьих лица, обращенных к нему.
О другом надо сейчас думать! О том, что де Лириа может не поверить непричастности
Долгорукого к кровавым делишкам его людей. Тако-ой слушок тогда пройдет, такой
зловонный слушок... Герцог близок к Остерману - даже если и не близок, тот, прознав о
случившемся, начнет раздувать пламя, подливать масла в огонь, он будет счастлив
подсидеть и фаворита, и его семью, которая лезет во все дырки, желая покрепче оплести
государя. Небось пронырливый, хитрющий, по-змеиному мудрый Андрей Иваныч уже
давно почуял, для чего завлекает Долгорукий пылкого юнца-императора в свое имение,
для чего непрестанно выставляет перед ним напоказ дочь-красавицу, почему заставил
Екатерину отказаться от слова, данного Миллесимо.
Дураку понятно, почему, а Остерман не дурак. Если Долгоруким удастся соблазнить и
прибрать к рукам Петра Алексеевича, это значит, что во главе Российского государства
фактически будет стоять не Генрих-Готлиб-Фридрих-Андрей Иваныч, а Алексей
Григорьевич. И он не замедлит отправить бывшего обертофмаршала в Пелым, или в тот
же Березов, где мается Меншиков, или еще дальше, в какой-нибудь Жиганск Якутской
губернии, куда в свое время стараниями пресловутого Алексашки загремел его свояк
Антон Мануйлович Дивьер, бывший губернатор Петербурга. Еще есть такой военный порт
Охотск на брегах невообразимо далекого Тихого океана... Да, Остерман будет носом
землю рыть, всякую искру костром раздувать, а конфузия с испанцами - это такая искра,
от которой не просто костер - пожар возгореться может. Бывало, что Москва от
копеечной свечки сгорала, как бы Долгоруким не погореть из-за непомерной алчности
своих крепостных...
И вот теперь, в такую опасную пору, когда всей семье надобно забыть о непрерывных
ссорах и сварах, сплотиться перед лицом могущей быть грозной беды, когда надобно все
силы бросить в бой ради незамедлительного взятия "осаждаемого града", именуемого
русским государем, - именно теперь дочь Катерина делает все, чтобы нагадить семье,
чтобы разбить все планы отца. Да будь она поумнее, давно бы уж...
Алексей Григорьевич мысленно махнул рукой. Ну не ему же, отцу, в самом деле, учить
дочь, как соблазнить мужчину! Еще и сводней сделаться? Только этого не хватало!
Тут же князь сокрушенно покачал головой. Ничего, однова живем! Надо будет -
сделается и своднею. Толкнет государя в постель к дочери, за ноги держать будет, со
свечкою над ними встанет - и глазом не моргнет. Вероятно, именно это и придется
устроить. И как можно скорей, пока... пока не стало безнадежно поздно.
Князь едва не схватился за свою седую, многоумную, многотерпеливую, и
многострадальную голову. Сколько передумано, сколько страданий перенесено было,
пока не удалось отвратить юного императора от его безумной страсти к беспутной
Елисаветке! Вот это была опасность так опасность - возможная женитьба Петра на
красотке-тетушке. И Елисаветка не замедлила бы обвенчаться с малолетним
племянником! По счастью, она оказалась слишком жадной до плотских удовольствий,
думала не головой, а своим бабьим передком, вот и предпочла умелого развратника
Бутурлина пылкому, но неловкому юнцу-государю. Потом начала заигрывать с Иваном...
Теперь место в сердце Петра свободно, и место на троне рядом с ним - тоже. Что
должна делать Катерина, ежели по уму рассудить? Лезть, лезть на эти места, пробираться,
карабкаться, взбираться, протискиваться, проталкиваться! Ведь, по пословице, свято
место не бывает пусто. Неужели Катька не видит, что сегодня в дом Долгоруких
нежданно-негаданно свалилась ее новая и очень опасная соперница - совершенно как
некогда, во времена баснословные, незапамятные, свалилась с небес на землю вся сила
нечистая, сброшенная оттуда Господом Богом и его ангелами-архангелами после победы
над Сатаной. Те черти-бесы, которые упали в леса, сделались лешими, манилами и
уводилами, те, что рухнули в воду, - водяными, болотниками, омутниками, в степях
повелись стеновые, на подворьях - дворовые, амбарники, сарайники, ну а в домах завелись
домовые, подполянники, подпечники, кикиморы.
Вот такая кикимора запечная нынче вкралась в дом Долгоруких...
Ладно, Катька - дура, все еще слезы по прежнему жениху точит, не видит, не замечает
ни черта, однако глаза Алексея Григорьевича совершенно не были затянуты слезами. Он
приметил, какие взгляды кидал Петька... тьфу, Петр Алексеевич, государь император, на
эту приблудную девчонку. Он видел, как оживало, как шевелилось его естество в туго
натянутых штанах! При взгляде на Катерину такого с мальцом никогда не происходило! И
он двадцать восемь раз напомнил Алексею Григорьевичу, что Дарья Васильевна
(Убиться! Ну просто не встать и умереть! Данька этот стриженый, беспорточный - Дарья
Васильевна!) должна ехать в Москву вслед за государем, вместе с князем Иваном и самим
Алексеем Григорьевичем. Ни Екатерина, ни Елена, ни, само собой, Прасковья Юрьевна
даже и вспомянуты не были. Зато Дарья Васильевна...
Единственное утешение - что девчонке приказание государя не в радость. Добрых
чувств Даше по отношению к Петру его приказание удалить ненаглядного пса не
прибавило. Но Алексей Григорьевич знал, сколь переменчиво девичье сердце. Сегодня
остуда - завтра присуха. Сообразит, в конце концов, кто глаз на нее положил, прикинет,
что это ей сулит, какие выгоды, - небось не только собаку какую-то из головы выкинет, но
и себя забудет помнить от радости!
Нет, конечно, как невеста Дашка Катьке не соперница, с чувством законной отцовской
гордости размышлял Алексей Григорьевич. Екатерина - безупречная красавица, Даша же
из тех, о которых говорят: "Не по хорошу мил, а по милу хорош", то есть коли нравится
кому, для того она приглядна, а остальные плечами пожимают: мол, что он в ней нашел,
тут и смотреть-то не на что!
Пусть так. Пусть не на что. И все же надобно рассудить трезво: если государь сумеет
затащить девку в постель, воспользовавшись ее нынешним жалостным состоянием, а то и
силой заставит ноги для него развести, то она надолго отвлечет его от мыслей о
Екатерине.
Дочь Долгорукого красавица, но снегурка, ледяная кукла. На месте других мужиков
Алексей Григорьевич на нее и не взглянул бы. По красоте, тонкости черт Дашке с ней и
рядом не встать, зато у нее есть то, чего нет и никогда не было у Екатерины. В ней есть
чар!
Если есть в бабе чар, то, какова бы она ни была дурнушка, у мужиков при виде ее
всегда в портках шевеление начинается. Даже противу всякой их воли. Бывают и мужики
с чаром. Только взглянет, только глазом поведет - у девок уже ноги дрожат и коленки
подгибаются. Вот сын, Ванька, - он такой. И этот испанский курьер... Вот у кого глазищи
с чаром, небось еще пожарче, чем у Ивана.
При воспоминании об испанском курьере, который мог причинить ему столько
неприятностей, у Алексея Григорьевича даже зубы заломило. Какая все-таки жалость, что
император приказал его отправить в Москву! Совсем другое дело, если бы де Лириа
появился в Горенках, был принят по-царски и одарен столь щедро, что гнев его угас бы, не
разгоревшись. Теперь же курьер успеет так настроить его против Долгоруких, что к
испанцу и на кривой козе не подъедешь! Скривившись, Алексей Григорьевич прогнал эту
мысль, тем паче что ему и без этого было о чем думать.
Беда не в том, что Петр Алексеевич заманит Дашу в постель. Как бы не привязался к
ней! Эта привязанность отвлечет его от Екатерины, а значит, ослабит позиции
Долгоруких. Отдалит императора от них. И тогда к нему запросто смогут протиснуться
Голицыны, давние недруги Алексея Григорьевича. Они уже пытались своего Сережку
выдвинуть на место Ивана: по слухам, Петр был к нему благосклонен, даже очень, ведь
юнец падок на всякое новое лицо...
А может, не дергаться? Дашка ему в новинку, этим и привлекает, но надоест же,
надоест когда-нибудь!
Беда - нет времени ждать... Сейчас никак нельзя выпускать из рук государя,
предоставить его чужому влиянию. А кстати, не напрасно ли Алексей Григорьевич не
принимает в расчет племянницу как возможную соперницу Екатерины на ярмарке
невест? Дашка ведь не какая-нибудь - она тоже Долгорукая, пусть только по матери. Да и
род Воронихиных хоть и захудалый, но старинный, Воронихины когда-то, при Иване
Васильевиче Грозном, в Думе боярской сиживали, а это вам не кот начихал! Разве не
случалось, что государи брали себе невест из самых простых - брали только за красоту да
угожество, а то и по любви, а ведь сердце молодое - оно зазнобчиво, оно разгарчиво, оно
того гляди костром вспыхнет, пожаром лесным - не потушишь потом.
Короче говоря, куда ни кинь, а один выходит клин: не ко двору, не к месту пришлась
Долгоруким новая родственница. И чем скорее она исчезнет, тем будет лучше для всех.
Конечно, со двора ее теперь поганой метлой не сгонишь, да и удавочку на шейку не
накинешь в укромном закоулочке. Надо похитрей что-то придумать, поинтересней. Но вот
что?
Алексей Григорьевич нахмурился. Хмурился он не оттого, что скорбел по
собственному жестокосердию. Жизнь человеческая для него уже давно ничего не значила
- кроме собственной жизни, разумеется. Печалило его лишь то, что дело надо делать
быстро, а что именно - пока неведомо.
Ехать в Москву государь назначил на завтра. Значит, на придумку и осуществление ее
остается вечер и ночь. Не так много времени... но не так уж и мало. Эх, жаль, верный
Стелька уехал в Лужки, но да ничего, сыщутся на сие и кроме Стельки людишки, у коих
ручонка в нужный миг не дрогнет!
Всецело занятый своими мыслями, он внезапно вышел из комнаты, не сказав ни слова
и оставив девушек переглядываться в недоумении.
Январь 1729 года
Из донесений герцога де Лириа архиепископу Амиде. Конфиденциально:
"Итак, ваше преосвященство, нынче состоялось погребение великой княжны. Это была
лучезарная звезда, исчезновение которой покрыло мраком всю Московию. По счастию,
умерла она быстро: по словам Анны Крамер, помолившись, хотела лечь спать, но напали
судороги, так что она скончалась не более чем в две минуты.
Царь очень плакал ее потерей и переехал жить в Кремлевский дворец, чтобы не жить
там, где жила она. Тем не менее тело великой княжны оставалось не погребенным чуть ли
не два месяца, потому что государь желал рассеяться от своего горя, а рассеивался он,
конечно, в имении своих друзей Долгоруких, поэтому все разговоры и просьбы о
возвращений в Петербург (хотя бы под тем предлогом, что в Москве ему будет чересчур
тяжело, все будет напоминать о сестре!) были напрасны. Ничем также окончилась и наша
с Остерманом и графом Братиславам попытка вручить государю письмо от его дяди,
австрийского императора, с убедительным советом перебраться в Петербург.
Мы здесь мерзнем в домах; вот уже четыре дня страшный ветер с морозом, против
которого не помогают ни камины, ни печки. Туземцы не запомнят такого холода! Однако
именно поэтому тело умершей могло столь долго оставаться незахороненным. Оно
находилось в траурной зале Лефортовского, или Слободского, дворца. Зрелище было
весьма внушительное. Стены и потолок были обиты черной материей, а потолок украшен
еще и серебряной тканью с вышитыми золотом и разноцветными шелками императорской
короной и цветами. В головах гроба стояли на часах два кавалергарда с обнаженными
шпагами, а почетную стражу составляли восемь благородных дам, которые постоянно
сменялись.
Сама церемония началась около десятого часа, а кончилась около полудня. Ехали
сперва три маршала в ряд, а за ними шли гренадеры от гвардии, с перьями. В девять рядов,
окало ста человек, шли разные придворные служители преставившейся великой княжны,
попарно, а замыкали шествие снова два маршала. Следовали в процессии также певчие, не
прекращая пения, диаконы, которых было несколько сот, попы, которых было около
четырехсот, архимандриты, архиереи. Три знатные персоны несли кавалерию Св.
Екатерины , другие же три - императорскую корону на золотой подушке, а потом везено
было тело под золотым, шитым со многими кутасами балдахином, везенным восемью
лошадьми, обшитыми в черные аксамитовые капы, с приложенными в челах и боках
императорскими гербами; а близ всякого коня по одному человеку из знатных шло, также
и около балдахина, придерживая с кутасами шторы. Балдахин снизу был укрыт
посеребренным муаром, а поверх покрывала стоял серебряный гроб с телом.
Когда балдахин поравнялся с Богоявленским монастырем, то из него вышел император
и пошел за гробом. Под руки его величество вели барон Остерман и князь Алексей
Григорьевич Долгорукий; за государем шла принцесса Елизавета, лицо которой было
закрыто черным флером с долгим шлейфом. Под руки эту великую княжну, которую
теперь называют цесаревной, то есть наследной принцессой, вели Иван Гаврилович
Головкин да князь Черкасский, потом шли дамы, двадцать одна пара, также в траур
убранные и завешанные черными флерами с должайшими шлейфами; заключали все
шествие три маршала и рота гренадеров Семеновского полка. Полки стояли от слободы до
Кремля и в Кремле от монастыря девичьего Вознесенского, и когда туда принесено было
тело, то все дали бегучий огонь трижды; во время же хода с пушек били поминутно.
Погребли великую княжну Наталью Алексеевну в Стародевичьем монастыре, в старой
соборной церкви, рядом с могилами Софьи Витовтовны, Марии Тверской и Софьи
Палеолог.
Здесь также погребались прежде почти все великие княжны, царицы и дочери русских
царей.
Так завершилась печальная церемония. Вы, ваше преосвященство, должны были
обратить внимание, что императора на погребении сестры под руку вел не кто иной, как
князь Алексей Долгорукий. В этом я усматриваю символ того места, какое занимает ныне
при государе не только вся фамилия Долгоруких, но и лично этот человек.
Что происходит, спросите вы? В государственных делах по сравнению с прошедшим
донесением мало что изменилось. Верховный совет не собирается, великий канцлер
Головкин страдает подагрой, Остерман в отчаянии и оттого болеет; князь Алексей
Долгорукий постоянно с царем, а князь Василий Долгорукий, на коего мы делаем ставку,
сами знаете какую, занимается только интригами внутри своего семейства. Он находит
удовольствие видеть дела в дурном положении.
Впрочем, есть немало людей, которые говорят царю, что народ ропщет на дурное
поведение Долгоруких, на то, что они дают государю дурное направление и пр. Нужно
опасаться, что его величество, одаренный довольно решительным характером, может
принять какую-нибудь решительную меру, которая произведет совершенное изменение в
здешнем правительстве.
При такой неурядице здесь может случиться все, может даже случиться что-нибудь и
вредное достоинству короля, моего государя, потому что этот народ, раз выведенный из
себя, не пощадит никого; злоба против иностранцев всеобщая; народ не замедлит напасть
на наши дома, и мы рискуем не только пострадать, но и погибнуть. Я готов пожертвовать
собой по воле моего государя, но я считаю своим долгом довести об этом до сведения его
величества для надлежащего с его стороны решения, считая нужным прибавить к этому,
что я делаюсь совершенно ненужным в России, где
...Закладка в соц.сетях
