Жанр: Любовные романы
Государева охота
...актера, чтобы отцепиться от Долгоруких в пору; его подвели: отрок неосторожно,
может быть, под влиянием вина, болтнул о желании соединиться браком, а бесстыдные
честолюбцы ухватились за его слово. Русские исстари говорят: "Царское слово пременно
не бывает!" Наверное, эта поговорка не раз повторялась Петру в виде назидания. И вот его
довели до обручения. Но тут, естественно, еще более опротивела ему и прежде немилая
невеста. Это положение понимают все окружающие царя и втайне пророчат печальный
исход честолюбию Долгоруких: дескать, предполагаемой свадьбе не бывать, и князей
Долгоруких, по воле опомнившегося царя, постигнет судьба Меншикова.
Кстати добавлю, что сюда дошли слухи о смерти в Березове бывшего баловня удачи.
Несчастный изгнанник, заточенный в ледяной пустыне, переносил свое горе с истинной
твердостью духа. Из скудного содержания, какое выдавалось ему, сумел он составить
такой запас, что на него построил деревянную церковь во имя Рождества Богородицы
(именно в этот праздник постигла Меншикова опала). Он сам работал топором при ее
постройке, сам звонил к богослужению. Он скончался в возрасте пятидесяти шести лет от
апоплексического удара: в Березове некому было пустить заболевшему кровь. Старшая
дочь Меншикова, Мария, бывшая царская невеста, умерла в ссылке, но император
приказал освободить других детей Меншикова и дозволить им жить в деревне его дяди
Арсеньева.
Мне стало доподлинно известно, что кардинал Флери, духовник французского короля,
поручил секретарю французского посолъства в Россш Матянуи явиться в дом князя
Василия Долгорукого приветствовать его от имени кардинала и уверить его, что его
преосвященство не забыл любезного внимания, оказываемого по отношению к нему
Долгоруким во время пребывания его во Франции.
Конечно, кардинал Флери верный наш брат в числе игнатианцев, однако этот визит
очень напоминает мне русское выражение: "Загребать жар чужими руками". Наверное,
мне тоже надо побывать с визитом у Василия Лукича, а главное - у его племянника Якова.
Еще одна малая весть: на днях царь был несколько нездоров. Он принимал
слабительное и теперь поправился".
Октябрь 1729 года
- По... помилуйте, сеньор, - пробормотал Каскос, явно растерянный таким поворотом
разговора. - Сей флакон - розовый, яшмовый, с золотой крышечкой, - Вы спрятали в левый
внутренний карман камзола.
- Можете обыскать меня, - неприятно улыбаясь, вздернул подбородок Алекс. - И тогда
вам придется убедиться, что ни в левом, ни в правом кармане, ни в камзоле, ни в кафтане
у меня ничего не лежит.
Господи, ну какой же он глупец! Вместо того чтобы сидеть сиднем в кресле, надо было
как следует спрятать флакон. Впрочем, тогда он же не предполагал, что будет скрывать
его... А теперь остается только надеяться, что сукно кафтана достаточно плотное, да и
камзол сшит из тяжелого шелка, сквозь них не проступят очертания плоской маленькой
безделушки, которая имеет такое значение... такое смертельное значение!
Каскос между тем так и прощупывал, так и пронзал его взглядом.
- Как... не лежит? - пробормотал он с запинкою. - Но ведь я видел, своими глазами
видео, как вы его туда спрятали! Или, скажете, нет? Тогда получается, что я лжец?!
Глаза Каскоса опасно блеснули. "Этот мерзкий развратник давно искал со мною ссоры
и, кажется, нашел", - подумал Алекс - без особого, впрочем, огорчения, потому что ничего
ему так не хотелось сейчас, как любым способом заткнуть Каскосу его болтливую глотку.
Любым способом заставить его замолчать!
Словами. Кулаком. Если нет, то ударом шпаги или кинжала.
- Тогда получается, что я лжец?! - с надрывом повторил Каскос, и теперь уже Алексу
ничего не оставалось, как ответить с той же неприятной улыбкой, которая, чудилось,
приклеилась к его лицу.
- Конечно. Иначе лжецом оказываюсь я, не так ли? А такое положение меня никак не
устраивает. Поэтому нам с вами придется выбирать, кто добровольно признает себя
лжецом. Отчего-то мне кажется, это будете вы.
- Вы... как вы смеете? - Каскос лишь слегка подался к обидчику, но Алекса уже было не
остановить: с каким-то болезненным наслаждением он сорвался с кресла и наградил
секретаря двумя стремительными пощечинами.
- Да вот как-то смею, сеньор! Смею - и все тут!
Для Алекса давно не было секретом, что Каскос нагл, но в то же время трусоват.
Однако, видимо, и для трусливого есть свой предел, за которым слабость становится
силою. Ну кто бы мог подумать, что оскорбленный дон Хуан с такой лютостью ринется
вдруг на злобного насмешника дона Хорхе? Во всяком случае, для Кейта и де Лириа это
явилось полной неожиданностью. Правда, Алекс ждал чего-то в этом роде, а потому успел
не только уклониться от удара, но и нанести ответный. Каскос отлетел к стене, но тотчас
отскочил от нее и снова кинулся в драку. Ну, тут уж Алекс с наслаждением дал себе волю.
В лице Каскоса он получил поистине неутомимый объект для избиения, ибо
оскорбленное самолюбие, чудилось, не только лишило испанца разума, но и сделало его
нечувствительным к боли. Он снова и снова отлетал к стене, снова и снова отталкивался
от нее, снова и снова бросался к Алексу, снова и снова нарывался на удары - чтобы опять
отлететь к стене и начать все сначала.
Более того! Он и сам принялся помахивать кулаками!
Тут ошеломленные Кейт и де Лириа наконец-то очнулись от остолбенения и
попытались растащить дерущихся. Герцог кошкой прыгнул на спину своего любовника и
повис на нем всей тяжестью, при этом крепко обнимая его, поглаживая по груди, осыпая
поцелуями голову, шею, плечи, бормоча нежные слова. А вот действия Кейта были
лишены всякой нежности. Он с необыкновенной силой стиснул Алекса, а потом
перехватил сзади под руки, и сколько тот ни лягался и ни брыкался, ослабить хватку
здоровенного англичанина никак не мог.
- Хуан! Хорхе! Хуан! Хорхе! - только и мог, что жалобно выкликать де Лириа, но его
никто не слышал.
- Уймитесь, сеньоры! - тяжелым басом приказывал Кейт. - Вы ведете себя как мужикимосковиты!
Если угодно свести счеты, для этого существует дуэль! Для этого есть шпаги!
Наконец-то слова его прорвались к сознанию драчунов. Они перестали рваться друг к
другу и обменялись взглядами по-прежнему ненавидящими, но уже более
приличествующими для двух благородных сеньоров - какими и являлись на самом деле.
- Ну что же, мне доставит огромное удовольствие пригвоздить вас к стене, сеньор
лжец, - сказал Каскос. - Ваше сиятельство, не откажите распорядиться, чтобы принесли
наши шпаги. Вы не возражаете, Монтойя?
- К вашим услугам, - только и ответил Алекс. На большее его просто не хватило. Боль в
избитом теле - все-таки по ребру с обеих сторон ему умудрились сломать наемники
императора! - и боль от еще не зажившей толком раны отнимали и дыхание, и силы.
Вспышка ярости, бросившая его в драку с Каскосом, иссякала, на смену ей приходила
оглушительная усталость. Он ощутил, что руки похолодели, колени подгибаются. Сможет
ли он удержать шпагу, а не то владеть ею?
Ладно, как-нибудь. Авось...
Он невольно усмехнулся. В самом деле - все больше признаков своей национальной
принадлежности обнаруживает Алекс Валевский, дон Хорхе Сан-Педро Монтойя в себе
сегодня, все глубже ощущает свое родство с Алексеем Леонтьевым. Кажется, московиты
именно так и говорят: "Держись за авось, поколе не сорвалось!" Ну, будем надеяться, что
не сорвется...
Да, с ногами что-то было и впрямь неладно. С трудом удавалось идти не качаясь. Алекс
двигался как во сне - даже удивился, обнаружив, что находится в просторном холле
второго этажа. Каскос уже снял с себя кафтан, бросил прямо на перила, остался в
шелковом черном камзоле. Алекс последовал его примеру, подумав, что предпочел бы
снять и камзол, чтобы ничто не стесняло движений рук, однако он боялся, что флакон
может выпасть, и тогда...
- Сеньоры, умоляю вас, сеньоры... - продолжал твердить де Лириа, жалобно кривя
лицо, и Алекс подумал, что он никогда не видел герцога в таком испуганном состоянии.
Но гораздо удивительнее, что он никогда не видел Каскоса в таком приподнятом
настроении! На секретаря посольства Алекс привык взирать пренебрежительно, как на
фигуру совершенно одиозную, вдобавок обремененную такими пороками, которые не
могли вызвать по отношению к нему ничего, кроме ненависти и презрения. Каскос же на
человека, в котором видел соперника, всегда посматривал исподлобья, исполненным
ревности и зависти взором, и сейчас Алекс с некоторым изумлением встречал откровенно
злорадный взгляд полностью уверенного в себе и своих силах человека. Секретарь с видом
знатока пробовал острие и крепость своего клинка, щегольски оправлял пышные
манжеты, которые высовывались из-под узких рукавов камзола.
Уверенность Каскоса в себе произвела впечатление не только на его противника. Де
Лириа взирал на своего любовника примерно так, как нежная прекрасная дама глядела бы
на рыцаря, готового защитить ее честь. Роль разбойника, судя по всему, отводилась
Алексу, и как ни был он занят попытками взять себя в руки, собраться с силами, все же не
мог не усмехнуться: ну наконец-то, кажется, у герцога де Лириа пропала охота домогаться
неподатливого дона Хорхе. Воистину, нет худа без добра!
- Начнем, господа, - послышался спокойный голос Кейта, и, мельком бросив взгляд на
своего патрона, Алекс опять удивился.
Похоже, Джеймс-Хакоб получал немалое удовольствие от предстоящей схватки! Ну что
же, в роли зрителя это было вполне возможно, и если бы Алексу предоставили
возможность выбора, он бы с удовольствием поменялся с Кейтом местами, хотя обычно
даже предвкушение дуэли будоражило его чуть ли не сильнее, чем свист шпаг, режущих
воздух, тяжелое дыхание загнанного противника, вид крови, которая брызнет из сквозной
раны...
Он бессознательно коснулся левой рукой горла и, встав в позицию, отсалютовал
Каскосу, который уже отдал честь и приготовился атаковать. С первого удара Алекс
понял, что имеет дело с неожиданно сильным противником. Каскос явно получил
хорошую подготовку, причем обнаруживал знакомство не только с итальянской школой
фехтования, которой традиционно следовали испанцы, но и с французской, которая
самому Алексу всегда нравилась гораздо больше, потому что давала больше свободы в
выборе приемов. Скажем, парадов в итальянской применялось всего четыре простых, во
французской же не меньше десятка. Ударов во французской школе тоже было больше, чем
в итальянской. Впрочем, в вольном бою школярские тонкости не имели никакого
значения, ибо это был бой не просто во имя защиты чьей-то чести. С первых шагов Алекс
понял, что Каскос навязывает ему бой не на жизнь, а на смерть.
Он почти не делая простых прямых ударов, а неутомимо чередовал батманы, то есть
удар по шпаге противника и стремительный укол, затем, с ангаже, проворно ныряя своим
клинком под клинок Алекса, который несколько раз только чудом уходил от уколов.
Каскос не обходил своим вниманием и режущие отвесные удары, причем умудрялся так
проворно защититься квартой с терцем или квартой с кругом, что Алекс не успевал
воспользоваться мгновенным преимуществом и перейти от защиты в нападение.
Неприятно было осознать, что чуть ли не первые в жизни Алекс перестал диктовать в
поединке свои условия, а вынужден принимать чужие. Ему потребовалось время, чтобы
понять, самая излюбленная его тактика - непрестанно навязывать противнику защиту, не
позволяя перейти в атаку, - теперь используется Каскосом. Ну что же, эта тактика была
придумана отнюдь не Алексом - она принадлежала более ловкому, более хитрому, более
сильному из двух бойцов. В данном случае, увы, таковым оказывался Каскос...
Ну что же, всякое бывает в жизни! Алексу не раз и не два приходилось биться с более
зрелыми, более проворными противниками. Но у него всегда были три преимущества:
великолепная техника, хладнокровие и... решимость убить. А это - немало! Потому что
даже у самого большого храбреца в решающий миг нанесения рокового удара может
дрогнуть рука - вернее, может дрогнуть душа... У Алекса ни рука, ни душа никогда не
дрожали. Суть заключалась в том, как он воспринимал битву. Он ни разу не сражался во
имя какого-то пустого принципа, вроде защиты чьей-то никому не нужной чести. Он был
выдрессированный, обученный убийца, он вывернулся бы из-под любого дегаже или
какой угодно фанконады, потому что знал: его задача - убить. От него всегда защищались
- даже нападая. Он всегда нападал - даже защищаясь. И как ни был неожиданно опасен
Каскос - нельзя не признать, что подобные противники встречаются не часто! - Алексу
надо было продержаться совсем немного, буквально несколько минут, чтобы дождаться,
когда тело, израненное, избитое, отвыкшее повиноваться, снова обретет прежние навыки,
шпага сделается не просто отдельным оружием, а частью руки, частью всего организма, а
может быть, когда он сам станет всего лишь частью шпаги как орудия убийства... Алекс
уже начал наполняться этими полузабытыми, на какое-то время утраченными
ощущениями, почти почувствовал в себе прежнюю мощь, хладнокровие, жестокость к
человеку, который ретиво махал шпагой напротив него, сам не понимая, что и зачем
делает. У него была масса преимуществ перед Каскосом, ведь, если тот сражался из-за
пустого оскорбления и ревности, Алекс твердо решил прикончить не в меру
наблюдательного и слишком болтливого секретаря. Не счесть, сколько неприятностей он
сумел обрушить на голову Алекса! Главное - еще неизвестно, как теперь разбираться с
Кейтом! Поверит ли он Алексу? Удастся ли отвести ему глаза? Может быть, и удастся,
если успеть вовремя заткнуть Каскосу рот, прежде чем шпион назовет имя девушки,
которая оставила дону Хорхе пресловутый флакон. Ведь если Каскос узнает, что это была
Даша, - тогда и впрямь все можно считать конченым, он не поварит ни единому слову
Алекса, сочтет, что тот с самого начала морочил голову своему патрону, вознамерившись
спасти жизнь русского государя. О, если Кейт проведает об этом, Алексу придется
беспокоиться не только об этом злополучном Мальчишке: ему придется всерьез опасаться
за собственную жизнь, а самое главное - за жизнь Даши!
...Какое счастье, что он родился на свет с этим чувством шпаги, с этим необучаемым,
исконным умением предугадать движения противника, обмануть его, уйти от его обмана
и нанести ему удар! Он уже знал, как покончит с Каскосом, он уже чувствовал, что это
мгновение близко. Сейчас надо было вынудить противника поменяться с ним местами,
чтобы затем прижать к колонне, схватить левой рукой его шпагу за клинок и, сделав
сильнейший выпад, проколоть Каскоса насквозь. Алекс наступал, так сильно и
стремительно действуя не только кистью, но и всей рукой от самого локтя до влившейся в
гарду ладони, что Каскос давно уже перешел от нападения к обороне и теперь просто
вынужден был проводить навязанный ему маневр. И вот поворот совершился, секретарь
прижат к колонне, шпаги скрестились, и, как ни пытался Каскос держать руку вытянутой,
он вынужденно сгибал ее, все ближе и ближе подпуская к себе неумолимого противника.
Алекс почувствовал, как привычная улыбка раздвигает ему губы - прощальная улыбка,
которой он всегда провожал на тот свет своих убитых противников! - но вдруг что-то
мелькнуло слева от Каскоса, и краем глаза Алекс увидел Кейта. Совершенно равнодушный
к мельканию смертельного оружия перед своим лицом, Джеймс стоял, небрежно
облокотясь одной рукой о колонну, а в другой крепко держал какой-то небольшой
предмет.
Поймав взгляд Алекса, он разжал пальцы и шаловливо помахал в воздухе маленьким
розовым флаконом с золотой крышечкой.
Все дальнейшее случилось так стремительно, что даже слово "мгновенно" кажется
слишком протяжным и неуклюжим для описания происходившего.
Алекс невольно отступил и прижал левую руку к груди. Пальцы скользнули по
гладкому шелку... карман камзола был пуст!
Выронил? А Кейт подобрал?
В памяти вспыхнуло ощущение рук, сначала стиснувших Алекса мертвой хваткой,
потом накрепко перехвативших его за локти... Это Кейт вытащил флакон, когда разнимал
дерущихся! Но почему решил показать его Алексу именно теперь, в решающий момент
схватки? Чтобы отвлечь его внимание? Но это значит... значит...
Правая рука Алекса дрогнула и на миг отстранилась от груди Каскоса.
В последнем, отчаянном усилии борьбы за жизнь Каскос резко выбросил шпагу вперед.
Пышный манжет задрался, обнажив запястье. Острие, скользнув вверх по плечу Алекса,
вонзилось в его горло - чуть левее подбородка, как раз там, где напряженно билась жилка.
Кровь брызнула так резко, что обагрила бы кисть руки Каскоса, однако она была
надежно скрыта гардой, и всего лишь несколько капель крови попали на бледное
запястье, поросшее черными густыми волосами и охваченное золотым чешуйчатым
браслетом.
"Так вот кто убьет меня!" - подумал Алекс в странном, почти радостном порыве
узнавания. И еще одна мысль промелькнула: "Надо сказать Даше..." А больше он ничего
не успел ни подумать, ни сделать.
И уже никому ничего не сказал.
Январь 1730 года
Из донесений герцога де Лириа архиепископу Амиде. Конфиденциально:
"Ваше преосвященство, вот уже шестой дет, молодой русекий царь болен, и хотя не
знаем чем, по лицам придворных, которые ему прислуживают, видно, что болезнь не
пустая. Захворал же он всем известно когда - 6-го числа сего месяца, во время большого
праздника и церемонии, называемой водосвятием , установленного в воспоминание
крещения, принятого нашим Спасителем от святого Иоанна. В это время вовсю шла
подготовка к свадьбе государя, назначенной на 19 января, после Крещения. Обычай
требует, чтобы царь находился во главе войск, которые в этом случае выстраиваются на
льду. Невеста тоже должна была показаться народу в этот день. Она ехала мимо моего
дома, окруженная конвоем и такой пышной свитой, какую только можно себе
представить. Она сидела совершенно одна, в открытых санях, одетая так же, как в день
своего обручения, а император, следуя обычаю страны, стоял позади ее саней.
Никогда в жизни не вспомню я дня более холодного. Многие боялись даже ехать на
обед во дворец, куда все были приглашены и собрались, чтобы встретить молодого
государя и будущую государыню при их возвращении. Они оставались четыре часа кряду
на льду, посреди войск. Тотчас как они вошли в залу, император стал жаловаться на
головную боль. Сначала думали, что это следствие холода, но так как он продолжал
жаловаться, то послали за доктором, который посоветовал ему лечь в постель, найдя его
очень нехорошим. Это обстоятельство расстроило все собрание. Княжна весь день имела
задумчивый вид, который не изменился и в этом случае.
Остается ждать дальнейших вестей о болезни царя. Жизнь научила меня, что от нее
можно ожидать самого худшего и неожиданного. Я писал вам некоторое время назад о
безвременной кончине нашего молодого друга дона Хорхе Сан-Педро Монтойя. Полагаю,
в могилу его свели последствия ранения, полученного еще по пути сюда, а потом раны от
злодейского нападения на него, а также здешний ужасный климат. Болезнь его
обострилась внезапно, развивалась стремительно, и дон Хорхе умер в одночасье: наш
доктор ничего не сумел предпринять, застав его уже мертвый от горлового кровотечения.
Выражаясь высокопарно, можно сказать, что его свела в могилу Россия, которую
известный вам Хакоб Кейт называет мучительной страной, и в этом он совершенно прав.
Мы с Хуаном Каскосом и Кейтом до сих пор скорбим об этом прекрасном и в самом деле
удивительно красивом молодом человеке.
Хотя прилагаемые при этом письма написаны в понедельник, в день, когда я обычно
пишу к вам, но я не послал их на почту, потому что имел некоторое основание
подозревать, что по случаю болезни царя не дозволят отправить ни одного письма
заграницу. Но теперь болезнь эта известна всем, и я, посылая мои письма, считаю
нужным прибавить к их содержанию то, что случилось после.
Вчера обнародовали, хотя и с некоторой таинственностью, что болезнь его величества
- оспа, которая-де выступает хорошо и обильно. Ныне шестой день, как начала выступать
оспа, и девятый после того, как начались лихорадочные припадки. Оспа не имеет
тяжелого характера, и надеемся, что Бог из6авит нас от несчастного случая, чего боятся и
что предчувствуют все, как вы можете вообразить. Впрочем, не могу знать с
достоверностью настоящее положение болезни царя, потому что его видят очень
немногие, да и те рассказывают на разные, лады.
Не могу не представить высокому разумению короля нашего государя, что в случае,
если последует несчастие смерти этого государя, нам придется испытать не только
перемену в правительстве, но и междоусобную войну, которая, по моему мнению,
неизбежна, так как есть четыре партии, которые претендуют на корону.
Первая - принцессы Елизаветы, дочери Петра Первого.
Вторая - царицы-бабки настоящего-царя.
Третья - невесты, княгини Долгорукой.
Четвертая - сына герцога Голштинского . Хотя этот последний и действительно имеет
наибольшее право на престол, но его сторонники очень немногочисленны и вовсе не
сильны. У принцессы Елизаветы сторонников несколько больше, но и они также не
сильны.
Самые сильные люди на стороне царицы-бабки и невесты. Это так очевидна, поэтому я
спешу уверить его величество, что в случае, если последует роковой удар, судя по мерам,
которые уже приняты, на престол войдет или царица-бабка, или невеста Долгорукая. Я не
сомневаюсь, что последняя успеет скорее, по причине большой силы Долгоруких,
которых фамилия многочисленна. Но что бы там ни последовало, я знаю, что они думают
женить его царское величество на княжне прежде Великого поста, хотя бы не прошло и
сорока дней после болезни царя".
Январь 1730 года
Если сейчас Алексей Григорьевич о чем-нибудь жалел, то лишь о том, что не дал себе
воли еще тогда, в декабре, когда к нему впервые пришло предчувствие несчастья. Как
держал себя тогда Петька... то есть его царское величество! Как открыто пренебрегал
Катериною! Вплоть до того, что отворачивался от нее на людях. Князь Долгорукий
правую руку отдал бы, чтобы поторопить свадьбу, но никак нельзя было сделать это из-за
Рождественского поста и Святок. Он желал устроить тайный брак, но потом отказался от
этой мысли, взвесивши, что этот брак, совершенный в не положенное церковью время, не
имел бы законной силы. Приходилось вооружиться терпением и подождать несколько
дней, но вдруг...
Все самое ужасное в жизни всегда происходит именно вдруг. Добра ждешь-ждешь,
готовишься к счастливому событию, а оно все не приходит. Но беда внезапно сваливается
на голову!
Угораздило же этого глупого мальчишку простудиться. Ну ладно, перемерз, с кем не
бывает, а вот оспу-то где подхватил, паршивец?
- Говорят, от Сергея Григорьевича заразился, - услышал он голос сына Ивана и понял,
что невольно задал свой вопрос вслух. - Дядюшка ведь, несмотря на то, что дети его в оспе
лежали, продолжал ездить ко двору. Вот и доездился.
- Ну, это чепуха, - отмахнулся Сергей Григорьевич, который тоже был здесь. - Я ведь
здоровехонек. И никто ведь больше не заразился. И дети на поправку пошли. А он, - князь
значительно ткнул пальцем в стену, за которой где-то далеко находился Лефортовский
дворец, - а он, гляди, вот-вот... - И перекрестился.
Алексей Григорьевич тоже перекрестился и рявкнул:
- Не каркай.
Брат терпеливо снес грубость, да и никто из Долгоруких, собравшихся сегодня в
Головинский дворец, не обратил на непочтительность внимания. Здесь были человек
десять князей Долгоруких, собравшихся по просьбе Алексея Григорьевича и на время
позабывших старинные распри. Слишком сурово грозила обернуться к ним судьба. Ко
всем Долгоруким!
- Еще Блументросты эти клятые, - безнадежным тоном сказал князь Иван. - Лечить не
умеют, а берутся. Лихорадку, что наперед оспы высыпала, лечили как обыкновенную
лихорадку, давали государю
прохлаждающие напитки. Господина Бидлоо призвали, так он аж за голову схватился.
Болезнь-де развилась, на подошвах высыпала. А это всяким таким-этаким может
окончиться, сами понимаете.
- Которого уж уморили, а? - с изумлением пробормотал Василий Владимирович. -
Немцы нечестивые. Гореть бы им живьем в пламени адовом!
- Еще не уморили, чего вы раскаркались! - вспылил Алексей Григорьевич. - А вот,
кстати, о немцах. Василий Лукич, - повернулся он в угол, где притих тот, кого называли
самым умным из Долгоруких. - Ты чего отмалчиваешься? Что за письмо тебе прислали
Вестфален, датский посланник, Братислав да испанец этот хитроглазый?
Василий Лукич медленно вынул сложенный вчетверо лист, уже изрядно затертый на
сгибах. Сразу стало ясно, сколь часто он читывал и перечитывал письмо посланников. Не
разворачивая лист, Василий Лукич процитировал:
- "Слух носится, что его величество весьма болен, и ежели наследство России имеет
быть принцессе Елизавете или Голштинскому принцу, то императору и королю дружбы с
Россией иметь неможно, а понеже его величества обрученная невеста фамилии вашей, то
и можно удержать престол за нею, так же, как после кончины Петра Первого двенадцать
знатных персон, в том числе Меншиков, государыню императрицу Екатерину удержали,
то и вам по вашей знатной фамилии учинить можно, и вы силы и славы имеете".
- Легко им, нехристям, советы советовать! - пробормотал фельдмаршал Василий
Владимирович.
- А что? - легким голосом, чтобы можно было принять за шутку, сказал Алексей
Григорьевич. - Катерина моя - обрученная государева невеста!
- Княжна Екатерина не венчалась с государем, - настаивал Василий Владимирович,
упрямо склоняя голову.
- Не венчалась, так обручалась, - вмешался брат Алексея Григорьевича, князь Иван.
- Иное дело венчание, а иное - обручение, - продолжал Василий Владимирович. - Хоть
бы она и венчана была, и тогда в учинении ее наследницей не без сумнения было бы. Не
то что посторонние, да и нашей фамилии прочие лица у ней в подданстве быть не захотят.
Покойная государыня Екатерина Алексеевна хотя и царствововала, но только ее
величество государь император при животе своем короновал.
Иван Григорьевич покосился на своего брата, ул
...Закладка в соц.сетях
