Жанр: Любовные романы
Государева охота
...у парочку, да и вообще - пока найдешь другого свидетеля, время пройдет. Надо
дождаться, пока эти двое отправятся в постель, и тогда...
Однако в постель "эти двое" отправляться явно не собирались. Как раз в тот миг, когда
их объятия и поцелуи сделались особенно жаркими, они вдруг отпрянули друг от друга
(причем Каскос заметил, что отпрянула именно девушка, а Хорхе с трудом разжал
объятия) и принялись говорить. Разумеется, по-русски!
Каскос возмущенно фыркнул. Нет, он был не так глуп, чтобы ожидать, что туземка
начнет беседовать на чистейшем кастильском наречии . Но она хотя бы могла выразить
свои мысли по-французски, как принято во всем цивилизованном мире, так нет же - чтото
твердила с невероятной скоростью на этом своем московитском, а вернее -
тарабарском наречии, совершенно непостижимом для нормального человека,
изъясняющегося на нормальном языке!
Но хотя Господь не дал Каскосу постигнуть смысл этого разговора, зрением он
посольского секретаря все же не обделил, и кое-какие выводы из увиденного Хуан мог
сделать. Похоже было, что наши любовники поссорились. По всему видно, речь шла об
измене, в которой девушка уличила красавчика Хорхе. Она со страдальческим лицом чтото
говорила, а Монтойя вдруг замкнулся в каменном молчании - однако немедленно
оживился, когда девушка вынула из складок платья и протянула Хорхе какую-то вещицу.
Тот схватил ее с таким видом, словно это был сосуд с частицей мощей
вышеупомянутого Иакова Компостельского, и благоговейно принялся рассматривать,
словно не верил своим глазам. Таким образом, получил возможность рассмотреть эту
вещицу и Каскос. Это и впрямь был сосуд - вернее, сосудец: маленький розовый
флакончик с золотой крышечкой. Благодаря милому другу Иакову, любителю подобных
изящных вещиц, в коих он хранил свои любимые духи, Каскос тоже стал знатоком
изысканных поделок, поэтому он сразу понял: флакончик представляет собой нечто очень
ценное. Неудивительно, что у дона Хорхе глаза загорелись при виде его. Схватив
флакончик, он словно бы забыл обо всем на свете, в том числе и о своей любовнице:
смотрел да смотрел на дорогую игрушку, не в силах оторваться от ее созерцания, а потом
начал заботливо запрятывать в левый внутренний карман камзола. Девушка же
воспользовалась этим мгновением, чтобы исчезнуть.
Да-да. Бросив на дона Хорхе прощальный взгляд, в котором огонь откровенной страсти
причудливо мешался с водой (в том смысле, что из глаз красотки ручьями лились слезы),
она выскользнула за дверь. Дон Хорхе очнулся от своего забытья и кинулся было за ней,
но, поскольку вскоре воротился весьма удрученный, Каскос мог сделать вывод, что
Монтойя свою подругу не догнал. А может быть, и догнал, но она бросила ему на
прощание что-то такое, от чего он окончательно приуныл и оставил все попытки
примирения. Постояв немного у окна и, как можно было понять, проводив убегавшую
девушку взглядом, он устало, словно обремененный непосильной ношею, вернулся к
камину, упал в кресло и неподвижно уставился на огонь, сжимая в руке розовый
флакончик.
Ну, разглядывать унылый профиль дона Хорхе у Каскоса не было никакого интереса.
Вовек бы его не видеть, распутника жестокосердного! Право слово, если бы Каскос мог
испытывать жалость к существу низшего женского пола, он пожалел бы девицу,
побывавшую нынче в посольстве. Уж очень она убивалась. А для этого красавца вещь,
которую он держит в руках (прощальный подарок отвергнутой любовницы, надо
полагать!), дороже всех ее слез. Непременно, непременно надо поведать эту
душераздирающую историю де Лириа!
Каскос закрыл "глазок", поправил портрет королевы и подошел к окну, уверенный, что
увидит, как стражник задерживает непрошеную гостью. Однако этой дерзкой особе опять
повезло! Просто поразительно, как заботилась судьба о том, чтобы девица могла
незамеченной проникнуть в посольство и покинуть его. В ворота опять въезжала карета,
под прикрытием которой девица выскользнула из ворот и бросилась бежать так, словно за
ней гнались!
Конечно, никто не собирался за ней гнаться, даже Каскос перестал провожать ее
взглядом, потому что узнал карету. Вернулся герцог! Не застал Остермана дома, поэтому
воротился так быстро? Или произошло что-то настолько серьезное, что герцогу
потребовалось немедленно обсудить ситуацию со своими людьми?
Каскос бросился к двери. Первым сердечного друга встретит он, именно он! Выслушает
московские новости, успокоит его, а уж потом выберет удобное мгновение, чтобы
поведать де Лириа посольские новости.
Октябрь 1729 года
Из донесений герцога де Лириа архиепископу Амиде. Конфиденциально:
"Ваше преосвященство, у нас поразительного свойства новость! Император
неожиданно воротился в Москву, остановился в Немецкой слободе, в Лефортовском
дворце, собрал членов Верховного совета, знатнейших сановников, духовных, военных и
гражданских, и объявил, что намерен вступить в брак со старшей дочерью князя Алексея
Григорьевича Долгорукого, княжной Екатериной.
Событие в своем роде не новость, этого давно и с некоторой боязнью все ожидали,
однако в браке молодого, не достигшего еще даже шестнадцатилетнего возраста государя
все ясно видят нечестную проделку; все понимают, что Долгорукие, пользуясь
маломыслием царя, слишком юного, и не обращая внимания на последствия, спешат
преждевременно связать его узами свойства со своей фамилией, с тем расчетом, что уз
этих, при неразрывности брака, предписываемой ортодоксальной церковью, невозможно
будет расторгнуть. Однако умные люди понимают, что расчет Долгоруких не вполне
верен; при неограниченном самодержавии царей никакие церковные законы не были
сильны: об этом свидетельствовали неоднократные примеры в русской истории, да и за
примерами такими не нужно пускаться памятью в отдаленные века - ведь еще жива
первая супруга Петра Великого, Евдокия Лопухина, внуком своим освобожденная от
долгого, тяжелого заключения, и Петр Второй вполне может пойти в этом по следам
своего деда. Ходят такие речи среди русских вельмож: "Шаг смелый, да опасный. Царь
молод, но скоро вырастет: тогда поймет многое, чего теперь не домекает". Конечно,
говорят об этом лишь между собой.
Мы с графом Братиславом уже посылали к князю Алексею Григорьевичу и фавориту
просить дозволения поздравить их. Они отвечали нам с любезностью, что мы можем
приехать. Третьего дня возвратилась с богомолья принцесса Елизавета и тотчас же
отправилась поцеловать руку будущей государыне. Каково это при ее непомерной
гордыне? Ну что же, очевидно, судьба этой принцессы - смирение и забвение. По слухам,
даже княгиня Прасковья Юрьевна, мать княжны Екатерины, называет ее "ваше
высочество" и встает при ее входе.
Обручение назначено на конец сего месяца.
Добавлю, что одновременно с браком царя должен свершиться и брак фаворита. Он
женится на богатой наследнице, дочери знаменитого полководца фельдмаршала графа
Шереметева, умершего в забвении тем, славе коего как военного гения он немало
способствовал. Невесту зовут Наталья Борисовна, император благоволит к ней за то, что
отец ее, хоть и был приверженцем западных влияний на Россию и даже мальтийским
кавалером, отказался принимать участие в гонениях на несчастного царевича Алексея и
даже, послухам, осуждал преобразователя за это кровавое деяние. Она искренне влюблена
в князя Ивана и почитает себя счастливейшей из смертных. Наталья Борисовна, очевидно,
станет первой фрейлиной будущей императрицы. Боюсь только, что брак фаворита будет
началом его падения, о чем сильно хлопочет его отец и его сестра, княжна Екатерина.
Князь Иван с женою поместятся в доме, отдельном от дворца, и он не будет так часто с
царем, как бывал доселе, и противники его, конечно, воспользуются этим случаем, чтобы
погубить его. Сестра ненавидит его, и меня уверяли, что она поклялась погубить брата, но
в то время как она хочет подкопаться под своего брата, она не совсем уверена в
собственном счастье. Царь не имеет к ней ни капли любви и относится весьма
равнодушно; кроме того, он начинает ненавидеть дом Долгоруких и сохраняет еще тень
любви к фавориту. Ему еще недостает решимости; лишь только он обнаружит ее, погибнут
оба (и фаворит, и его сестра), и здесь произойдут новые и ужасные перемены. Хотя
прежде, чем это случится, конечно, пройдет некоторое время, возможно, даже
длительное, коим следует умело воспользоваться в интересах нашего короля и нашей
католической веры.
И вот еще что напоследок. Отец невесты фаворита, Борис Петрович Шереметев, в 1686
году был послом в Вене. Братья нашего ордена, дети Игнатия Лайолы, обращались к нему
с просьбой посодействовать в строительстве в Москве костела, да не в частном доме, а
отдельно, чтобы церковь построена была с колоколами, чтобы погребение умерших
католиков совершалось открыто, чтобы это подтверждено было государевой грамотою за
себя и своих наследников. Шереметев отвечал: "Этой слышать не годится, и костелы
римские в российском царствии никогда не бывали и впредь быть тому невозможно". Что
же, ваше преосвященство, нам остается только радоваться, что в жены русский император
выбрал Екатерину Долгорукую, а не Наталью Шереметеву с такой-то наследственностью.
Как говорят русские, без добра не бывает ничего худого, а во всякой бочке дегтя есть своя
ложка меда. А впрочем, я не силен в народных русских речениях в отличие от моего
секретаря дона Хорхе Монтойя, который пребывает по-прежнему в болезни".
Октябрь 1729 года
Алекс тупо смотрел в камин, но едва ли видел причудливую игру пламени. Рука его
рассеянно поглаживала карман камзола, в котором был заботливо спрятан заветный
флакон, а он все еще не верил, не мог поверить, что чудо свершилось: утерянное
вернулось к нему, а это значит...
Это значило многое - столь многое, что другой человек на месте Алекса должен был
считать себя счастливейшим из смертных. По-хорошему, Алексу следовало сей же миг
броситься в карете, верхом, в конце концов, бегом к Кейту, чтобы сообщить ему: их
надежды воскресли вышним промыслом, а это и впрямь означает, что Бог с ними и за них.
Следовало бы, да... однако он сидел в кресле у камина и не находил в себе сил сдвинуться
с места.
Навалилась невыразимая усталость. Только благодаря тому, что он ощущал в кармане
тяжесть розового яшмового флакончика, Алекс верил в реальность случившегося - верил,
что несколько мгновений тому назад здесь была Даша.
А теперь ее нет... Мелькнула, словно копье, пронзившее человека насквозь и
полетевшее дальше. Он был так потрясен ее появлением, возвращением флакона, что
сейчас с трудом мог вспомнить ее слова. Внезапно вырвавшись из объятий Алекса, она
пробормотала, что более нет необходимости поддерживать их ложь о взаимной любви,
поскольку отныне государь не станет преследовать ее своими домогательствами. Да,
Алекс уже слышал о помолвке Петра со старшей княжной Долгорукой, но считал эти
разговоры пустыми слухами. Даша, однако, подтвердила их вполне категорично.
До чего же странные были у нее глаза, когда она говорила об этом!.. У Алекса даже
мелькнула мысль, а не жалеет ли она о том, что отвергла любовь императора?
И эти слова: "Бедный государь, бедный мальчик... Он обманут, он обманут! Я в этом
виновна!"
Что она имела в виду? Неужели ту ложь, на которую пошли они с Алексом?
Ложь во спасение... Ах, кабы это было ложью! Ведь Алекс не притворялся ни на
единый миг и, когда снова стиснул ее в объятиях, ощутил такой самозабвенный восторг,
что доподлинно знал: потребуй от него Господь смерти в оплату этого мгновения - он не
постоит за ценой.
И она, она тоже... Даша тоже не лгала в эту минуту - Алекс знал, чувствовал это. Не
только губы и тела - сердца их обменялись страстным поцелуем, души слились воедино.
Казалось, невозможно сделаться ближе друг к другу, чем они были, - но внезапно Даша
вырвалась из его объятий и начала говорить, говорить...
Алекс нахмурился. Даша была взволнована так, что едва могла выражаться связно.
Пересказывала какой-то страшный сон, говорила, что Алекс должен остерегаться
неведомого человека, который носит плоский браслет, искусно составленный из золотых
чешуек. Все он пропустил мимо ушей, потому что был просто убит ее словами о том, что
больше они никогда не увидятся, придется забыть ее, ибо так нужно, она умоляет об этом.
Но горе, отчаяние, которыми были полны ее глаза, свидетельствовали: для нее разлука
смерти подобна, так же как для самого Алекса.
Он только собрался сказать ей о своей любви, как она вынула флакон из розовой яшмы
- и на какое-то мгновение Алекс забыл обо всем на свете. А когда очнулся от забытья,
Даши уже не было, и преследовать ее было напрасно, она исчезла, как исчезает поутру
сон, и, право, он мог бы подумать, что это был лишь сон, когда бы не вещица, которую он
сжимал в руках.
Она не объяснила, как попал к ней розовый флакон, Алекс не успел спросить. Да какая
разница?! Главное - утраченное вернулось. На некий миг это показалось ему самым
главным в жизни, он забылся - и Даша вмиг исчезла... А он остался сидеть в кресле у
камина, хотя давно уже должен был спешить, лететь к Кейту, отдать ему заветный
флакончик, выслушать слова его одобрения и заверения в том, что Алекс вернул себе
доверие ордена, что в той будущей России, которую Кейт намерен создать в соответствий
с замыслами своими и тех, кто послал их с Алексом в эту мучительную страну, они смогут
достигнуть небывалых высот почестей и богатства!
Мучительная страна... Эти слова, которые частенько повторял Кейт, накрепко засели в
сознании Алекса. Он никогда не любил Россию - слишком мало жил в ней, слишком мало
знал ее, частенько стыдился национальной принадлежности к русским, родства с ними,
чуждался их и всеми силами пытался отделить себя от них; порою воистину мучился тем,
что это разболтанное, противоречивое, несуразное государственное образование - его
родина, предпочел бы видеть в этой роли могущественную, цивилизованную державу
вроде Франции, а еще лучше Англии - да, именно Британии, владычицы морей! Однако
сейчас Алекс вдруг ощутил, что, несмотря на все свои и чужие старания, несмотря на то,
что вся его жизнь фактически прошла вне этой страны, он никак не может разорвать
глубинной, порою даже неосознаваемой и тем не менее удивительно прочной связи с ней.
За те несколько месяцев, которые Алекс пробыл в России, он узнал о ней больше, чем
за всю предшествующую жизнь. Ну, это понятно! Раньше породившая его страна была
неким туманным призраком, а теперь обрела вполне реальный облик. Не сказать, что она
вызвала в нем горячую любовь, умиление или восторг, хотя поразила его красотой. Ничего
подобного этим дремлющим, спокойным просторам не видел Алекс ни в Польше, ни в
любимой им Англии, ни во Франции, ни в Германии, ни в ненавистной Испании. Однако
непрестанное ощущение некоего потустороннего величия преследовало его не только
лишь при взгляде на необъятные, неописуемо прекрасные ландшафты.
Этого он не сказал Кейту. Не потому лишь, что тот все равно не понял бы. Просто
именно сейчас вдруг явилось Апексу осознание: само государство, сама держава
российская напоминала ему зачарованную деву из полузабытых, слышанных лишь в
раннем детстве, но вдруг вспомнившихся сказаний. Лежит она, всеми заброшенная,
забытая, покинутая, пораженная смертельным недугом, в кровище и гноище, лежит,
обреченная на медленное умирание, но вот появляется богатырь, который пронзает мечом
коросту, окружившую тело девы, - и она восстает оттуда живая, здоровая, исполненная
неописуемой красоты и силы.
Еще в детские годы самым поразительным в этой сказке казалось Алексу вот что:
богатырь совсем не хотел исцелить девицу. Он намеревался убить ее. Ведь некто вещий
предсказал ему жениться на замарашке, которая лежит в кровище и гноище в каком-то
Богом забытом месте, и он положил грех на душу взять, но избавиться от жуткой судьбы.
Вот и ударил полумертвую уродку мечом - чтобы через несколько лет встретиться с ней,
красавицей, полюбить, взять в жены - и постигнуть, что от судьбы не уйдешь, не убежишь,
не спрячешься, не избегнешь ее, и вещих строк в книге Рода не дано переписать никому.
Ты хочешь принести вред - но приносишь благо. Ты хочешь спасти - но губишь. Ты хочешь
спастись сам - но гибнешь, потому с первого по последний вздох движет тобою некая
вышняя, неумолимая сила, и тебе лишь мнится, что твои мысли, чувства, желания что-то
значат. На самом же деле они не значат ровно ничего. Или столь ничтожно мало, что их
вообще не стоит принимать в расчет.
Алекс давно сделался фаталистом в душе, но фатализм его относился лишь к
человеческой, личной, частной судьбе, а сейчас он вдруг задумался: подчинены ли судьбы
государств такой же фаталистической неизбежности, начертана ли в той же книге Рода - в
другой главе - неопровержимая, неискоренимая судьба державы по имени Россия? Кейт,
он сам, те, кто послал их сюда, кто поддерживает Кейта в России, - что за роль
определена им? Предначертано ли им сделаться некоей совокупной вышней силою,
воплощением того самого богатыря, который, желая принести вред девке-богатырке,
принес ей благо, - или им суждено всего лишь сделаться стаей зловонных мух,
кружащихся над больным, страдающим телом страны, усугубляя ее муки и страдания, мня
при этом, что каждый вздох, каждый стон России обусловлен их замыслами и деяниями...
их жужжанием и кружением?
Алекс неотрывно смотрел на огонь, однако едва ли замечал, что пламя угасает и давно
пора подбросить дров в камин. Перед ним велась не причудливая игра света и теней -
перед ним представали лица тех людей, которых он успел встретить за время своей жизни
в России. Многих он действительно увидел впервые, но о многих был наслышан, к встрече
с ними подготовлен, снабжен всеми необходимыми сведениями, которые следовало
иметь. Он создал в своем воображении довольно четкие образы их и намеревался при
встречах с ними руководствоваться заранее выработанной линией поведения, чтобы
успешнее содействовать задачам своим и целям тех, кто направил его в Россию, однако в
очередной раз убедился, что не только российская действительность со всех сторон
выпирает из прокрустова ложа предварительных замыслов и представлений, так же как
выпирают из них "великие преобразования" Петра Первого. Нипочем не желали
вмещаться в эти рамки и русские люди.
Прежде всего тот, чья смерть была целью жизни Алекса. Прежде всего - русский
император.
Этот мальчик, который, чудилось, был рожден лишь для того, чтобы причинять
страдания себе и другим...
Он стал причиною смерти матери. Он усугубил ненависть народа к своему великому и
чудовищному деду. Мало было Петру Первому грубо перелопатить, перевернуть, истерзать
веками сложившееся, устоявшееся представление соотечественников о жизни - и
заслужить этим страшную славу Антихриста. Ненависть к собственной жестокости он
усугубил тем немилосердием, которым было окрашено его обращение с собственным
внуком. Сыном убитого им сына...
В глазах всего русского народа юный Петр был истинный наследник престола, а между
тем права этого наследника всячески попирались, причем публично и откровенно. Дед не
любил его - потому что в нем струилась кровь отвратительных ему Лопухиных,
сделавшихся для преобразователя воплощением всей той старой России, которую он
ненавидел люто, исправлению которой и борьбе с которой он посвятил жизнь. Во имя
этого он перекроил вековые законы престолонаследия и возвел на престол немку,
которую волею своею объявил царицей, при живой-то жене, ей и детям своим хотел он
передать наследие русских властителей, своих предков, а того, кто имел истинные права
на трон, держал в забвении, пытался совсем устранить от власти.
Алекс знал об этом давно и не собирался упрекать прежнего императора за его игры с
престолонаследием. Государь имеет право на любой ход, на то он государь. Однако лишь
в России ему стали понятны главные причины ненависти Петра к внуку и желания любой
ценой удержать его подальше от престола. Преобразователь был слишком умен и отлично
знал человеческую природу. Он понимал, что внук его не забудет судьбу своего родителя,
и, когда вырастет, именно то станет мило и дорого его душе, за что претерпел царевич
Алексей: московская, патриархальная российская старина. Новые же, насильственно
насаждаемые порядки сделаются ему ненавистны.
Так оно и произошло. Именно в этом и коренилась глубокая любовь народа к
мальчику-императору - он был таким, какие были раньше.
Все склонности юного Петра были настоящие, прежние, русские. И прежде всего -
отвращение к морю и Петербургу. Дед страстно любил море, завел флот, хотел и весь
народ насильно заставить полюбить море, но русские моря боялись, не доверяли ему,
видели в нем нечто чуждое и опасное. Недаром русские вообще называли все, что было за
пределами их земель, странами заморскими, хотя бы речь шла о государствах,
расположенных на сухопутной границе. Все старания Петра Первого сделать Россию
морской державой истощали, губили народ, и оттого были ему отвратительны. А юный
государь моря не терпел и не намеревался идти по следам деда своего. Он невзлюбил и
новую столицу, нелепо построенную на болотах, в чухонской земле, исповедующей
лютеранскую веру, - он полюбил Москву православную, с ее сорока сороками колоколов и
золоченых церковных маковок, с ее благостной тишью да гладью. При нем Москва снова
должна была сделаться средоточием русской жизни, как встарь, как велось со времен
незапамятных.
Старолюбцы видели в этом счастье великое и посрамление всех богопротивных деяний
Петра-Антихриста. Те же, кто называл Петра преобразователем, с болью наблюдали, что
все построенное им на Руси пропадает. И, дай волю молодому царю, пропадет совсем.
Не мог не видеть этого и Алекс. Но, в отличие от Кейта, для которого личность
молодого императора не представляла никакого интереса, Алекс чувствовал: Петр был
обречен орденом на смерть - и все же он должен быть понят! Хотя бы перед тем, как быть
убитым.
Во многом мнения Алекса и Кейта об этом мальчике, безусловно, совпадали, но там,
где Кейт и Остерман, люди по происхождению нерусские, видели только лишь
презренные леность и равнодушие, Алекс, родившийся в России, остававшийся русским
по крови, сумел увидеть иное - главное. Это был глубокий, неискоренимый страх
императора перед собственным троном.
Петр не хотел быть державным властителем, не хотел принять на себя полную
ответственность за положение дел в стране прежде всего потому, что боялся того
чудовищного, разлагающего влияния, которое престол оказывает на человека. Идти по
стопам деда означало для него не только погрузиться в пучину нескончаемых дел и забот.
Это значило переделать себя, сделаться прежде всего палачом, потому что всякое
коренное преобразование в такой стране, как Россия, не может произойти мирным путем:
оно возможно только через пролитие крови, через суровую кару, через жестокость и
бесчеловечность, через неисчислимые жертвы, через смерти тех людей, которым нет дела
до какого-то там великого, но призрачного будущего державы, которые живут нынешним
днем, своей собственной жизнью, жизнью своих любимых, детей, близких, и это важнее
для них, ценнее для них всего свету белого, каких бы то ни было преобразований. И кто
осудит, кто посмеет упрекнуть или осудить их? Россия слишком необъятна, чтобы
насельников ее можно было заставить мыслить и чувствовать одинаково. Однако демон
России бесился и бесновался на ее вольных, немереных просторах, прекрасно зная: всяк
русский ленив и сонлив лишь до поры, а когда почует, что держава дошла до края, за
которым - гибель, он тут же от векового сна воспрянет, ляжет костьми, изойдет кровью,
забудет о себе и родных своих, даст на куски себя изрезать во имя этого демона Родины,
непостигаемого умом и сердцем человека иной крови, иной веры, иного происхождения.
Но не может это произойти волею одного человека, даже столь мощного
преобразователя, каким был первый Петр. Должно вызреть некое общее осознание...
вызреть в боли и муке. Подобно страшному, смертоносному нарыву. Вызреть - и
прорваться общими, осмысленными деяниями, лишь побуждаемыми и направляемыми
волею верховного властителя!
Ради Бога!.. Чью волю, чьи деяния мог побудить и направить тринадцатилетний
ребенок, пуще смерти боявшийся всякой ответственности - как за державу, так и за самого
себя?
Алекс понимал: страх этот будет преследовать Петра до могилы. Какой станет за время
его правления Россия - и какие беды и опасности создаст она для своих соседей, иных
держав?
Смешно думать, что Джорджа и Джеймса Кейтов и всех тех, кто сделал Алекса
палачом русского императора, с одной стороны, и де Лириа, его короля, венского
императора, отцов-иезуитов и самого папу римского - с другой, - смешно думать, что
кого-то из них когда-нибудь хоть на гран волновала судьба России вообще и отдельного
русского человека в частности. Россия была для них - всегда, таковой и останется вовеки!
- лишь полем деятельности, дальним, диким полем, на котором очень удобно насаждать
некие злаки, назначенные на прокорм заморским странам. Россия для них не цель, а лишь
средство в борьбе за могущество собственных держав или конфессий.
Впрочем, они - чужаки, иноземцы, инородцы. Какой с них спрос, какой упрек можно
бросить им, желающим процветания собственного сада за счет чужого, заброшенного
своим властителем?
Быть может, и правда - для процветания соседей нужно сменить хозяина в России,
который, понукаемый чужими советами, принесет соседям этим и заодно своему саду
больше пользы?
Алекс не знал, не мог знать ответа на этот вопрос. Однако он был переполнен страхом
перед теми сомнениями, которые зародились в его душе. Ведь еще несколько месяцев, да
что - еще какой-то месяц назад их не было. Но после того как юнец, оплативший смерть
своего соперника, на его глазах смог совладать с собственной ревностью и ненавистью,
поддаться любви и жалости, что-то дрогнуло в непоколебимой убежденности Алекса.
"Я бы мог убить тебя, ты это понимаешь? - сказал тогда мрачный Мал
...Закладка в соц.сетях
