Жанр: Мемуары
Паскаль
...ебенка...
и ничто не трогает сосок, внешний воздух, имеющий большую силу и сжимающий
грудь, гонит молоко через это отверстие, где сопротивление меньше: это так же
неизбежно и естественно, как и то, что молоко вытекает, если сдавливать грудь
руками".
В заключение, которое завершало оба трактата, Паскаль писал, что эксперименты
являются тем истинным учителем, за которым надо следовать в физике, и что все
толкования Аристотеля и его комментаторов не могут опровергнуть результатов
"опыта на горе". Отныне, напоминал он еще раз, навсегда установлено: природа
никакой "боязни пустоты" не имеет, и все явления, приписываемые до сих пор этой
воображаемой причине, объясняются тяжестью массы воздуха.
Так был пройден Паскалем путь от "трубки Торричелли", от простого повторения
"итальянского эксперимента" до развенчания одной из самых существенных аксиом
перипатетической физики, до формулирования основополагающих законов
гидростатики. По этому пути Блез шел с осторожной уверенностью, нагнетая все
новые факты, не довольствуясь предвзятыми суждениями, априорными системами. Его
конкретному уму требовались не воздушные замки отвлеченных гипотез, а
многочисленные и разнообразные опыты, подтверждающие рационально обоснованное
мнение. Он не мог сделать того или иного вывода, если этому мнению противоречил
хотя бы один факт. Поэтому, не жалея здоровья, труда и денег, Паскаль неустанно
и искусно экспериментировал. Но и голой эмпирии экспериментов ему было
недостаточно для обобщающих заключений. Среди них нужно было выбрать решающие
опыты, которые нельзя было бы совершенно опровергнуть с точки зрения
рациональных оснований и количественных критериев. И лишь после этого медленного
и постепенного процесса Блез считал возможным перейти к формулировке
окончательных законов, их распространению на смежные области исследования, к
обобщениям общефилософского толка. "Эта крайняя осторожность в установке фактов,
- пишет один из современных исследователей творчества Паскаля, - и эта
колоссальная смелость в заключениях, которые он выводил из них, являются
характерными свойствами гения Паскаля и отличают его творчество среди всех
других".
Атмосфера экспериментов и дискуссий, связанных с понятием пустоты, навела
Паскаля на более общие размышления о разделении всех наук на природные и
исторические и о роли авторитета в той и другой области. Свои мысли по этим
вопросам он изложил в предисловии так и не опубликованного "Трактата о пустоте".
В истории, юриспруденции, языкознании и т. д. основным источником наших знаний
являются книги и,следовательно, авторитет их авторов. Особое значение этот
авторитет приобретает в теологии - там он неотделим от сверхприродной и
сверхразумной истины, которую мы можем знать только через авторитет священных
книг. И всякие новации в этой области, не содержащиеся в священных книгах,
вредны для теологии и искажают действительный порядок наук. По-иному обстоит
дело с математикой, физикой, медициной и другими науками, обращающимися к
непосредственному опыту и рассуждению. Предмет подобных наук пропорционален
разуму, и разум может проявить в них свою бесконечную свободу и неистощимую
плодовитость, невзирая ни на какие авторитеты.
В природоведении надо использовать древних авторов не как цель, а как средство -
трамплин для более новых знаний. Точно так же, по мнению Паскаля, поступали и
они сами по отношению к своим предшественникам, точно так же будут поступать по
отношению к нам и наши потомки. Хотя природа всегда равна самой себе, она
никогда не выдает своих секретов полностью, открываясь лишь постепенно от
поколения к поколению с увеличением опытов. Паскаль сравнивает общий прогресс
естествознания с развитием отдельного человека. Как человек в начале своей жизни
находится в естественном неведении, но, беспрестанно обучаясь с помощью
собственного опыта и опыта своих предшественников, продвигается вперед в
познании окружающего мира, так и все человечество прогрессирует по мере старения
мира. И теперешние люди, писал Паскаль, как бы находятся в таком состоянии, в
каком находились бы древние философы, если бы они могли стареть до настоящего
времени, прибавляя к имевшимся у них знаниям те, которые они обрели бы в
последующие века. "Таким образом, вся последовательность людей в течение всех
веков должна рассматриваться как один человек, всегда существующий и постоянно
узнающий".
Идея самодостаточного и безостановочного научного прогресса естественно вытекает
из духа нового естествознания и собственных физических занятий Паскаля.
Бесконечность вселенной своеобразно оформляется бесконечность прогресса,
познания и старения. Прогресс этот относится исключительно к сфере накопления
знаний и никак не соотносится с моральным совершенствованием человека, его
внутренним духовным развитием.
Ситуация подобного нейтралитета нравственности по отношению к научному
творчеству неизбежно должна была привести в исторической перспективе к
частичному поглощению этики наукой. Так, например, "временные правила морали"
Декарта носят скорее вспомогательный, защитный характер (его излюбленным девизом
были слова "Vixit bene qui bene latuit"[11 - Хорошо прожил тот, кто хорошо
укрылся (лат.).]), служат для спокойного разыскания истины, отождествляемой им с
научной деятельностью. Философ считал, что сама эта деятельность может позволить
в будущем построить мораль на основе строго научной закономерности.
Уже в конце XVII века стремление отождествить материальный прогресс с
нравственным, растворить этику в науке достаточно четко было выражено известным
популяризатором нового естествознания и завсегдатаем парижских салонов
Фонтенелем. Точное знание, писал Фонтенель, должно способствовать в последующих
столетиях изобретению быстрых и мощных машин, облегчающих труд человека и
позволяющих увеличить "наши богатства, то есть удобства и комфорт"; наступит
время, когда человек поднимется в небо и "однажды достигнет луны", а постоянно
накапливающиеся сведения приведут к полноте познания всей природы. Ученый же,
использующий в своей деятельности тонкие расчеты и разумные комбинации, по мысли
Фонтенеля, выше принцев и государей; именно он будет направлять политику и
руководить людьми, а "истинная физика должна стать чем-то вроде теологии".
Такова была перспектива, намеченная в XVII веке. Паскаль, стоявший у ее начала,
пошел тем не менее по иному пути.
В светском обществе
1
Летом 1648 года, через несколько недель после того, как Этьен Паскаль оставил
свою руанскую службу и возвратился в Париж, в столице начались волнения, так
называемая Парламентская фронда (от французского fronde - буквально "праща"; это
слово означает также название детской игры), когда против абсолютизма,
представленного правительством кардинала Мазарини, выступили народные массы,
возглавляемые парламентской буржуазией. Перед смертью Людовик XIII составил
завещание, в котором назначал регентшей свою жену, но, не доверяя ее
государственным способностям, учредил одновременно совет регентства, без
согласия коего она не могла принимать важных решений. Однако подобные
ограничения не понравились Анне Австрийской, и через несколько дней после
кончины короля завещание было отменено: королева-мать назначила заседание
парижского парламента, на котором пятилетний Людовик XIV приказал нарушить волю
своего отца. Парламент объявил завещание недействительным и признал за Анной
Австрийской полную власть.
Но слабая женщина-регентша, конечно, не могла управлять государством, и
фактическим правителем Франции стал ее фаворит и преемник кардинала Ришелье на
посту первого министра сицилийский дворянин и воспитанник римских иезуитов
кардинал Джулио Мазарини. Ришелье покровительствовал ловкому, вкрадчивому и
обходительному до рабства итальянскому прелату, добыл для него пост
государственного советника и кардинальскую митру, видел в нем достойного
продолжателя своего дела и перед смертью говорил ему: "Джулио, зная вас очень
хорошо, я предсказываю, что фортуна ваша пойдет далеко, даже, может быть, дальше
моей, ибо вас природа создала настолько гибким, что вы проскользнете в такой
проход, которого я даже не замечу. Джулио, если бы нужно было обмануть дьявола,
я прибегнул бы к вашим талантам".
Действительно, таланты Джулио развернулись во всю мощь: следуя "Политическому
завещанию" предшественника, укрепляя абсолютизм и развивая военные успехи, он
умел одновременно весьма ловко обогащаться сам и позволять делать это своим
ставленникам и помощникам. Так, например, суперинтендант финансов д'Эмери уже
давно покушался на денежный мешок парижского парламента. Народ и знать были
недовольны, что у кормила власти стоят иностранцы: королева - испанка, министр -
итальянец и итальянец же суперинтендант финансов. Недовольных Мазарини улещал
обильными подарками или урезонивал еще большими налогами. В придумывании новых
средств для выкачивания денег из народа кардинал был неистощим: правительство
предполагало установить налоги на съестные припасы и на дома бывших парижских
предместий, которые уже вошли в черту города; грозило взыскать полетту с
чиновников за четыре года вперед и вообще отменить ее, что пресекало
наследственность владения должностями. Все это возмущало народные массы и
вызывало сопротивление парламента, который требовал уменьшить талью, тяжелым
бременем ложившуюся на третье сословие, и взыскивать ее самим правительством, а
не отдавать ненасытным откупщикам на откуп, взимать налоги лишь на основании
эдиктов, зарегистрированных парламентскими протоколами, уволить ненавистных
интендантов и не создавать без его разрешения новых судейских мест и должностей
по управлению финансами.
В ответ на эти требования Анна Австрийская приказала арестовать вдохновителя
сопротивления, популярного семидесятилетнего советника Брусселя, и еще одного
члена парламента. На просьбу парламента освободить Брусселя регентша ответила:
"Я скорее задушу его, чем выпущу". Такая реакция подлила масла в огонь, и 26
августа под руководством буржуазии восстает парижская беднота. В течение
короткого времени восставшие соорудили более 1200 баррикад и перегородили многие
улицы. "Вид города Парижа, - вспоминает современник, - был неузнаваем; все
старые и молодые, начиная с двенадцатилетнего возраста, держали оружие в руках.
Мы нашли от дворца до Пале-Рояля восемь баррикад, составленных из цепей, бревен
и положенных поперек бочек, которые были наполнены булыжником, землей или бутом;
кроме того, входы всех поперечных улиц тоже были забаррикадированы, и у каждой
баррикады стояла стража из 25 или 30 человек, оснащенная всеми видами оружия,
причем буржуа важно говорили, что они на службе у парламента".
Испуганная Анна Австрийская приказала освободить Брусселя, обещая пойти на
уступки предложенным требованиям, однако обещания своего не выполнила и тайком
бежала в Сен-Жермен вместе с Мазарини, придворными и маленьким королем. Как
только стало известно об этом тайном съезде, Бруссель в резкой речи напал на
Мазарини, называя его "ненавистным иностранцем, виновником гражданской войны,
врагом Парижа и парламента, язвой королевства". Парламент объявил кардинала
Мазарини государственным преступником и приговорил его к смерти (ситуация,
немыслимая при кардинале Ришелье), после чего особенно возрос поток "Мазаринад"
- памфлетов и пасквилей в стихах и прозе, написанных против офранцуженного
итальянца и возглавляемого им правительства. Неистощимые остроумцы, среди
которых находились Сирано де Бержерак и Скаррон, зло и искусно обыгрывали в них
итальянский акцент первого министра и нищету народа, проклятья, адресованные
Мазарини, и угрозы его финансистам. Толпы разносчиков с утра до вечера
выкрикивали названия анонимных сатирических листков, которые можно было купить в
лавке аптекаря, в театре, даже у церковных ворот и, конечно же, возле Нового
Моста (число листков достигает шести тысяч, а их издание, предпринятое в XIX
веке, занимало пять томов).
В начале января 1649 года королевские войска под руководством знаменитого
полководца принца Конде, которого Мазарини удалось привлечь на свою сторону,
начали осаду Парижа. План кардинала и принца был прост: окружить столицу,
перекрыть все пути, по которым она получала снабжение, и уморить бунтовщиков
голодом. Почти три месяца у стен города шли бои, превращавшиеся порой в
кровопролитные схватки. Счастлив тот, кто покинул мир, пишет в это время Жаклина
Паскаль сестре в Клермон, и не зрит его безумств. Блез, видевший Парламентскую
фронду на всех стадиях ее развития, наблюдавший и за перипетиями Дворянской
фронды, или Фронды принцев, которая началась в январе 1650 года и была вызвана
недовольством крупных феодалов Франции абсолютистской политикой Мазарини,
позднее запишет в "Мыслях": "Величайшее из зол - гражданские войны". Величайшее
потому, что в гражданских войнах проливается зачастую безвинная и всегда
бесполезная кровь соотечественников, ибо пролитая кровь ничего не меняет по
существу: справедливость, которая борется с несправедливой силой силою же, не
искореняет зло, а лишь меняет его оболочку. Зависимость народа от короля,
принцев, парламента всегда остается зависимостью, основанной на относительной
силе, попирающей абсолютную справедливость. Отсюда, по мнению Блеза,
бессмысленность всяких революционных переворотов в обществе, отсюда и
"несправедливость Фронды, которая выставляет свою мнимую справедливость против
силы". Справедливость эта мнимая потому, что, набрав достаточно силы, она
превратится в свою собственную противоположность. Наблюдения над различными
слоями социальной пирамиды в период Фронды, начиная от короля и кончая низами
народа, наложились на юношеские впечатления Блеза от правления Ришелье и
Людовика XIII и привели к размышлениям о природе государства и об отношении к
нему. Эти размышления займут в "Мыслях" значительное место, но о них речь
впереди...
В "Мыслях" же Блез говорит о том, что мир - "самое большое из благ". Это
кратковременное благо в конце Парламентской фронды наступило 1 апреля 1649 года,
когда был заключен так называемый Сен-Жерменский договор, после того как
изнуренные и раскаявшиеся фрондеры отступили от своих постановлений против
Мазарини и некоторых требований, а испуганная королева обещала исполнить
невыполненные обещания.
Около семи месяцев Этьен Паскаль живет в бунтующем Париже, но они ему кажутся
годами и напоминают те мрачные и тягостные дни, когда он начинал свою службу в
Руане. Будучи опытным государственным человеком, он понимает, что перемирие
недолговременно и возможны новые волнения. Вот почему, как только осада столицы
снята, он спешит отправиться в Клермон, чтобы навестить Жильберту и родных. Оп
уже много лет не был в родном городе, и в последнее время его особенно тянет
туда: чувствует, видимо, что пришла пора прощальных визитов. Этьен Паскаль
решает взять с собой и Жаклину с Блезом, надеясь, что поездка поможет дочери
хоть на время забыть о монастыре, а сыну - немного отвлечься от неустанных
штудий и поправить все ухудшавшееся здоровье.
В отношении сына надежды отца частично оправдываются, дочь же остается
непреклонной. Опасаясь путешествия в маленький городок, населенный
многочисленными родственниками и светскими друзьями, Жаклина еще из Парижа пишет
Жильберте о своем затруднении и просит сестру предупредить всех о ее решении
постричься в монахини. Жильберта исполняет просьбу, и жители Клермона хотя и с
трудом, но все-таки пытаются скрыть удивление, когда видят дочь бывшего
президента палаты сборов с обрезанными волосами, которые почти незаметны под
большим и неуклюжим головным убором, в низких башмаках и грубом сером платье.
Впрочем, видеть Жаклину им приходится крайне редко. Сделав первые визиты
вежливости, она почти не покидает в доме Жильберты своей комнаты, которая
удалена от всех других и не имеет камина. Зимой Жаклина не подходит к огню даже
во время обеда. Это воздержание распространяется и на пищу, она ест то, что и
все, но в предельно малых количествах. Жаклина не запрещает никому входить в
свою комнату и не отказывается от бесед, но не совсем необходимые разговоры
утомляют ее. Поэтому родственники стараются не беспокоить Жаклину, и им
неизвестно, как она проводит свое время, хотя об этом можно догадываться по
числу сожженных свеч. Жаклина готовится к монастырской жизни.
Она уже не вспоминает более своих поэтических экзерсисов. Правда, один
клермонский монах попросил ее переложить на стихи некоторые церковные гимны, и
Жаклина берется за это дело, пишет в стихотворной форме гимн о вознесении
Христа. Монах восхищен талантом Жаклины, собирается принести остальные гимны, но
девушку начинают мучить угрызения совести оттого, что она занимается стихами без
разрешения духовных наставников. О своих затруднениях она сообщает в Пор-Рояль
матери Агнессе, и та отвечает среди прочего: "Бог не потребует от вас отчета в
этом таланте. Нужно похоронить его". Получив ответ, Жаклина ничего не объясняет
монаху, но просит освободить ее от дальнейших упражнений и продолжает свои
обычные занятия: молится, вяжет носки и кофты из грубой шерсти, которые разносит
находящимся в больнице беднякам, часто ходит в церковь. Когда Мари, младшая дочь
Жильберты, тяжело заболевает оспой, Жаклина ночами не ложится спать, покидая
больную лишь для совершения молитвы. После смерти двухлетней девочки Жаклина
вновь удаляется в свою комнату, нарушая затворничество только для дел
милосердия.
В ноябре 1650 года, как только утихли первые волнения Фронды принцев, Этьен
Паскаль с сыном и дочерью возвращаются в Париж, где Блез уточняет результаты
своих физических исследований и обобщения так называемых проблем пустоты, а
Жаклина, как и в Клермоне, живет затворницей и тайком от отца общается с
обитательницами Пор-Рояля. В сентябре следующего года Этьен Паскаль сильно
занемог. Дочь ухаживает за больным стариком, сутками не отходит от его постели и
в слезах молится за отца. Но 24 сентября 1651 года Этьен Паскаль скончался. В
первые дни после его смерти Блез так сильно тоскует, что Жаклина, сама крайне
тяжело переносящая случившееся, с трудом утешает брата.
Как только душевная скорбь стала глуше, Блез сочинил надгробную эпитафию.
"...Ты, смотрящий на эти останки, - единственное, что осталось от такой
прекрасной жизни, - удивись хрупкости всего существующего; оплакивай нашу
потерю..."
Когда умер отец, Жильберта была на сносях и не могла разделить горе с братом и
сестрой. Через несколько недель Блез отсылает Жильберте в Клермон письмо,
чрезвычайно характерное и для его нынешнего настроения, и для исповедуемого им
идеалистического взгляда на природу вещей в целом. В нем он пишет, что "следует
искать облегчения нашему горю не в нас самих, не в других людях и вообще не в
тварях, а в Боге", ибо его провидение является единственной истинной причиной
всего происходящего и источником, могущим дать подлинное утешение. Поэтому
смерть - не случайность, не фатальная необходимость природы и не игра элементов
человеческого тела, а исполнение верховной воли.
Речи Сенеки или Сократа, замечает Паскаль, не убеждают, ибо рассматривают смерть
как естественное явление. Не то в христианстве, воспринимающем ее как очищение
души от греха и похоти. Не надо сокрушаться, успокаивает Блез сестру, подобно
язычникам, не имеющим надежды. Проникнемся мыслью, что подлинная жизнь человека
не прекращается со смертью, а, наоборот, только начинается, и избавимся от
ужасного и естественного страха, природа которого скрыта в тайне грехопадения.
Чрезмерность нашего горя и свидетельствует как раз о величине наших когда-то
потерянных и вновь обретаемых в вечной жизни благ.
Не надо думать, как бы извиняется Блез перед сестрой, будто он призывает забыть
всякие горькие чувства: удар слишком чувствителен и мог бы быть невыносимым без
сверхъестественной помощи. Несправедливо не страдать подобно ангелам, не имеющим
никаких природных чувств, но несправедливо и оставаться без утешения подобно
язычникам.
"Одно из самых убедительных и полезных выражений любви к умершим, - переходит
Блез к другой мысли, - заключается в осуществлении того, что они приказали бы
нам делать, если бы еще жили на этом свете, и в исполнении тех святых
наставлений, которые они нам дали, и в совершенствовании себя ради них до такого
состояния, какого они теперь желают для нас. Таким поведением мы как бы
заставляем их воскресать в нас, потому что им принадлежат те наставления,
которые еще живут и действуют в нас".
Письмо брата, напоминающее местами молитву, а местами теологический трактат,
кажется Жильберте холодным и рассудочным. Однако упреки сестры неуместны: Блез,
видимо, переживает смерть отца больше других, но как только скорбная боль
несколько утихает в его душе, она, как обычно и все его чувства, превращается в
четкую мысль с проповедническим оттенком.
В конце ноября, после рождения сына Луи, Жильберта смогла приехать в Париж для
раздела отцовского наследства, а в декабре все трое переезжают в новую квартиру
на улице Бобур, которую Блез с Жаклиной снимают для себя. После смерти отца
Жаклина свободна в своих решениях и стремится во что бы то ни стало осуществить
давнее намерение постричься в монахини. Но Блез теперь противится этому
намерению и умоляет хотя бы еще несколько лет не покидать его. Внушив ей однажды
религиозный пыл и трепет, он сейчас препятствует Жаклине, боясь лишиться любимой
сестры и остаться в одиночестве. Еще в октябрьском письме к Жильберте он
сознавался, что если бы потерял отца шестью годами раньше, то это было бы для
него погибелью, да и теперь, по его словам, отец был бы ему необходим еще лет
десять, а полезен - всю жизнь. Блез, видимо, рассчитывает найти в младшей сестре
потерянного в отце друга и помощника, но Жаклина непреклонна. Не могут
подействовать на нее и предпринятые братом меры, связанные с разделом имущества,
который состоялся 31 декабря 1651 года: с помощью обоюдных дарственных записей
Паскалю удалось обратить всю часть Жаклины в пожизненную ренту, которой, однако,
она по закону лишалась в случае ухода в монастырь.
Между тем еще с конца сороковых годов здоровье Паскаля ухудшается и начинает
внушать большие опасения. Племянница Блеза, Маргарита Перье, вспоминает: "Мозг
дяди был так утомлен, что с ним случилось нечто вроде паралича. Паралич этот
распространился от пояса вниз, так что одно время дядя мог ходить только на
костылях. Его руки и ноги стали холодны подобно мрамору; приходилось надевать
ему носки, смоченные водкой, чтобы хоть немного согреть ноги". Усилившиеся боли
причиняют неимоверные страдания, которые Блез стойко переносит, стараясь не
беспокоить окружающих. "В числе прочих его болезненных припадков был и такой,
что он не мог проглотить никакой жидкости, пока она не была достаточно нагрета,
и глотать он мог не иначе, как по каплям, но так как при этом он страдал
невыносимыми головными болями, чрезмерным жаром во внутренностях и многими
другими болезнями, то врачи приказали ему принимать через день в течение трех
месяцев слабительное. В итоге ему приходилось принимать все эти микстуры, для
чего их надо было нагревать и глотать каплю за каплей. Это было сущее мученье, -
вспоминает Жильберта, - и всем его близким становилось тошно, но от него никто
никогда не слышал ни малейшей жалобы". Согласно современным медицинским
исследованиям Паскаль страдал от сложного комплекса различных заболеваний - рака
мозга, кишечного туберкулеза и хронического ревматизма.
Предписанные лекарства помогают лишь отчасти, и врачи настойчиво советуют
молодому человеку умерить научный пыл и на время оставить занятия, связанные с
сильной умственной нагрузкой. Блезу необходимо отказаться от любого занятия,
требующего систематической работы, и искать удобного случая для отвлечения ума в
легком и приятном времяпрепровождении. По мнению Жильберты, обычные светские
разговоры могут служить единственным развлечением, которое подойдет брату.
Однако его духовный настрой и атмосфера научной деятельности прямо
противоположны бездумности легких забав. Он долго противится, но все-таки
вынужден уступить увещеваниям своих родных.
"И вот он в свете. Несколько раз посещал двор, где важные особы, отличающиеся
совершенством, замечали, что его вид и манеры были такими приятными, словно он
обучался им всю жизнь... Действительно, он так хорошо понимал скрытые пружины
светского общества, что мог без труда предаваться всем тем вещам, которые
необходимо делать в этом обществе, чтобы приноровиться к нему (если только он
находил поступки разумными) ".
Маргарита Перье, как бы дополняя рассказ своей матери, замечает, что дядя
незаметно вошел во вкус такой жизни, ее бесплодных развлечений и забав,
используя их для собственного удовольствия, а не в качестве врачующего
средства...
В описаниях Жильберты и Маргариты Перье, охватывающих это время жизни Паскаля,
часто встречаются слова "развлечение" и "отвлечение", "удовольствие" и "приятная
беседа", "бесплодные забавы" и "хорошие манеры" и т. п., отражающие духовный
климат общества, с которым Блезу приходится столкнуться волею судьбы достаточно
близко и которое он изучает довольно пристально. В наиболее существенных чертах
атмосфера этого общества воплощается в деятельности салонов.
Салон как определенный вид социальной организации являлся своеобразным открытием
нового времени, когда христианское мировоззрение в Европе начинало терять
организующую силу. Именно в XVII веке бурно распространялась салонная жизнь,
которая с теми или иными историческими акцентами существует и по сей день.
Для салона было необходимо избранное общество. При этом обычный сословный
аристократизм становился явно недостаточным для его существования. Культурная
элита, аристократизм своеобразно понимаемого ума, когда литераторы и артисты,
ученые и философы, выходцы из низших слоев вставали почти на одну ступень с
великосветск
...Закладка в соц.сетях
