Жанр: Мемуары
Паскаль
...и некоего бродячего капуцина
созрел план реформы Пор-Рояля, который вскоре стал энергично претворяться в
жизнь.
К 1625 году число монахинь увеличилось до восьмидесяти, и вся община, получившая
названия "сестер св. Причастия", в 1626 году переместилась в парижское
предместье Сен-Жак, где для ее членов был куплен и специально переоборудован дом
(в 1648 году с разрешения парижского архиепископа многие монахини перешли снова
в загородный Пор-Рояль, и оба дома представляли одно аббатство). В Париже к
монастырю присоединились многие знатные дамы (в том числе Мария де Гонзаг -
будущая польская королева), которые пребывали там в качестве светских
пансионерок. В отличие от монахинь подобные пансионерки часто забывали о том,
где они находятся, и увлекались дворцовыми интригами, политикой, развлечениями.
Строгая Анжелика Арно, не смущавшаяся перед титулованными особами ("короли и
королевы ничто перед Богом, и суетность их состояния вызывает скорее Его
отвращение, нежели любовь"), стремилась "разделить этих дам, которые вместе
портят друг друга. Прически, драгоценности, наряды всегда появляются в их
беседах, а это не разрешено в христианских разговорах".
3
С середины тридцатых годов, когда главой монастыря стал Сен-Сиран, Пор-Рояль
превратился в основной оплот янсенизма. В это время при загородном Пор-Рояле
образовалась мужская группа отшельников (здесь можно было встретить знатных
дворян и судей, ученых теологов и простых крестьян, врачей и военных),
возглавляемая Антуаном Арно, сыном многодетного адвоката, и его племянниками.
Наиболее известные из них - Леметр, Антуан Арно, Николь, Лансло. Всех их Паскаль
близко узнал в стенах Пор-Рояля. Одним из первых отшельников стал Леметр,
племянник Анжелики Арно. Леметр уже в двадцать один год был знаменитым парижским
адвокатом, снискавшим широкую популярность. Парламентская палата заполнялась
битком, когда он произносил речи, и проповедники, боясь пустых кафедр, шли
слушать его и учиться красноречию. Сегье при вступлении на должность канцлера
поручил ему произнести три торжественные речи в трех разных местах (в
парламенте, королевском совете и палате сборов). Эти речи, вспоминал
современник, очаровывали тем более, что, несмотря на одинаковую тему, оказались
совершенно непохожими. Канцлер был в восторге и в дальнейшем оказывал Леметру
всемерное попечение. Слава Леметра становилась настолько громкой, что некоторые
считали ее предпочтительнее славы Ришелье. Молодой адвокат собирался жениться,
перед ним открывались широкие перспективы, как вдруг все разом изменилось: в его
душе произошел тот же самый нравственный переворот, какой в эту эпоху переживали
многие современники Блеза Паскаля. Еще месяц Леметр адвокатствовал, но уже без
всякого интереса к делу. Ришелье выказал недовольство, теряя такого адвоката,
Сегье посчитал его сумасшедшим, когда тот отказался и от предлагаемых церковных
бенефициев. "Монсеньёр, - отвечал Леметр канцлеру, - я отказываюсь не только от
моей профессии, которую вы сделали очень почетной и очень выгодной, но и от
всего, на что я мог надеяться и желать в этом мире... Я отказываюсь так же
абсолютно от духовных должностей, как и от гражданских; я не хочу переменять
честолюбивые устремления, но хочу не иметь их вовсе". В Пор-Рояле Леметр с
большим усердием отдался физическому труду, он подолгу копал землю, молотил хлеб
в полуденную жару, лишал себя огня в суровые зимы. После тяжелых работ Леметр
удалялся в свою келью, где изучал древние языки для лучшего понимания Библии,
читал и переводил отцов церкви.
Самым значительным из отшельников, фактически идейным вождем Пор-Рояля после
смерти Сен-Сирана стал Антуан Арно, или, как его называли, "великий Арно", дядя
Леметра. Антуан Арно был самым младшим сыном в семье плодовитого адвоката, но в
отличие от своего тезки-отца наследственный дар красноречия он посвятил
теологии, написав за свою жизнь много богословских сочинений различного
характера. Решающее значение для Арно имела встреча с Сен-Сираном, который
отвлек преуспевающего молодого теолога от схоластических исследований и направил
его внимание на творения Августина. Но он значительно отличался от Сен-Сирана и
других духовных руководителей Пор-Рояля своим бойцовским характером,
полемическим и публицистическим даром, а также приверженностью к
рационалистической философии Декарта, к верховному авторитету разума. Доктор
Сорбонны Арно слыл одним из самых образованных людей своего времени. Теоретик
французского классицизма Буало считал его "наиболее ученым из всех смертных", а
Лейбниц впоследствии добивался его расположения.
Наиболее близкий и верный друг Антуана Арно, Пьер Николь, бывший, по словам
Анатоля Франса, самым мягким человеком на свете, как бы дополнял и умерял
непокорность непримиримого полемиста. Когда усилились гонения на янсенистов со
стороны правительства Людовика XIV, он сопровождал "великого Арно" в изгнание.
Николь много занимался вопросами нравственности, и оставленные им "Опыты о
морали" позволили говорить о нем как о "Паскале без стиля". Совместно с Арно
Николь написал "Логику Пор-Рояля", являвшуюся обобщением педагогической
деятельности в янсенистских школах.
Главным же теоретиком педагогики и организатором янсенистских школ в поррояльской
общине был Клод Лансло, который создал "Новый метод для легкого и
быстрого изучения латинского языка" и такие же "новые методы" для греческого,
испанского и итальянского. Самое известное произведение Лансло - "Сад греческих
корней" - написано в стихотворной форме. Вместе с Арно он составил также "Общую
и систематическую грамматику".
В таком вот обществе, совершенно отличном от салонного, и оказывается Блез
Паскаль в январе 1655 года. В Париже стали распространяться различные слухи,
касающиеся нового "монаха", но Блез не обращает на них никакого внимания. Он
пишет Жаклине в Париж, что получил келью в Пор-Рояле, встает очень рано и
присутствует на всех службах, постится и что глиняная чашка и деревянная ложка
составляют его единственную посуду. Несмотря на строгие здешние правила,
расходящиеся с предписаниями врачей, он не чувствует никаких неудобств,
напротив, все это способствует улучшению его здоровья, повышению духовного
настроя. Испытывая, по словам сестры, "непреодолимое отвращение ко всем
принадлежащим ему вещам", он приказывает вынести из парижской квартиры мебель,
ковры, снять обои, "как предметы роскоши, предназначенные единственно для того,
чтобы доставлять удовольствие зрению". "Вы даже щетки причисляете к ненужным
вещам", - с мягкой иронией замечает Жаклина в одном из писем брату. Однако в
целом суровая сестра одобряет его новые начинания: "Я хвалю нетерпение, с каким
вы отбросили все, что имеет малейшую видимость высокого положения, хотя и
удивляюсь, как Бог ниспослал вам эту благодать, так как, на мой взгляд, вы
заслужили, чтобы запах трясины, в которую вы так усердно погружались, еще
беспокоил бы вас какое-то время..."
Но от "трясины", то есть от привычных занятий и мирского образа жизни, Блез пока
не может окончательно избавиться. Он не становится отшельником в полном смысле
этого слова, часто покидает келью и подолгу пребывает в своем парижском доме,
где также живет сестра Луизы Дельфо (бывшей служанки Этьена Паскаля), госпожа
Пинель с мужем и детьми. Госпожа Пинель, имеющая в подчинении лакея и кухарку, и
ведет хозяйство Паскаля. В настоящее время, пишет уже 25 января 1655 года
Жаклина Жильберте в Клермон, беспокоясь о душевном состоянии брата, Блез
находится в Париже, но "я надеюсь, что он сделает все возможное, чтобы поскорее
вернуться в свое уединение".
Что касается самой Сент-Евфимии, то нынешнее ее состояние не только вполне
устраивает молодую монахиню, но и дает ей силы для воодушевленной деятельности.
Некогда искусная поэтесса с радостью сообщает, что теперь она наловчилась
подметать полы и мыть посуду, выучилась прясть и шить. Вскоре в Жаклине
обнаруживаются педагогические способности, и ей доверяют следить за воспитанием
детей в янсенистских школах.
В этих школах, а вернее, классах, где воспитывались дети от четырех до
восемнадцати лет (по шесть человек в группе), практиковались улучшенные и
рациональные методы обучения (о своеобразии методов можно судить по названиям
педагогических трудов Пор-Рояля), давалось солидное образование, а в местной
типографии печатались превосходные учебники. В пору расцвета в них нередко можно
было встретить выходцев из высших слоев французской аристократии. С 1654 года
под непосредственным наблюдением тетки в Пор-Рояле воспитываются дочери
Жильберты, Жаклина и Маргарита Перье.
В уставе, который, занимаясь воспитанием детей, составила сестра Сент-Евфимия,
говорилось, что чтение предназначено не для развлечения, удовлетворения
любопытства или приобретения учености, а для исправления собственных
недостатков. По уставу детям запрещалось передавать друг другу книги без
разрешения, читать не отмеченные наставником страницы, "ибо встречается мало
книг, где не нашлись бы места, которые следует пропустить". О вреде
беспорядочного чтения писал и Николь: "Сочинитель романов и театральный поэт -
это публичный отравитель, отравитель не тела, а верующих душ, и должно смотреть
на него как на лицо виновное в бесчисленных духовных убийствах, которые он уже
совершил или может совершить своими вредоносными писаниями".
Подобная суровая ориентация образовательного процесса отличала "малые школы" от
иезуитских коллежей. Еще большая разница между ними проявлялась в распорядке
дня, в подходе к вопросам нравственного воспитания, о котором можно судить по
тому же уставу, написанному Жаклиной Паскаль. Воспитатели, говорилось в нем,
будят детей со словами: "Иисус", а те отвечают: "Благодарение Господу". Девочки
должны одеваться быстро, чтобы не оставалось места для лени и вредных женских
привычек, связанных с заботами об украшении собственного тела. Причесывая и
одевая младших, старшие девочки обязаны повторять им молитвы, а не ласкать их.
После классных занятий дети должны играть или работать тихо, начиная и
заканчивая молитвой любое действие. Игры, чтение и работу необходимо чередовать
друг с другом, чтобы не оставалось времени для праздности.
Детей следует воспитывать в простоте, отучая их от различных уверток и
хитростей, но делать это так, чтобы сама простота не обернулась лукавством.
Наказания, говорилось в уставе, должны служить целям воспитания, а не злить
детей, к которым следует относиться со строгой нежностью и заботливым
милосердием, не ругать их, а уважительно убеждать, никого не выделяя (это
отсутствие духа соревнования подметил Блез, писавший, что не возбуждаемые
завистью и славой дети Пор-Рояля часто впадают в беспечность).
Особое внимание в уставе Жаклины Паскаль уделялось самым маленьким; от
наставников требовалось кормить и воспитывать их "как маленьких голубков",
заботясь о самых незначительных внешних мелочах. Сама Сент-Евфимия писала
сестре: "Я занята также удовлетворением большинства их незначительных внешних
нужд - добываю башмаки, платье, иголки, нитки и т. д.".
Блез внимательно вникает в деятельность янсенистских школ, заинтересовывается
преподаванием в них и предлагает свой метод обучения чтению, который был
впоследствии изложен в "Общей и систематической грамматике" Арно и Лансло.
В октябре 1655 года Жаклина просит брата сообщить все особенности его метода
обучения чтению, "когда дети могут совершенно не знать названий букв". Метод
этот направлялся на облегчение трудностей при заучивании алфавита и состоял в
том, чтобы научить детей сначала произносить "лишь гласные и дифтонги, а не
согласные, которые нужно произносить только в различных комбинациях с теми же
гласными и дифтонгами в слогах и словах". Подчеркивание особенностей соединения
букв в слова вместо традиционного запоминания каждой буквы в отдельности заметно
облегчало понимание разницы между произношением букв и их сочетаний и широко
практиковалось педагогами Пор-Рояля.
Но этим Блез не ограничивается. Он готовит для "маленьких школ" учебник
"Элементы геометрии" и, используя свой светский опыт, пишет два фрагмента - "О
математическом уме" и "Искусство убеждать", - которые намеревается дать в
качестве философического предисловия к учебнику. Паскаль заботится и о бытовых
нуждах обитателей Пор-Рояля: придумывает для здешнего колодца специальный
подъемный механизм. Жаклина искренне радуется новой жизни брата, но, зная
страстную увлеченность Блеза наукой, боится его возвращения к прежней жизни и
находит его покаяние не слишком последовательным.
Сенглен назначил господина де Саси, племянника "великого Арно", главой Пор-Рояля
после того, как из-за болезни не смог исполнять эти обязанности. Он теперь все
реже поднимался на кафедру, почти не руководил светскими людьми, занимаясь
больше внутренними делами монастыря.
Направляя Блеза в загородный Пор-Рояль, он назначил духовником нового отшельника
де Саси; господин Арно, замечал Сенглен, составит Паскалю компанию в занятиях
наукой, а господин де Саси научит их презирать. Однако де Саси был гораздо
снисходительнее Жаклины к "разумным радостям" и "дозволенным играм духа". Более
того, скромный, молчаливый и осторожный духовник имел способность "снижаться" до
уровня собеседников и приноравливаться к ним.
Однажды зимним вечером де Саси зашел в келью Блеза вместе со своим секретарем
Фонтеном и попросил Паскаля, который прослыл в Пор-Рояле большим знатоком
философии, порассуждать об этом предмете. Со слов Фонтена и известно содержание
примечательной беседы между Паскалем и де Саси, которая позволяет получить
понятие о некоторых частных и общих философских суждениях мыслителя. Вначале
Фонтен характеризует Блеза как беспримерно искусного математика, как ученого,
которым восхищается не только Франция, но и вся Европа. Паскаль, пишет Фонтен,
обладал всегда живым и действующим, невообразимо высоким и обширным, твердым и
ясным, проникновенным умом, способным "оживить медь и вдохнуть жизнь в железо".
Переходя непосредственно к содержанию беседы, Фонтен замечает, что она явилась
ответом на вопрос де Саси о читаемых Паскалем философах. Оказалось, что более
всего привлекают Блеза стоик Эпиктет и скептик Монтень.
Эпиктет, по мнению Паскаля, - один из тех древних философов, которые лучше всего
познали обязанности и долг человека добровольно следовать воле создателя,
подчиняться ему всем сердцем, признавать его управление справедливым: такое
расположение духа подготавливает, человека к безропотному приятию самых ужасных
происшествий, к смиренному согласованию хода событий и наших пожеланий. Однако
стоик ошибочно полагал, что исполнить этот долг мы можем собственными силами,
что свободная воля и ум способны сделать нас совершенными и помочь найти высшее
благо через вещи, находящиеся в нашей власти.
Что же касается Монтеня, то его ведущим принципом являлось вечное и
универсальное сомнение, заключенное в девизе: "Что знаю я?" и не выражаемое
никаким положительным термином. Скептицизм, продолжает Паскаль, заставлял
Монтеня считать все явления действительности сплошными видимостями, уравнивать
эти видимости между собой, сомневаться одинаково в достоверности морали, науки,
истории, юриспруденции и т. д., показывать слабость и неспособность разума
достичь истины в любой области.
Терпеливо выслушав, глава Пор-Рояля стал жалеть несчастного скептика Монтеня,
терзавшего себя "колючками сомнении", и благодарить Блеза за ясность и точность
изложения принципов и следствий философа: без его помощи даже после
продолжительного чтения он не узнал бы Монтеня лучше, который с полным правом
мог бы пожелать, чтобы его сочинения узнавали лишь из уст Паскаля. Однако,
заметил де Саси, Монтень мог бы лучше использовать свой острый ум. Выразив
удовлетворение тем, что Паскаль совсем иначе распоряжается собственным умом, де
Саси вновь приготовился слушать его.
Из принципа абсолютного сомнения и относительности всего происходящего,
продолжает Паскаль, Монтень делал вывод, что за истину и благо следует принимать
те видимости, которые лучше помогают избегать страданий и смерти, позволяют жить
в спокойствии и удобстве.
Сравнивая Эпиктета и Монтеня, Паскаль замечает, что они явились защитниками
самых известных в мире философских сект и совершили характерные для этих сект
ошибки: первый, познав долг человека, не ведал его бессилия и терялся в
самонадеянности; второй, хорошо изучив слабость человека, не знал его долга и
погружался в малодушие. Источник подобных ошибок, по мнению Блеза, состоит в
неразличении двух состояний человека: "до грехопадения" и после него. Вследствие
такого неразличения Эпиктет видел некоторые следы величия первозданного человека
и не замечал его настоящей испорченности, считая природу здоровой и не
нуждающейся в восстановителе; Монтень же, напротив, видел существующую нищету
человека и не ведал его первозданного величия, считая природу необходимо
немощной и невосстановимой. Приписывая силу и слабость одной и той же
человеческой природе, стоики и скептики никак не могли разрешить возникающих
противоречий. Противоречия же эти, считает Паскаль, примиряются не философией, а
Евангелием: немощь есть внутренне присущее свойство человеческой природы после
грехопадения, "величие же человеку сообщает благодать".
Вывод, сделанный Паскалем из краткого сопоставления двух философских систем,
чрезвычайно важен для дальнейших его размышлений и является своеобразным ключом
к целостному пониманию "Мыслей". Закончив свою речь, Блез извиняется перед де
Саси за то, что он незаметно перешел от философии к теологии (не подозревая о
том, что вскоре ему придется погрузиться в нее с головой при весьма неожиданных
обстоятельствах).
Де Саси, сообщает Фонтен, был сильно удивлен умением Паскаля так мудро
трактовать читаемые книги и сравнил его с искусным врачом, ловко извлекающим
самые эффективные лекарства из сильнейших ядов. Однако не все владеют такими
секретами и умеют "вытаскивать перлы из навоза", и для слабодушного большинства
чтение стоиков и скептиков может принести только вред.
Действительно, соглашается Блез, чтение этих философов должно соотноситься с
положением и нравами тех, кому его советуют.
Постепенно Блез все дальше отходит от чистой философии, все глубже вникает в
проблемы теологии. Он внимательно изучает Писание, творения отцов церкви,
посещает собрания отшельников, на которых обсуждаются переводы сочинений по
догматике.
Часто отлучаясь из Пор-Рояля, Блез распространяет свои новые идеи среди друзей,
и под его влиянием герцог де Роаннец резко изменяет свою жизнь. Еще совсем
недавно он вместе с Паскалем участвовал в акционерном обществе по осушению болот
близ Пуату, а вот теперь, вдохновленный примером друга, не хочет и слышать о
выгодном браке, объявляет о намерении снять с себя полномочия губернатора Пуату,
чтобы уйти в Пор-Рояль. Такие устремления герцога вызвали гнев и бурный протест
со стороны родственников, вследствие чего Паскаль чуть было не лишился жизни.
Однажды, когда он ночевал в доме друга, консьерж с кинжалом ворвался в его
комнату, но никого там не обнаружил: Блез против обыкновения ушел в тот день
рано на рассвете...
Невольно избавившись от смертельной угрозы, Паскаль вскоре добровольно вступает
на опаснейшую стезю теологической борьбы с намного превосходящими силами
противника, оказывается в центре непримиримых разногласий между янсенистами и
иезуитами.
"Письма к провинциалу"
Чтобы лучше понять смысл этой борьбы, необходимо по возможности полно
представить организацию и формы деятельности иезуитского ордена, во многом резко
отличавшегося от пор-рояльской общины.
"Впустить в Россию орден иезуитов, это все равно, что впустить в нее заведомо и
сознательно шайку шулеров, воров и тому подобных художников, и даже не все
равно, а во сто раз хуже. Вор употребляет грубые вещественные средства для
своего дела; вор боится полиции, преследуется ею и сдерживается более или менее
страхом огласки. Иезуиту же нечего бояться: его деятельность почти неосязаема,
неуловима, она прикрыта благочестием, и ложь до такой степени перемешана с
истиной, что отделить ее в этом химическом растворе чрезвычайно трудно:
признавая всяческие средства годными для своей цели, иезуит не столько совершает
сам, сколько внушает преступления, делает их нравственно возможными для людской
совести, но редко может быть юридически уличен. Известно, что по учению
иезуитскому цель освящает самые безнравственные средства, употребленные для ее
достижения..." Так отзывается об ордене в книге "Иезуиты и их отношение к
России" русский публицист XIX века Юрий Самарин.
А вот как иезуиты писали о себе сами в огромной книге с великолепными гравюрами
на меди, выпущенной в 1640 году к столетней годовщине ордена и названной
"Картины первого века "Общества Иисуса": "Не подлежит сомнению, что "Общество
Иисуса" отличается от Ордена Апостолов только временем своего основания; оно не
новый орден, а представляет собой лишь возобновление первой религиозной общины,
основателем которой был сам Иисус"; кроме него, орден имеет еще двух основателей
- Божью Матерь и... Игнатия Лойолу. В книге утверждалось, что иезуитское
общество сияет во вселенной подобно солнцу и луне, охраняя все во время ночи, а
для характеристики исторической жизни "Общества Иисуса" в ней использовались
обращенные к иудеям слова библейского Исайи: "Цари и царицы... лицем до земли
будут кланяться тебе... Ты будешь насыщаться молоком народа и груди царские
сосать будешь... И народ твой... навеки наследует землю". Что касается загробной
жизни, то и здесь все в порядке: преданный ордену иезуит обязательно попадает в
рай, где его душу, отделившуюся от тела, по особой привилегии встречает сам
спаситель и препровождает в царствие небесное. Рассказывая о подвигах отдельных
членов ордена, юбилейная книга называла их львами и орлами, апостолами и
архангелами, способными творить любые чудеса. Так, например, в ней говорилось,
что Лойола сам лично при жизни и своим изображением после смерти укрощал бури и
пожары, исцелял больных и слепых, изгонял бесов и даже воскрешал мертвых, а
знаменитый миссионер Франциск Ксавье превращал морскую воду в пресную и
останавливал солнце.
Что же это за кентавры такие - "шулеры, воры и тому подобные художники", с одной
стороны, и "орлы, львы, Апостолы, Архангелы" - с другой? Тютчев в статье
"Папство и римский вопрос с русской точки зрения" писал, что "орден иезуитов
всегда будет загадкою для Запада". Попытаемся очертить некоторые контуры
деятельности ордена, по которым можно было бы разгадывать эту загадку.
Основатель ордена испанский дворянин Игнатий де Лойола в молодости совсем не
помышлял ни об "исцелении" больных, ни о "воскрешении" мертвых, а вел светский
образ жизни. В ранней юности он исполнял обязанности пажа при королевском дворе,
затем поступил на военную службу и быстро снискал себе лавры славы. Безумно
храбрый в сражениях, дон Игнатий достиг капитанского чина, пользовался большим
успехом у дам, и во время передышек между военными приключениями у него не было
недостатка в приключениях любовных.
Однажды, когда ему пришлось возглавить защиту какого-то города от французов,
Лойола решился на бессмысленную оборону от намного превосходящих сил противника.
Уже в самом начале боя бесстрашный капитан получил ранение в левую ногу, а через
мгновение ядро раздробило ему правую: он рухнул на землю, и крепость разом
прекратила всякое сопротивление. Французский главнокомандующий, восхищенный
мужеством Лойолы, проявил великодушие: приказал перевязать раненого и перенести
его на носилках через горы в родительский замок. Вскоре выяснилось, что
врачебная помощь оказалась малодейственной. Поэтому пришлось ломать правую ногу,
чтобы отпилить кусок кости. Когда Лойола, наконец, мог встать с постели
ипройтись по комнате, он с ужасом обнаружил, что правая нога стала короче левой
и под коленом торчит безобразный костяной нарост, мешающий надеть модные,
высокие и узкие, сапоги. Безутешный Игнатий решил подвергнуть себя новым
страданиям и приказал отпилить выдававшийся нарост, а короткую ногу -
растягивать несколько месяцев в железной машине. Хотя от боли можно было сойти с
ума, он переносил все мужественно, но нога так и осталась короткой.
О войне и всякого рода приключениях пришлось забыть. Чтобы утешиться в таком
печальном положении, Лойола потребовал рыцарских романов и других занимательных
сочинений. Но поскольку подобных сочинений не оказалось в родительском замке,
больному рыцарю пришлось довольствоваться чтением сборников, содержащих жития
святых. Они мало-помалу овладели его воображением.
Вскоре миражи военной славы и любовных приключений поблекли и совсем исчезли из
его головы. Однажды, как уверял Игнатий, ему явилась Пресвятая Дева с младенцем
Иисусом на руках. С той поры он избрал ее Дамой своего сердца и решил покинуть
замок своих предков, чтобы вести жизнь странствующего духовного рыцаря. Начало
этой жизни было отмечено поступками, совершенно отличными от тех, которые он
доныне совершал: Лойола подолгу жил среди больных и нищих, не стригся, не мылся,
питался подаянием, спал на полу и на земле, бичевал себя железной цепью. И
вследствие всего этого опасно заболел. После выздоровления он стал меньше
бичевать себя и решил отправиться в Иерусалим для миссионерства среди магометан,
которое окончилось неудачей. Неуспех не обескуражил миссионера, и он решил
заняться самообразованием: он стал основательно изучать латинскую грамматику,
философию и богословие, не переставая одновременно проповедовать и
организовывать небольшие товарищества.
Одному из таких товариществ и было суждено стать основанием ордена иезуитов. 15
августа 1534 года Лойола и шестеро его товарищей дали торжественный обет
отправиться в Палестину для миссионерства среди магометан; если же этот план
окажется в течение год
...Закладка в соц.сетях
