Жанр: Мемуары
Паскаль
...отмечает, что,
обладая ясным и проницательным умом, брат с раннего детства искал только
очевидных истин и не принимал чисто словесных объяснений.
Однажды за столом кто-то из гостей нечаянно задел ножом фаянсовую тарелку.
Раздался продолжительный звук, но, как только к тарелке прикоснулись, он тотчас
же исчез. Блез долго размышлял над причиной возникновения и угасания звука,
стучал по различным предметам, сравнивал полученные наблюдения. На основе этих
наблюдений и выводов из них одиннадцатилетний мальчик написал небольшой трактат
о звуках (несохранившийся), который был признан сведущими в науках людьми
"удивительным и весьма разумным".
А через год неожиданно и ярко проявилось его математическое дарование. Отец
Блеза, как известно, был ученым человеком и большим знатоком математики (Этьен
Паскаль был включен в комиссию, утвержденную Ришелье для рассмотрения вопросов,
касающихся определения долготы; вместе с известными математиками Ферма и
Робервалем участвовал в ученом диспуте по проблемам геостатики; кроме того, он
занимался исследованием кривых линий, и в истории математики его имя связано с
открытой им алгебраической кривой четвертого порядка, названной "улиткой
Паскаля"), и в его доме часто обсуждались актуальные вопросы этой науки. Мальчик
с любопытством вслушивался в беседы гостей и просил отца обучить его математике.
Но тот, следуя своему плану и методу, отмалчивался и старался вести ученые
разговоры в отсутствие сына. К тому же Этьен Паскаль считал, что математика
является той наукой, которая заполняет все способности ума и наиболее полно
удовлетворяет человеческий разум, и поэтому занятия ею могли, по его мнению,
помешать Блезу совершенствоваться в языках. На непрекращающиеся настойчивые
просьбы сына он был вынужден отвечать уклончиво, обещая познакомить его с
математикой "на десерт", в качестве вознаграждения за успехи в латинском и
греческом языках.
Но судьбе было угодно нарушить волю Этьена Паскаля. Блез, видя упорство отца,
все-таки не мог укротить свою жадную любознательность и не переставал засыпать
его разными вопросами. Однажды, верный рано пробудившемуся в нем и укрепленному
воспитанием принципу искать основания всех вещей,он спросил у отца, что это за
наука геометрия и чем она занимается. Отец, уступив на этот раз, объяснил ему,
что геометрия занимается построением правильных фигур и определением пропорций,
между ними, однако запретил сыну упоминать о математике и даже думать о ней,
закрыв на замок все математические книги. Но приказ отца не мог погасить
внутреннего огня любознательности; Блез уходил в свою комнату, где, забыв
обычные детские игры, чертил повсюду угольком окружности, равносторонние
треугольники и другие правильные фигуры. Он стремился определить пропорции между
элементами этих фигур и между самими фигурами, придумывая для этого собственные
аксиомы. Так как отец скрывал от него геометрические термины и правила, то Блез
называл окружность "колечком", а линию "палочкой". С помощью этих "колечек" и
"палочек" он строил последовательные доказательства и продвинулся, по словам
Жильберты, в своих исследованиях так далеко, что дошел до 32-й теоремы первой
книги Евклида (сумма углов треугольника равна сумме двух прямых углов). За этимто
занятием и застал его однажды Этьен Паскаль. Однако Блез был столь сильно
увлечен "колечками" и "палочками", что долгое время не замечал прихода отца.
Когда их взгляды наконец встретились, то в глазах обоих можно было прочитать
столь сильное удивление, что трудно было решить, кто же озадачен и поражен
случившимся более - отец или сын. Когда Этьен Паскаль спросил мальчика, чем тот
занимается, и услышал в ответ своеобразно сформулированное определение 32-й
теоремы Евклида, его волнению не было границ. Блез же, пользуясь "колечками" и
"палочками", стал "отступать назад" в доказательствах и вернулся к
первоначальным аксиомам.
Отец был так потрясен мощью совсем не детских способностей своего сына, что на
несколько мгновений потерял дар речи, а когда пришел в себя, отправился, не
сказав ни слова, к своему близкому другу Ле Пайеру, который был ученым человеком
и хорошо разбирался в математике. Придя к Ле Пайеру, Этьен Паскаль оставался
некоторое время безмолвным, и в глазах его появились слезы. Ле Пайер, видя такое
волнение, попросил открыть причину случившегося несчастья. На что отец, пишет
Жильберта, немного успокоившись, ответил: "Я плачу не от горя, а от радости. Вы
ведь знаете, как я тщательно скрывал от сына знание геометрии, боясь отвлечь его
от других занятий. А вот посмотрите, что он сделал!"
Ле Пайер, выслушав рассказ друга, был изумлен не менее его и сказал, что
несправедливо и жестоко держать в плену такой недюжинный ум и скрывать от
мальчика математику. Этьен Паскаль на сей раз не стал возражать и изменил ранее
составленный план обучения. Так был открыт Блезу доступ к математическим книгам,
и во время отдыха от других занятий он знакомился с "Началами геометрии"
Евклида, которые одолел очень быстро и без посторонней помощи, к тому же
дополняя и развивая некоторые положения. Любознательный отрок не остановился на
Евклиде и под руководством отца, хорошо знавшего греческую геометрию, стал
систематически изучать труды Архимеда, Аполлония и Паппа. Затем перешли к
Дезаргу. Продвижение вперед было столь молниеносным, что ученик вскоре превзошел
своего учителе. "Не я его - он меня учит", - не без гордости говорил Этьен
Паскаль и наряду с математикой продолжал обучать сына латинскому, греческому и
итальянскому языкам, знакомил его с логикой, физикой и частично с философией
(история, литература, большая часть философии, так сказать, гуманитарные области
были опущены в его плане).
Отец мог быть доволен методом своего обучения: он успешно накладывался на
природные склонности Блеза, укреплял и развивал их. В небольшом трактате
"Рассуждение о любовной страсти", который традиционно приписывается Блезу
Паскалю, сказано, что поистине зрелым и взрослым человек становится после
двадцати лет, когда набирает силу активная деятельность разума и мысли. Для
Блеза этот срок был укорочен вдвое, если не больше. Можно даже сказать, что в
детстве у него не было детства. Любознательный и проницательный ребенок хочет
постичь основания всех вещей; только знание через строгие, четко зримые причины
способно обрадовать его. Не противоположно ли подобное состояние сознания
подлинному детству, в котором бесконечные "почему" удовлетворяются скорее
"фантастическим", нежели "научным", ответом? Ведь миры действительный и
воображаемый слиты у ребенка в единое и нерасчлененное целое. С точки зрения
нормального взрослого сознания жизнь ребенка имеет подобие некоего сказочного
миража. Детское восприятие характеризуется своими собственными законами. Ребенок
не способен к самонаблюдению. Для него нет времени, смерти, никому и ничему он
себя не противопоставляет, ни из чего не выделяет. Он в мире, и мир в нем как
данность, а не акт рефлексии. Сознание как обосабливающая и выделительная
функция, делящая целое бытие на части, классифицирующее и иерархизирующее их,
сознание, зарождающееся как отделение от общеприродного мира и потеря живых
связей с ним, как господство над этим миром, еще не подчинило своей силе простых
и наивных действий ребенка.
В нем словно бы еще жива память гнездового тепла материнской утробы, связующая
его с животной и растительной жизнью, и мать для него, безусловно, центральная
фигура.
Отсутствие в детские годы Блеза материнской мягкости и тепла, исподволь
формирующих внутреннюю гармонию психики, усугублялось чрезмерно мужским,
интеллектуальным направлением обучения, предложенного отцом. Успехи
целенаправленной деятельности Этьена Паскаля, показавшего себя умелым
педагогическим дирижером, были налицо и даже превзошли все его ожидания. Однако
преимущественная ориентация на "чистое" мышление имела и существенный
недостаток: такой метод подспудно формирует чрезмерное доверие к собственному
уму и изобретательству, гордость и тщеславие, известное презрение к другим,
потому что именно в порядке знания (и еще социального положения) более всего
замечаются и подчеркиваются различия между людьми, "моя" и "твоя" особность. Эта
разностность постоянно корректируется живым течением самой жизни, а также
нравственным воспитанием, утверждающим ничтожность подобных различий перед лицом
глубинного сходства общей судьбы и предназначения. Воспитываемый и обучаемый
только отцом, Блез был лишен одновременно влияния школьного окружения, которое,
несмотря на очевидные недостатки, обладает тем достоинством, что формирующаяся
личность знакомится и "перемешивается" с иными существованиями и новыми точками
зрения, становится во всех смыслах менее догматичной и обособленной и полнее
вбирает в себя "пестроту" жизни в ее неисчислимых и многообразных проявлениях.
Что же касается нравственного воспитания, то нельзя сказать, чтобы Этьен Паскаль
совсем пренебрегал им, однако оно отодвигалось на дальний план. В отличие от
покойной матери отец Блеза не был столь набожен и ревностно благочестив, но он
был искренне верующим человеком и прививал своим детям если не любовь, то
почтительное отношение к догматам и обрядам религии. В практической жизни Этьен
Паскаль находил возможным соединять дух светский с духом благочестия, заботы о
собственном благосостоянии с выполнением евангельских заповедей. Он также был
убежден, что вера не может быть предметом размышления и подчинения разуму, но, в
свою очередь, не может привлекаться и к исследованию природных явлений. Такая
позиция вела к установлению непроницаемых перегородок между повседневной жизнью
и богословскими истинами, в чисто же философском плане она приводила к деизму.
Позиция эта весьма противоречиво отзовется в дальнейшей жизни Блеза...
3
Увлеченный педагогической деятельностью, Этьен Паскаль находил тем не менее
время для расширения круга парижских знакомств. В 1634 году он продает свою
должность и дом в Клермон-Ферране брату Блезу, деньги с помощью ряда финансовых
операций обращает в ренту и живет в это время с семьей в аристократическом
квартале Парижа. Вместе с детьми он часто бывает у своих соседей -
государственного советника и управляющего финансами господина де Моранжиса,
посещает родственницу кардинала Ришелье, будущую герцогиню д'Эгийон, жившую в
Малом Люксембурге. Знакомится также с близким к Ришелье знаменитым актером
Мондори, основателем театра Маре, но чаще всего бывает в салоне госпожи Сенто -
сестры прециозного поэта Далибре, которая известна в Париже своей любовной
связью с прославленным на всю Францию светским остроумцем Вуатюром. Дети Этьена
Паскаля постепенно привыкают к новому светскому окружению и все чаще
вслушиваются в беседы взрослых.
У госпожи Сенто обсуждаются последние литературные и светские новости. На устах
гостей мелькает имя молодого драматурга Пьера Корнеля, первые комедии которого
снискали аплодисменты всего Парижа. После окончания иезуитского коллежа в Руане
будущий автор знаменитых трагедий французского классицизма ("Сида", "Горация",
"Цинны", "Полиевкта") приступил к адвокатской практике. Но судейская служба была
явно ему не по душе, и вскоре он совсем забросил это занятие. Корнеля неудержимо
влекло к перу, а тут еще и счастливый случай представился: в 1628 году в Руане
гастролировал Мондори с театром Маре, и двадцатидвухлетний автор, восхищенный
игрой прославленного артиста, осмелился показать ему свой первый опыт - комедию
"Мелита", в которой рассказывал о забавном событии из собственной жизни: друг
познакомил его со своей возлюбленной, и та предпочла юного Корнеля прежнему
воздыхателю. Мондори оценил пьесу, и в следующем году она была поставлена в
Париже с большим успехом, несмотря на вычурные галантные диалоги, выражавшие
истонченные чувства влюбленных.
За "Мелитой" последовали комедии "Вдова", "Галерея суда", "Королевская площадь",
написанные в том же духе и имевшие такой же успех у парижского зрителя. Корнель
входит в моду, и в хвалебных стихах предисловия к "Вдове" известный литератор
Жорж Скюдери приглашает звезды удалиться, так как взошло солнце. В 1633 году
Корнель представлен первому министру. Ришелье считал себя не только искушенным
политическим стратегом, но и большим теоретиком и практиком театрального
искусства. Он пытается и сам пописывать трагедии и приглашает Корнеля в качестве
одного из соавторов. Как-то уживется талантливый драматург с кичливым театралом?
Этот вопрос занимает умы литераторов, собирающихся у госпожи Сенто, равно как и
другой, связанный с новой инициативой первого министра.
Приближенный к Ришелье аббат и поэт Буаробер однажды сообщил кардиналу, что
каждую неделю группа писателей (Годо, Гомбо, Шаплен и др.) тайком собирается на
квартире богатого буржуа и любителя изящной словесности Конрара и обсуждает
лингвистические и литературные вопросы. При этом сообщении усы его
высокопреосвященства стали щетиниться, брови хмуриться: он не любит никаких
сборищ, где порою за благопристойной видимостью скрываются коварные замыслы.
Буаробер пытается разубедить предвзято настроенного кардинала, а у того уже
созревает свой план - создать на основе этой группы особое учреждение, строго
подчиненное государству. Так в 1634 году возникает Французская Академия. Ришелье
хорошо понимает роль идей в ориентации общественной и государственной жизни и
стремится по мере возможности руководить образовательным процессом. "Хотя
образованность, - пишет он, - совершенно необходима в любом государстве, она,
несомненно, не должна сообщаться всем без разбора. Как тело, имеющее глаза на
всех своих частях, было бы чудовищно, так и государство, если бы все подданные
были учеными... Вот из какого соображения политики хотят, чтобы в упорядоченном
государстве было больше мастеров механических профессий, чем мастеров
либеральных профессий, насаждающих образование". Именно с целью направлять
действия "мастеров либеральных профессий" и создается Академия, за работой
которой неустанно следят ее попечитель канцлер Сегье и сам кардинал. Пытается
кардинал подчинить государству и язык: академики должны составить единый словарь
французского языка и затем тщательно наблюдать за его чистотой и правильностью.
Он очень доволен и благодарит академиков всякий раз, когда те присылают ему
решение какого-либо трудной; вопроса. Академики, в свою очередь, признательны
Ришелье за благотворительность по отношению к музам и стараются не огорчать и
быть послушными его воле. Один из современников, символизируя их отношения,
помещает на титульном листе своей книги большое солнце, в центре которого
изображен Ришелье, от солнца отходят сорок лучей, на конце которых написаны
имена академиков; каждый из них получает особый луч по мере своих заслуг, а
самый большой и прямой луч достается канцлеру Сегье.
В светском обществе оживленно обсуждаются эти взаимоотношения, а некоторые
смелые остроумцы называют Академию, восхваляющую Ришелье, "Псафоновым птичником"
(Псафон - мифический персонаж; желая, чтобы его признали богом, он завел большое
количество птиц, которых научил говорить: "Псафон - бог"). Кардинал весьма чуток
к лести, и во вступлении к одной книге, ему посвященной, он с недовольством
вычеркивает адресованное ему слово "герой" и ставит "полубог", а вод своим
портретом позволяет даже написать по-латыни; "Он дает движение вселенной".
Обсуждаются у госпожи Сенто и последние газетные новости. Первая французская
газета появилась в Париже в год приезда Паскалей в столицу. Отдаленным
прообразом этой газеты были сводки новостей и официальных сообщений, которые
вывешивались в общественных местах античных и восточных городов. В XVI и XVII
веках в европейских городах, особенно во французских, стали распространяться
рукописные новости (nouvelles a la main), в которых сообщалось о событиях
городской и придворной жизни, слухах, происшествиях и т. п. В Париже, например,
образовывались целые артели "нувеллистов" (от французского слова nouvelle -
новость), собиравшиеся в наиболее оживленных местах (па Королевской площади,
возле Нового Моста и ярмарки, в кабачках и т. д.). Они обсуждали последние
политические и военные события, скрытые от всех (а им известные) намерения тех
или иных государственных деятелей, секреты их интимной жизни; узнавали и
распространяли скандальные происшествия в различных сферах, накапливали и
записывали анекдоты, пересуды и т. д. Эта страсть к новостям (зачастую пикантным
и неожиданным), имевшая поначалу стихийный характер, вскоре стала принимать
организованные формы. Некоторые "нувеллисты" превращались в профессиональных
охотников за новостями и состояли, подобно кучеру или парикмахеру, в штате
какого-нибудь значительного лица.
Но вот в Париже объявился некий Теофраст Ренодо и погубил, по словам одного
современника, всех этих мастеров рукописных новостей. Отец французской
журналистики Теофраст Ренодо был человеком предприимчивым и, так сказать,
впередсмотрящим. Изучив медицину, он осел в Париже, где и получил звание
королевского лекаря. Химия представлялась ему неоспоримым источником прогресса,
и, несмотря на громкие запреты богословского факультета Сорбонны, он упорно
вводил в медицину химические лекарства, распространяя их бесплатно среди бедных
больных.
Но медицина не могла удовлетворить его широких запросов, и он стал изобретать
разные полезные обществу заведения - ломбард, адресный стол, бюро по найму
служащих, ссылаясь при этом на "авторитет Аристотеля и господина Монтеня".
Последнее заведение, служившее посредником между наемниками и нанимателями,
должно было также доставлять всевозможные торговые и прочив сведения. Так
контора по найму сделалась своеобразным центром обширной корреспонденции и
свежих новостей. Смекалистый Ренодо скоро понял, что эти новости - неплохой
товар, и задумал регулярно печатать все доходившие до него известия. Так
появилась первая французская газета, издававшаяся раз в неделю и состоявшая
вначале из четырех страниц длиной в 21,5 сантиметра и шириной 15 сантиметров,
отпечатанных очень сжатым шрифтом, без разделения на столбцы и без всяких
пробелов. Она так и называлась "Газета" (считается, что это слово происходит от
наименования итальянской монеты - gazetta, по цене которой продавались
рукописные новости в тогдашней Венеции, однако некоторые острословы производили
его от имени болтливой птицы сороки - gazza) и распространялась специальными
разносчиками. Некоторые бедняки скупали номера и перепродавали их любителям
новостей по более высокой цене.
Одна из гравюр представляет Газету восседающей на судейском пьедестале в платье,
сплошь усеянном языками и ушами. Рядом с Газетой находится Истина, а вдали от
нее сверкает глазами, полными ненависти, Ложь, маска которой сорвана. У подножия
пьедестала справа от Газеты расположился секретарь суда - Теофраст Ренодо, а
слева - семь представителей разных наций, среди которых можно различить индуса в
перьях, подносящего письма и новости Газете и восхваляющего ее. На заднем плане
гравюры показываются разносчик с корзиной газет и какие-то лица, стремящиеся
подкупить Ренодо, но тот гордо отворачивается от них.
Ришелье фактически санкционировал издание "Газеты" и, сознавая могущественное
влияние прессы на общественное мнение, посылает Ренодо правительственные
сообщения и целые статьи обо всем, что он хочет довести до всеобщего сведения.
Когда издателю что-то не нравится в сообщениях правителя, кардинал может
написать ему следующее: "Газета" исполнит свой долг, или Ренодо будет лишен той
пенсии, которой он пользовался до сих пор". После одного из подобных посланий
Ренодо безропотно смиряется, а в ответ на послушание получает от имени короля
пожизненную привилегию, передаваемую и его детям, издавать и продавать всегда и
повсюду "газеты, новости и рассказы обо всем, что происходило и происходит как
внутри, так и за пределами королевства, публичные выступления, прейскуранты
товаров и другие печатные материалы...".
Первый номер начинался известиями из Константинополя, в которых говорилось об
осаде персидским царем города Дилля, а затем переходил к сообщениям из
европейских стран. В этом номере и в четырех следующих не было ни строчки о
Франции (здесь нужна особая осторожность). И лишь в шестом номере появляются
сведения о Франции. Под рубрикой Сен-Жерменского предместья и Парижа в них
сообщается о наступившей засухе, о свойствах минеральных источников Форжа,
которыми пользуются сам король и весь двор, о лихорадках, свирепствующих в
Париже, и о смертных случаях, причиненных ими влиятельным гражданам столицы, о
печатании Библии в девяти томах и на восьми языках.
Мужчины, собирающиеся в доме госпожи Сенто, обмениваются мнениями об ухудшении
отношений французского государства с испанским, обсуждают напечатанный в
"Газете" полный текст приговора, вынесенного Галилею инквизицией, с недоверием
относятся к сообщению о том, что Людовик XIII убил на охоте пять волков и
готовится к следующей охоте на лисиц, "которые должны очень страшиться, потому
что у короля счастливая рука против всех вредных животных".
Дамы, конечно же, опускают все эти политико-охотничьи газетные новости. Зато их
очень заинтересовал арест госпожи Пюи-Арнуль, "застрелившей двумя пистолетными
выстрелами дворянина Антуана де Монфокона при защите от покушения на ее
девственность, удостоверенную на судебном заседании". Оживленно обсуждают они и
сообщение о большом балете под названием "Охота на дрозда", либретто которого
написал король. Но одна новость взволновала всех - и дам и кавалеров. "Газета"
пишет, что в Лудене, небольшом французском городке, после эпидемии чумы, унесшей
в могилу около четверти его населения, монахини монастыря урсулинок во главе с
настоятельницей оказались во власти ночных привидений. По этому случаю были
привлечены специалисты по демонологии и организованы публичные сеансы изгнания
злых духов. В результате "демоны" вынуждены были сознаться, что им удалось
пробраться в тела девушек благодаря помощи священника Урбена Грандье, который
признал себя виновным и был заживо сожжен на городской площади 18 августа 1634
года.
Из Лудена докатываются слухи, что стройный и любезный священник слишком усердно
ухаживал за урсулинками, которые были ревниво влюблены в него, и дамы с
волнением обсуждают детали галантной подоплеки происшедшего.
Все эти разговоры перемежаются изысканными рондо и эпиграммами Далибре или
Бенсерада, остротами из писем Вуатюра, которые передавались из рук в руки по
всем парижским салонам. Блез иногда внимательно вслушивается в беседы взрослых,
но чаще всего погружается в собственные размышления, связанные с математикой.
Жаклина же с удовольствием окунается в салонную атмосферу и вскоре становится
желанной гостьей среди новых знакомых Этьена Паскаля.
Младшая дочь Этьена Паскаля, любимица семьи, отличалась пленительной
грациозностью, живым умом и рано проявившимся поэтическим дарованием. "Как
только Жаклина стала говорить, - вспоминает Жильберта, - она проявила заметные
признаки ума. Кроме того, она обладала совершенной красотой и очень мягким,
самым приятным в мире нравом; ее любили и ласкали так, как только можно любить и
ласкать ребенка... Все эти качества делали ее повсюду желанной, и она почти
никогда не оставалась дома".
Однако, несмотря на "заметные признаки ума", Жаклина в отличие от брата не
выказывала поначалу большой охоты к учению. Между шестью и семью годами ее стали
обучать чтению. Этьен Паскаль поручил это старшей дочери. Но двенадцатилетняя
учительница встретила неожиданные затруднения, так как добродушная, кроткая и
одновременно непослушная ученица питала отвращение к чтению и не учила уроков.
Однажды, когда до очередного занятия оставалось еще некоторое время, Жильберта
читала вслух в своей комнате какие-то стихи. Вошедшая Жаклина внимательно
прислушалась к размеренно чередующимся слогам, ритм стихотворения заворожил ее,
и она стала умолять сестру преподавать ей чтение с помощью стихов. Та была
удивлена столь необычному требованию, но просьбу Жаклины выполнила. Дела с тех
пор пошли на лад. Жаклина старалась все время говорить в рифму и, обладая
прекрасной памятью, запоминала наизусть множество стихотворений. Затем она
пожелала познакомиться с правилами стихосложения и стала сочинять сама, прежде
чем научилась читать. Подобно тому как юный Блез "изобрел" для себя геометрию,
так и восьмилетней девочке внезапно открылся притягательный мир изящной
словесности.
В 1636 году Этьен Паскаль отправился навестить своих родственников в Овернь,
оставив на это время младшую дочь у госпожи Сенто. Дочери госпожи Сенто, которые
были чуть старше Жаклины, также испытывали необычайную страсть к сочинительству,
и все трое общими усилиями, без всякой посторонней помощи, написали комедию в
стихах по самым строгим правилам драматического искусства. К участию в
исполнении пьесы были привлечены, кроме авторов, и актеры. Премьера прошла
успешно, многочисленные зрители не переставали восхищаться мастерством детей, а
в парижских салонах еще долго после этого не утихали возгласы удивленного
одобрения. Публичный успех подлил масла в огонь, и Жаклина с еще большим рвением
зарифмовывала все, что приходило ей в голову.
Блез же тем временем с настойчивой уверенностью пробирался к вершинам
математики. Видя успехи сына, Этьен Паскаль стал регулярно брать с собой
тринадцатилетнего мальчика на заседания научного кружка, собиравшегося в келье
францисканского монаха Марена Мерсенна.
Основатель кружка Марен Мерсенн - весьма показательная фигура для этого во
многом противоречивого и переходного в европейской истории времени. Сын
земледельца, он учился в той же знаменитой иезуитской коллегии Ля Флеш, что и
Декарт. Хотя иезуиты и старались принимать в свои учебные заведения блестящую
молодежь из благородных семей, туда иногда попадали и простые люди; доходы
ор
...Закладка в соц.сетях
