Жанр: Мемуары
Паскаль
...лся к Сен-Сирану и несколько раз предлагал ему
епархиальные владения, но нестяжательный духовник отказывался от выгодных
бенефициев. Кардинал, как известно, не терпел никаких форм неподчинения, да к
тому же и друзья у Сен-Сирана были подозрительные (Янсений в 1635 году
опубликовал памфлет "Галльский Марс", в котором осуждал Ришелье за союз с
протестантскими государствами). Но все бы кончилось на простой взаимной
неприязни, если бы Сен-Сиран, принужденный к высказыванию, не выступил против
некоторых внутригосударственных действий кардинала. Обвинив Сен-Сирана в ереси,
Ришелье приказал арестовать янсениста и посадить в тюрьму, конфисковав при этом
все его бумаги. После длительного и тщательного изучения рукописей, которых
набралось два сундука, ничего еретического в них не нашли. Тем не менее СенСиран
просидел в тюрьме пять лет и вышел из нее лишь после смерти Ришелье, в
1643 году, и за несколько месяцев до своей собственной кончины.
6
В Руане влияние янсенизма было особенно заметным, и Паскали хорошо знали о его
проявлениях, должно быть, не только от братьев-лекарей, врачевавших отца
семейства. Наверняка Корнель познакомил их со своей трагедией "Полиевкт",
написанной в 1643 году. Сюжет заимствован у византийского агиографа X века
Симеона Метафраста. В ней рассказывается о том, что Полина, дочь знатного
римского сенатора Феликса, когда-то любила бедного римского офицера Севера, но
отец не захотел отдать дочь в жены безвестному офицеру. Когда отец оказался
правителем Армении, Полина вышла замуж за богатого армянского сеньора Полиевкта.
Между тем Север стал знаменитым полководцем и прибыл в Армению во главе римских
войск. Феликс раскаивается, что не отдал свою дочь за Севера; Север скорбит,
видя Полину несвободной; Полина разрывается между любовью к Северу и долгом по
отношению к мужу. К тому же смятение ее чувств осложняется тем обстоятельством,
что Полиевкт под влиянием своего друга Неарха обращается в христианство и
разбивает вместе с ним языческие идолы в храме. Он должен умереть, если не
отречется от христианской веры. Но уговоры Феликса и мольбы Полины не могут
склонить его к этому, не устрашает его и казнь Неарха. Полиевкт презирает
постыдную привязанность к плоти имиру, эфемерный триумф врагов бога не может
сокрушить его сердца, он готов умереть мученической смертью, и святое небесное
блаженство уже заполняет его душу. Перед смертью Полиевкт призывает Севера и
просит его взять в жены Полину, которая станет скоро вдовой. Чем дальше
отдаляется от нее муж в своей героической стойкости, тем ближе и роднее он ей
становится. Полина умоляет Севера уговорить Феликса и спасти Полиевкта.
Благородный Север, испытывая все большую симпатию к мученику, стремится
выполнить просьбу своей возлюбленной. Но Феликс остается непреклонным и
приказывает казнить непокорного христианина. Смерть Полиевкта обращает Полину в
христианство и еще теснее соединяет с ним. Север, узнав о казни Полиевкта,
осыпает Феликса упреками и угрозами. Но души Феликса уже коснулась благодать, он
сам становится ревностным христианином, и Север, видя это, смягчается и
добивается прекращения преследований за веру. Отец с дочерью желают Северу
обратиться в христианство и удаляются для погребения Полиевкта и Неарха.
Изображенные в трагедии события по-своему отражали царившую в Руане атмосферу.
Паскалям была хорошо известна история, случившаяся с господином Тома дю Фоссе,
важной особой в городе. После знакомства с Сен-Сираном дю Фоссе вдруг резко
изменил всю свою жизнь: оставил должность и роздал излишки имущества бедным,
перестал появляться в светском обществе и покидал свой дом лишь по долгу
прихожанина, что вызывало непонимание и насмешки со стороны бывших знакомых.
Много Паскали слышали и о Гийебере, который под влиянием Сен-Сирана оставил
карьеру ученого богослова и сделался простым священником в деревне Рувилль,
расположенной вблизи Руана. Проповеди Гийебера стали известны далеко за
пределами Рувилля, и, чтобы послушать их, люди заранее приезжали даже из Руана:
они снимали комнаты в деревне и ночевали там, чтобы не пропустить час утренней
службы. Под воздействием этих проповедей вся руанская округа была наполнена
"рувиялистами". "Рувиллистами" являлись и братья-лекари, остановившиеся в доме
Этьена Паскаля. Познакомившись с Гийебером, они были так тронуты его указаниями,
что полностью отдались под его руководство.
Паскали теперь живут рядом с такими людьми, главное жизненное дело которых
заключалось не в государственной службе и денежном накоплении, не в познании
мира и научных открытиях, не в сочинении сонетов и мадригалов, а в размышлениях
о смерти и о последующей за ней вечности. В течение трех месяцев перед их
глазами протекает непротиворечивая в словах и поступках, исполненная пылкого
милосердия жизнь братьев, которые поведали им историю своего обращения,
знакомили Паскалей с сочинениями Янсения, Сен-Сирана и Арно. Этьен Паскаль и его
дети, как уже говорилось, были верующими людьми, но их религиозная жизнь
протекала как бы параллельно со светскими увлечениями и обязанностями и гораздо
менее последних заполняла их существа.
Врачи-костоправы особенно привязались к чуткому и любознательному Блезу, который
испытывал к ним взаимную симпатию. Удивленные пылким стремлением молодого
человека к познанию и наукам, они однажды знакомят его с небольшим трактатом
Янсения "О преобразовании внутреннего человека". Эпиграфом к трактату взяты
слова из послания апостола Иоанна Богослова, в которых говорится о том, что мир
сей есть не что иное, как похоть плоти, похоть очей и гордость житейская...
Таковы три губительные для тела, духа и воли страсти: libido sentiendi, libido
sciendi, libido dominandi[7 - Похоть чувства, похоть знания, похоть власти
(лат.).]. Все несовершенство и преступления в человеческом обществе проистекают
из этих трех страстей.
Янсений переходит к описанию libido sentiendi, которое не задерживает внимания
Блеза. Ведь это самая грубая и осязаемая, самая легкая для опознания и победы
страсть, входящая в человека через двери пяти чувств. К тому же она совсем
невластна над внешне бесстрастным, болезненным юношей Блезом. А вот в следующей
главе ("О любознательности") как раз много к нему относящегося: ненасытная,
тщетная и беспокойная страсть к познаванию, именуемая наукой, гораздо коварней и
обманчивей предыдущей, ибо имеет более почтенный вид: использует чувства не для
удовольствия, а для узнавания и испытания неизвестного. Она рождает неутолимое
желание насыщать свое зрение большим разнообразием спектаклей, из нее берут
начало Цирк и Амфитеатр, суетность Трагедий и Комедий, стремление исследовать
секреты природы, которые бесполезно знать, вмешиваться в чужие дела, которые нас
не касаются. Множество образов и фантомов, заполняющих любознательный ум,
затемняет созерцание несравненной красоты вечной истины, которая является
основанием верного и спасительного знания всех вещей.
Третью главу Блез читает также очень внимательно. В ней говорилось, что гордость
является самым страшным, а для совершенных душ единственно страшным пороком, ибо
трудно отрешиться от самолюбования при знании этого совершенства. К тому же в
глубине души и в самых тайных сгибах воли человека скрыто желание независимости
и неподчинения богу. Каждый стремится быть хозяином самого себя и других людей,
подражать всемогуществу бога и занять его место.
Итак, подытоживал Янсений, мы ищем лишь величия, знания и удовольствия. Погасить
влияние этих временных страстей можно только через преобразование и возвышение
"внутреннего человека".
Под влиянием этого трактата, жизни и проповедей братьев-лекарей происходит то,
что биографы обычно называют "первым обращением" Блеза Паскаля. Он вдруг поновому
начинает оценивать смысл своих научных занятий. Что-то в жизни
существенно не удовлетворяет, тяготит его. Ему вдруг перестает быть понятен
элементарный смысл многих людских поступков. Его угнетает царящая повсюду суета,
кажущаяся ему болезненным извращением человеческого естества. Или он болен, а
все в мире нерушимо и здраво в своей правоте? Или он, как и все, был болен до
сих пор, а теперь только начинает выздоравливать? Его не удовлетворяют более
формы "внешней", "благопристойной" религиозности, царившей в их семье. Разве они
истинные христиане?.. Что они совершили в жизни, чтобы заслужить такое имя?..
Разве помогают они нищим, вдовицам и сиротам? Разве сострадают чужим несчастьям?
Стыдятся ли своего богатства, своей праздности?.. С неведомым доныне жаром он
начинает проповедовать свои новые убеждения среди родных. Особенно действуют
слова Блеза на Жаклину. Как раз в эту пору к ней сватался какой-то советник
руанского парламента. Однако страстные и искренние внушения брата с такой силой
действуют на нее, что она вскоре отказывает жениху и даже испытывает тайное
желание уйти в монастырь.
Этьен Паскаль также проникается духом идей, внушаемых сыном. Более того, идеи
эти сказываются на воспитании сына Жильберты, который продолжает оставаться в
Руане. Когда внуку исполнилось три года, пишет Маргарита Перье, дед задумал
обучать его счету и этикету, давая один, два или три лиарда за тот или иной
вежливый ответ (благодарность, почтительный поклон и т. п.). Когда маленький
Этьен совершал какую-то ошибку в ответе, большой делал соответствующий вычет из
данной суммы, при удовлетворительном же ответе сумма увеличивалась (при этом
малыш должен был запоминать и повторять происходившие вычисления). В конечном
итоге внук всегда оказывался в выигрыше, клал заработанные лиарды в карман
гувернантки и шел с ней к церковным воротам, чтобы раздать их бедным и нищим.
В конце 1646 года Жильберта с мужем гостит у отца. Флорен Перье быстро
продвигался по службе, был уже генеральным советником палаты сборов в Клермоне,
а вскоре его избрали эшевеном. Жильберта становилась заметной дамой в Клермоне:
по словам мемуариста Флешье, не было человека более рассудительного, чем госпожа
Перье, и похвалы, расточаемые ей маркизой де Сабле, репутация брата Блеза и
собственная добродетель делают ее лицом весьма значительным в городе; но,
замечает мемуарист, она все равно была бы знаменитой, даже если бы не
существовало маркизы де Сабле и господина Паскаля. Характеристика Флешье,
которую следует дополнить тем, что Жильберта хорошо разбиралась в математике,
философии и истории, относится к более позднему времени, но с соответствующими
поправками она верна и для середины 40-х годов. К этому времени у процветающих
супругов уже трое детей: к маленькому Этьену прибавились двухлетняя Жаклина и
недавно родившаяся Маргарита.
Как и все члены семейства Паскалей, Жильберта с мужем тронуты проповедью Блеза,
влияние которой закрепилось знакомством с Гийебером. Вернувшись из Руана к себе
домой, они начали вести все более строгий образ жизни, отказываясь от внешней
роскоши и светского времяпрепровождения. Флорен Перье с тех пор постоянно
помогает беднякам, а его жена стремится воспитывать подрастающих детей в
своеобразной аскезе: вскоре платья девочек, украшенные по моде серебряными
вышивками и множеством разноцветных лент, сменяются однотонным серым камлотом,
и, как свидетельствует Маргарита Перье, мать все время приучала детей к
скромности, запрещала играть с наряженными одногодками и с самого раннего
возраста не позволяла им носить "ни золота, ни серебра, ни цветных лент, ни
завивки, ни кружев". С течением времени строгость Жильберты все увеличивается:
она не оставляет детей одних, не разрешает им заговаривать с подростками на
улице, постоянно требует отчета в поступках, и уже много позднее, в сорокалетнем
возрасте, Жаклина и Маргарита Перье не могли пойти без матери даже на мессу.
Новые идеи все не перестают волновать Блеза и даже призывают однажды к еще более
активному действию.
Как-то в Руане появился Жак Фортон, или де Сент-Анж, автор ряда нашумевших
богословских сочинений, бывший капуцин, блиставший в недавнем прошлом в
парижском салоне ученой дамы виконтессы д'Оши, где излагал свои оригинальные
взгляды в области спекулятивной теологии. Подобно Декарту в науке, Фортон
апеллировал к здравому смыслу, к авторитету разума в теологии. Он утверждал, что
сильный и строгий ум может без веры, исключительно с помощью собственных
рассуждений достичь полного знания всех таинств религии.
В Руане у Фортона было много влиятельных знакомых, и он надеялся получить
выгодное место кюре в соседнем Кровилле. В ожидании этого места он охотно
делился своей "новой философией", устраивая своеобразные конференции. Влез
вместе со своими приятелями, будущим известным астрономом и математиком Адриеном
Азу и сыном влиятельного чиновника в Руане Алле де Монфленом, дважды
присутствовал на подобных беседах. О том, что из этого вышло, рассказывает
Жильберта: "Они были очень удивлены, увидя, что этот человек выводил из своей
философии следствия, противоречащие учению церкви... Обсудив между собой
опасность позволять человеку с такими ошибочными взглядами и впредь наставлять
юношество, мой брат и его друзья сначала решили предостеречь его, а в случае,
если он останется при своем мнении, донести на него. Так и случилось: Фортон
пренебрег их предупреждением, и они сочли своим долгом донести на этого человека
викарному руанскому епископу де Белле, который вызвал и допросил Фортона, но был
обманут его двусмысленным объяснением. Кроме того, де Белле не придал особого
значения в этом важном деле показаниям трех молодых людей. Тогда друзья
отправились к руанскому архиепископу, который, разобрав дело, нашел его таким
серьезным, что предписал де Белле принудить Фортона отречься от всех положений,
по которым он был обвинен.
Виновный был призван в архиепископский совет и действительно отрекся от всех
своих утверждений. Можно сказать, что он сделал это вполне искренне, потому что
у него потом не осталось ни капли желчи против донесших на него, и дело, таким
образом, окончилось полюбовно".
Вряд ли Фортон поступил искренне, как то утверждает Жильберта, и не затаил обиды
на своих преследователей. Но как бы то ни было, искомое место в Кровилле он
получил, куда и отправился вскоре после случившегося (впрочем, там он долго не
усидел и через некоторое время вновь оказался в Париже). Паскаль же в этом деле
показал себя чересчур воинственным неофитом. Однако, если отбросить чрезмерное и
агрессивное усердие в отстаивании защищаемой истины, действовал он, как всегда,
прямо, открыто и честно, в полном согласии с его новыми убеждениями.
Как и в случае с руанским часовщиком, Блез защищал правду, стремился к
справедливости, как он ее понимал. Однако в обоих случаях в тональности этих
стремлений было много горячего и тревожного беспокойства, мало твердой
уверенности.
"Обращение" Блеза, как со временем стало проявляться, было далеко не полным,
скорее все-таки интеллектуальным и книжным, и не затрагивало всех глубин его
существа. Он искренне воспринял некоторые новые для него религиозные идеи,
которые, однако, расходились с его поступками. В его вере было больше согласия
со стороны разума, чем непосредственного влечения сердца. И хотя Жильберта
утверждает, что с 1646 года Блез совсем оставил науку "ради служения Господу",
дело обстояло иначе: вскоре научные занятия вновь поглощают большую часть его
внимания.
На пороге нового естествознания
"Обращение" почти не изменило привычного течения жизни Паскаля. По-прежнему
увлеченно он продолжал научные занятия и даже открыл для себя новую область
исследования - физику. Чтобы лучше понять суть и особенности научной
деятельности Паскаля в области физики, необходимо обозначить в общих чертах
тенденции развития европейского естествознания.
Особое место среди естественнонаучных сочинений древности занимала "Физика"
Аристотеля. Название этой книги стало названием физической науки нового времени,
однако по содержанию "Физика" не соответствует современной физике - это общее
учение о природе, натурфилософия. В ней идет речь об основных началах природного
бытия, о противоположности материи и формы, о месте и пустоте, об изменении и
движении, о различного рода причинах, о целесообразности природных явлений и т.
п.
Физика, или природа, любого существа состояла для Аристотеля в том, во что это
существо имеет тенденцию развиться, и в том, как оно ведет себя в нормальных
условиях.
Научное исследование для Аристотеля заключалось восновном в отыскании подобной
природы или конечной причины, внутренней "воли" всех вещей. Идея конечных причин
- одна из самых принципиальных для Аристотеля. "Материальная", "действующая" и
"формальная" причины как бы "обслуживают" целесообразность космоса и заставляют
все вещи вести себя согласно их природе.
"Физика" Аристотеля по существу своему была умозрительной, а не практической. В
ней нет ни математических формул, ни экспериментальных описаний; это скорее
философский трактат, нежели руководство по естествознанию. Аристотель
основывался на эмпирических наблюдениях в естественных условиях и однозначно
измеримых опытов не проводил. Полагаясь на силу логического анализа и используя
диалектический метод, он приходил к своим выводам путем рассуждений,
установления иустранения противоречий в силлогизмах. Аристотель жестремился
применять математику в исследовании природы. Вряд ли бы ему понравилось и
исследование природы с помощью комбинации искусственных вещей - эксперимент
нарушает жизнь природы и искажает ее познание.
Не принимая количественного подхода к природным явлениям, Аристотель строил
"физику качеств" и использовал такие противоположные качества, как тепло и
холод, сухость и влажность. Эти противоположности в своих сочетаниях дают начало
четырем основным элементам мира - земле, воде, воздуху и огню, которые могут
переходить друг в друга путем изменения первичных свойств, образовывая
преходящий земной мир. За материальную среду для круговых движений небесных
светил Аристотель принимал пятый элемент (квинтэссенцию) - эфир, который
образует нетленное небо. Среди четырех основных элементов земле он приписывал
абсолютную тяжесть, а огню - абсолютную легкость. Это разделение элементов, из
которых состоят тела, и соответственно самих тел на абсолютно легкие и абсолютно
тяжелые, стремление объяснить покой и движение самой сущностью предметов,
признание одних движений свойственными, а других несвойственными земным телам
вели к ряду несообразностей с точки зрения физики нового времени. Так
установление понятия абсолютно легкого и абсолютно тяжелого заставляло
Аристотеля считать, что вода не может оказывать давления на землю, а воздух - на
воду. Поэтому для объяснения гидромеханических явлений, например всасывания
жидкости, ему пришлось принять гипотезу, что "природа боится пустоты", хотя он и
знал о весе воздуха и даже пытался определить это.
Итак, "Физика" Аристотеля носила логико-созерцательный характер, была философией
природы. Ее метод - метод отвлеченных рассуждений, основывавшихся на первичном
наблюдении, непосредственном созерцании, У Аристотеля еще не было в достаточной
степени характерной для науки нового времени "предвзятости", то есть
рационально-экспериментально обоснованной и вынесенной вперед исследования
методологии, однонаправленно определяющей конечные результаты. Он смотрел на
природу не сквозь призму метода, а сквозь методологически незаинтересованноенаблюдение.
В древнегреческой науке чистое умствование явно перевешивало над
практическими занятиями с материальными предметами. Она не стремилась
экспериментально-потребительски испытывать природу, вычерпывать из нее секреты и
господствовать над ней, использовать успешную практику как критерий истины.
Древнегреческий ученый был не деятелем, а зрителем в театре мира, он не
переделывал мир, а жил в нем и созерцал его, не испытывал естество, а чувствовал
его.
Влияние Аристотеля на последующую философско-научную мысль было огромным и
длилось около двух тысяч лет. В средневековых европейских университетах
естествознание излагалось по Аристотелю, и Данте называл его учителем тех, кто
занимается наукой.
Сущностным моментом средневекового мировоззрения был теоцентризм, определявший
все возможные аспекты, в том числе и натурфилософские, отношения человека к
миру. Подлинным и совершенным бытием, высшей реальностью обладают не земные вещи
и явления, а только лишь бог. Все существа и события располагаются "вертикально"
в зависимости от своего совершенства и близости к богу. Конечные вещи
человеческого природного мира рассматривались средневековым ученым не как
автономные явления, а символически соотнесенные с трансцендентным божественным
миром. Природа в таком понимании не самоценна, а лишь образ бога; и человек,
хотя и венец творения, также не самостоятелен, а призван лишь прославлять своего
господа. Отношение к окружающему миру у средневекового ученого определялось его
религиозным миропониманием. Поэтому объяснение чисто физических качеств и
количественных закономерностей явлений этого мира имело для него явно
второстепенный, так сказать, вспомогательный характер; все события
непосредственно воспринимались и органически переживались средневековым ученым
как осуществление божественного промысла, как присутствие бога в своих
творениях. В таком миропорядке особое значение приобретал авторитет священного
писания и отцов церкви, к которому присоединялся и авторитет Аристотеля.
Деятельность средневекового ученого сводилась в основном к комментированию и
толкованию богословских и научных авторитетов, ибо основополагающая истина уже
открыта и заявлена христианским вероучением, ничего принципиально нового в ядре
развития мира открыть невозможно, и главное - полнее уяснить истину, суть
предания. Учение Аристотеля о земле как абсолютно неподвижном центре мира, о
противоположности земного, вечно изменяющегося и тленного мира и мира небесного,
совершенного и неизменного, о высшей цели природы и т. д. было принято и
канонизировано католической церковью и средневековой схоластической наукой.
"Современное исследование природы - единственное, - писал Энгельс в "Диалектике
природы", - которое привело к научному, систематическому, всестороннему
развитию, в противоположность гениальным натурфилософским догадкам древних и
весьма важным, но лишь спорадическим и по большей части безрезультатно
исчезнувшим открытиям арабов, - современное исследование природы, как и вся
новая история, ведет свое летосчисление с той великой эпохи, которую мы, немцы,
называем... Реформацией, французы - Ренессансом, а итальянцы - Чинквеченто иЗамкнутый и вертикально ориентированный земной мир в эпоху, отмеченную
Энгельсом, начинает размыкаться и становится горизонтальным. Появляется новый
материал, с которым человек не смог или не захотел справиться старым,
средневековым методом мышления. В это время происходит целый ряд географических
и астрономических открытий, расслабивших убежденность в центральном положении
Земли во вселенной. Прогресс в кораблестроении и навигации позволил неутомимым
мореплавателям бороздить океаны. Путешествия Колумба и Магеллана расширили и
изменили существовавшие представления о конфигурации земного шара, перед взором
беспокойно-любознательного человека распахнулись "новые" миры. В связи с
открытием Америки Монтень писал: "Наш мир обнаружил другой, и кто ответит нам,
последний ли этот новый мир из его братьев, ведь до сего часа ни демоны, ни
сивиллы, ни мы сами не знали его".
На эту своеобразную географическую бесконечность наслаивалась бесконечность
астрономическая. Так в своем труде "О вращении небесных сфер" Коперник строит
кинематическую модель системы мира, относя движение всех планет, в том числе и
Земли, к Солнцу. Таким образом, Земля превращалась в рядовую планету,
разрушалось аристотелианское и церковное противопоставление земного и небесного.
Джордано Бруно продолжил и "усугубил" учение Коперника, развивая теорию
бесконечной вселенной, слагающейся из множества миров, подобных солнечной
системе. Такие убеждения вели к тому, что пространство становилось однородным,
движение - относительным, отпадала необходимость в боге как абсолютном и
всеприсутствующем центре мира. Это бесконечное и однородное пространство стало
наполняться бесчисленным множеством материальных тел, подчиненных одним и тем же
механическим законам.
Открытие географической и астрономической бесконечностей сопровождалось в Европе
экстенсивным развитием экономической жизни; разрушалось натуральное хозяйстве,
ремесла переходили в мануфактуру, росли города, с необыкновенной силой
развивалась торговля, порождая новый и вездесущий класс - буржуазию; возрастало,
роль денег, этой, так сказать, экономической бесконечности, абстрактнооднородного
эквивалента разнообразных качеств и свойств хозяйственного (да и не
только хозяйственного) мира; происходил переход от "библейского времени" ко
"времени купцов", в котором важно хорошо считать, много насчитывать, по
возможности абстрагируясь от самих предметов счета.
В этом "горизонтально" ориентированном мире "богом" мог стать и становился любой
индивид, обладающий силой (денег, власти, ума и т. д.). Появились ученые -
"титаны" Возрождения, по убеждениям которых природа не управляется божественным
провидением: она самостоятельна и беспредельна. Но, освобождая природу от чудес
и откровений христианской космологии и истории, натуралисты саму природу
превращали в гигантскую фантасмагорию, в которой растения вызывают дождь,
животные пророчествуют, тела взаимодействуют, следуя взаимным симпатиям и
антипатиям, а звезды управляют судьбой человека. Занятия математикой, механикой,
физикой причудливо сочетались с магией, астрологией, алхимией.
Так Порта в "Натуральной магии" наряду с различными природными свойствами и
средствами воздействия на них описывал способ определения девственности с
помощью магнита. Другой итальянец, и
...Закладка в соц.сетях
