Жанр: Мемуары
Паскаль
...льствиях, среди славы и наслаждений, но разве у вас
не будет других удовольствий?"
9
Но ни разум, ни привычка, продолжает Паскаль свои размышления, не могут нас
заставить по-настоящему верить, если человека не коснется вдохновение свыше,
которое одно только может подействовать на самые глубинные основания его
внутреннего мира - волю и сердце. Воля, по его мнению, является одним из
основных средств различного рода верований, ибо она направляется к вещам,
которые ей нравятся, всегда увлекая за собой покорный разум и отвлекая его не
только от противоположных, но и многих других вещей. Таким образом, разум
приучается верить в те порядки и категории бытия, к которым его склонила воля и
которые вследствие этого чаще всего предстают перед его взором. Только
вдохновение может направить волю по иным путям и соответственно привести разум к
более объемному и целостному видению мира.
Но главное свое воздействие, считает Паскаль, вдохновение оказывает на сердце -
это средоточие человеческого существа, корень всех его деятельных способностей и
духовной жизни, источник доброй и злой воли. Вся наша логика и все поступки
обусловлены глубинным духовным чувствованием бытия и его осознанной или
неосознанной оценкой, возникающей на основе этого чувствования. Все наши
рассуждения вытекают из такого предубеждения и в конечном счете всегда уступают
ему, как бы мы ни старались своим разумом освободиться от него: "у сердца свои
доводы, которых совсем не знает разум". И это проявляется на каждом шагу, в
различных жизненных ситуациях. Проявляется, как считает Паскаль, и в главном:
человеческое сердце так же естественно любит себя и ожесточается против бога,
как, наоборот, любит бога и ожесточается против себя. И не найти основания
подобным чувствам, из пределов которых человек не может выйти ни в одном из
своих поступков: "Вы отбросили одно и сохранили другое - разве с помощью разума
вы любите?" Но именно из подобных чувств, как из невидимых подпочвенных зерен,
замечает Паскаль, и возникает жизнепонимание и жизнедеятельность человека.
Только в чистом сердце, пишет Паскаль, пробуждается совершенная и истинная
любовь - это последнее и абсолютное основание нашего бытия, приобретающее в
личном опыте наивысшую достоверность по сравнению с наличной действительностью и
доказательствами рассудка, самая мощная и неподвластная человеческим
возможностям сверхприродная сила, собирающая воедино все калейдоскопические
осколки нашей жизни. И бесконечное расстояние между телом и духом служит лишь
слабым подобием несравненно большего расстояния между духом и любовью, которая
выводит человека к новой преображенной реальности. Короли, богачи, полководцы не
видят величия людей ума, которые, в свою очередь, не замечают внешнего блеска
этих "великих людей плоти".
"Есть люди, которые способны удивляться только плотскому величию, как будто
духовного и вовсе не существовало; другие восхищаются лишь духовным величием,
как будто не было бесконечно более высокого величия премудрости.
Все тела, небесный свод, звезды, земля с ее царствами не стоят слабейшего из
умов, ибо он познает все это и самого себя, а тела ничего не познают (здесь
Декарт поставил бы точку. - Б. Т.).
Все тела в совокупности, все умы вместе и все их произведения не стоят даже
малейшего проявления любви. Это свойство бесконечно более высокого порядка.
Все тела в совокупности не могли бы произвести самой ничтожной мысли: это
невозможно, это явление иного порядка. Из всех тел и умов нельзя было бы извлечь
ни одного движения истинной любви: это невозможно, это явление иного порядка,
это - выше природы".
Уже мысль, как замечал Паскаль, частично "свертывает" устрашающие космические
бесконечности, любовь же окончательно преодолевает страх перед ними, "свертывая"
и саму мысль с ее противоречиями. Когда же эта любовь начинает умирять духовную
борьбу в сердце человека, ему, как полагает Паскаль, может послышаться голос
самого Спасителя. Эту тему он развивает в знаменитом фрагменте "Таинство
Иисуса", которому традиционно посвящаются многие страницы исследовательской
литературы. Приведем несколько чаще всего цитируемых строк этого фрагмента:
"Утешься! Ты не искал бы меня, если бы уже не нашел.
Я думал о тебе в предсмертном борении, за тебя я пролил кровь.
Неужели ты хочешь, чтобы я всегда проливал свою кровь, а ты не пролил и слез?..
Врачи тебя не исцелят, и ты все-таки умрешь под конец. Но я исцеляю и делаю тело
бессмертным.
Терпи цепи и телесное рабство, пока я освобождаю тебя лишь от духовного рабства.
Я тебе более друг, чем кто-либо другой, ибо я сделал для тебя больше их: они не
вытерпели бы того, что я вытерпел от тебя, и не умерли бы за тебя во время твоей
неверности и жестокости, как Я это сделал, готов делать и делаю..."
Вот к преддверию такого состояния, ведущего к подлинному душевному покою и
духовной уверенности, и хочет Паскаль приблизить человека с помощью своей
апологии.
Достаточно систематически разработана только первая, антропологическая часть
апологии; вторая же, теологическая, из-за недугов Блеза разработана гораздо
меньше, хотя, судя по количеству записей, набросков и замечаниям, касающимся
плана, она должна была занимать в конечном итоге весьма большой объем в
сочинении, и сам автор придавал ей особое значение.
Как уже упоминалось, сочинение Паскаля вследствие его незавершенности стали
называть просто "Мыслями". Однако не только это обстоятельство, но и весь ход
исторического процесса вел к тому, что апологетическая и теологическая
направленность главного труда Паскаля постепенно отступала на задний план, чему
в немалой степени способствовала антирелигиозная деятельность просветителей
XVIII века, особенно Кондорсе и Вольтера. И в новейшей традиции "Мысли" в первую
очередь оцениваются как выдающийся памятник художественной афористики,
вдохновляющий самых разных, часто совсем далеких от религии людей. Так,
например, немецкий писатель-антифашист Бехер, вспоминая о своей беседе с СентЭкзюпери,
писал: "Всю ночь напролет мы рассуждали с ним о "полете и поэзии", о
связи между физическим полетом и взлетом душевным. Много говорилось и о
паскалевском "l'homme depasse infiniment l'homme" ("человек бесконечно
превосходит человека")". Тот же Бехер, рассуждая о ставшем крылатым выражении
французского философа, замечал: "Величие человека составляет мысль" - эти слова
Паскаля надо нести как знамя в борьбе против всех, кто пытается заглушить в
человеке разум и человеколюбие, обесчеловечить его и превратить в варвара".
В России "Мысли" всегда тепло принимались и влияли на творчество многих
непохожих друг на друга писателей. Рецензируя перевод сочинения Блеза Паскаля на
русский язык, Белинский называл автора одним из замечательных людей XVII века,
который знаменит не только в области математики, но и философии, а о переводчике
писал, что тот "заслуживает полную благодарность за перевод дельной книги".
В своей книге "С того берега" Герцен для характеристики окружающей его
социальной действительности использует мысли Паскаля о развлечении, уводящем
человека от главных жизненных вопросов: "Паскаль говорил, что люди играют в
карты для того, чтобы не остаться с собой наедине. Мы постоянно ищем таких или
других карт, соглашаемся даже проигрывать, лишь бы забыть дело. Наша жизнь -
постоянное бегство от себя, точно угрызения совести преследуют, пугают нас".
Особый интерес к "Мыслям" и вообще к личности их автора проявлял Лев Толстой.
"Какая чудесная книга и его жизнь, - замечал он. - Я не знаю лучше жития".
Толстой называл эту книгу "удивительной", "пророческой", написанной "кровью
сердца" и сам переводил ее отрывки: "...два дня переводил Паскаля. Очень хорош".
Составляя сборники изречений различных мыслителей по насущнейшим вопросам жизни,
Толстой очень часто цитировал "Мысли" Паскаля (всего же в 90-томном Собрании
сочинений русского писателя имя французского ученого и мыслителя упомянуто более
четырехсот раз). В последние годы жизни Толстой все чаще обращается к "Мыслям".
Его секретарь В. Булгаков в одной из записей 1910 года замечает: "Какой молодец!
- сказал он о Паскале. - ...Вот Паскаль умер двести лет тому, а я живу с ним
одной душой, - что может быть таинственнее этого? Вот эта мысль (которую Лев
Николаевич мне продиктовал. - В. Б.),которая меня переворачивает сегодня, мне
так близка, точно моя! ...Я чувствую, как я в ней сливаюсь душой с Паскалем.
Чувствую, что Паскаль жив, не умер, вот он!.. И так через эту мысль он
соединяется не только со мной, но с тысячами людей, которые ее прочтут". Однако,
относясь восторженно к разработке антропологических тем, Толстой критически
оценивал утверждаемые французским философом догматические истины католицизма:
"Ах, Паскаль, вот писатель, что за ум, что за человек! Какое несчастье, что он
сбился с пути во второй части своих "Мыслей"..."
Неоспоримое идейное сходство ощущается между главным сочинением Паскаля и
творчеством другого русского писателя - Достоевского. Оно проявляется в
пристальном внимании к ключевым вопросам человеческого существования, в глубоком
и остром проникновении в трагические условия этого существования, сопрягающего в
себе абсолютное и относительное.
О своеобразии значения "Мыслей" для мировой культуры хорошо сказал в начале XX
века русский историк западной литературы Н. Стороженко: "Мысли" Паскаля
заключают в себе массу глубочайших наблюдений над жизнью и людьми, и притом
выраженных таким слогом, что легко удерживаются в памяти. Стараясь определить
сущность человеческой природы, Паскаль должен был невольно сделаться моралистом,
и высказанные им мысли о человеке составляют едва ли не половину всех его
"Penses". Подобно тому как в древней трагедии один говорит за весь хор, выражая
общие всем хоревтам чувства, так и в истории изредка появляются люди, носящие на
себе бремя общей скорби и в силу этого получающие право говорить за все
человечество. К числу таких избранников нужно отнести и Паскаля. Его "Мысли"
будут бессмертны, пока загадка человеческого существования не будет разрешена,
пока каждый из нас не перестанет видеть в его словах более сильное выражение
того, что смутно бродит в нашей собственной душе".
Интересно сопоставить с этой оценкой мнение одного из современных французских
исследователей творчества Паскаля, Ж. Шевалье: "Он для Франции то же, что Платон
для Греции, Данте для Италии, Сервантес и святая Тереза для Испании, Шекспир для
Англии".
"Мысли" Паскаля в качестве одного из шедевров литературной сокровищницы всех
времен и народов включены в недавно законченное в нашей стране издание
"Библиотеки всемирной литературы".
Последние годы жизни
Здоровье Блеза постоянно ухудшается, и он уже не в силах работать над
расширением и систематизацией своей апологии, над уточнением и обработкой ее
фрагментов. Временами он не может, как с ним случалось и раньше, ничего глотать,
возобновляются и давнишний жар во внутренностях, и невыносимые головные боли.
Паскаль едва стоит на ногах, с трудом передвигается и в таком состоянии почти
ничего не пишет. А когда рука, несмотря на страдания, тянется к бумаге, он
иногда обнаруживает, что его верная память, в которой "вещи запечатлевались
лучше слов", начинает ему изменять: "Мысль ускользнула от меня. Я хотел ее
записать, а вместо того пишу, что она от меня ускользнула".
Родные и близкие с печалью поговаривают о возможной кончине Блеза, к которой он
сам относится с открытой радостью, высказывая те же мысли, что и много лет
назад, когда умер его отец. Не надо бояться смерти, успокаивает сестру Паскаль:
ведь смерть отнимает у тела "несчастную способность грешить".
Сообразно с этими чувствами Блез не перестает, насколько может, отнимать у тела
"несчастную способность грешить" и неустанно наказывает свою больную плоть, без
чего она, по его мнению, будет восставать против духа и мешать спасению души; Он
продает остатки красивой мебели, дорогой посуды и даже почти всю библиотеку.
Паскаль отказывается также от помощи слуг, и обеспокоенная Жильберта снимает в
Париже дом, чтобы постоянно присматривать и ухаживать за больным братом, как
когда-то это делала его младшая сестра. Она видит, что брат стремится избегать и
любых чувственных удовольствий, раздражается от каких-либо намеков на эту
сторону жизни. Если ей, вспоминала Жильберта, случалось сказать, что она
встретила красивую женщину, Блез сердился, говоря, что никогда не следует вести
подобных разговоров в присутствии прислуги и молодых людей, ибо нельзя
предположить, какие у них при этом могут возникнуть мысли. Отвращение к
чувственности, как замечала старшая сестра, проявлялось и в другом: брат любил
когда-то острые соусы, мясные рагу, апельсины и виноградный сок, а теперь даже
слышать о них не хочет и отказывается от всего, что возбуждает аппетит. "Есть,
чтобы потакать своему вкусу, дурно, - говорит Блез. - Надо удовлетворять
потребности желудка, а не прихоти языка". И он устанавливает, исходя из этих
потребностей, количество необходимой ему пищи, которое никогда не превышает.
Более того, Паскаль не выносит, когда кто-нибудь при кем начинает хвалить хорошо
приготовленную еду, обсуждать качество мяса и т. п. Зато горькие микстуры пьет с
удовольствием, без малейшего отвращения. И когда Жильберта удивляется тому, что
брат легко принимает такие противные лекарства, тот отвечает: "Не понимаю, как
можно испытывать отвращение, если принимаешь лекарство добровольно и если
предупрежден о его дурном вкусе? Отвращение является лишь в случае насилия или
неожиданности".
Наказывая тело, Паскаль бичует одновременно и дух, полный, как он считает,
суемудрия и тщеславия. Он уже с трудом переносит светское общение, однако люди
тянутся к нему со своими сомнениями, просят советов. Блез стремится, насколько
позволяют силы, разрешить эти сомнения, однако замечает, что самолюбование, эта
духовная чувственность, иногда все же просыпается в его беседах. Он замечает
также, что ему порой трудно сдержать язвительное замечание, гневный окрик,
нетерпеливое желание прекратить разговор, и потому Блез постоянно следит за
собой: когда ему кажется, что дух гордыни или гневливости просыпается в нем,
что, ему нравятся собственные слова, он крепко сжимает локтями пояс, утыканный
гвоздями, который носит под платьем, и сильной болью напоминает себе о долге.
Паскаль использует пояс с гвоздями и для умерщвления духа праздности. Он не
может ни читать, ни писать, ни систематически думать о чем-либо. А подобное
отсутствие занятий является источником зла, беспокоит его из-за того, что может
отвлечь от пылкой набожности. Чтобы не случилось такого, пишет Жильберта, "он
как бы присоединил к своему телу добровольного врага, который, втыкаясь в его
тело, возбуждал его дух к усердию". Но обо всем этом, добавляет она, стало
известно лишь после смерти брата от одного из его самых близких друзей.
Бичуя в себе "испорченную природу", Паскаль учится смирению и простоте: не
держать в памяти обид, спокойно воспринимать справедливые и несправедливые
замечания на свой счет, становиться равнодушным ко всем мирским страстям и
тщеславным устремлениям. Он уже совсем не говорит ни о себе, ни о том, что его
хотя бы косвенно касается, избегает употреблять в разговорах местоимение "я".
Ведь что такое это "я", если рассматривать его как набор определенных качеств
(красота, ум, сила, социальное положение и т. п.), как не ничтожнейшая и
подверженная гибели вещь, рассуждает Блез.
И он не только сам ненавидит подобное "я", любящее себя в бытии, а не бытие в
себе, но и не хочет, чтобы к такому "я" в нем привязывались окружающие его
родные и близкие люди. "Несправедливо, чтобы прилеплялись ко мне, - пишет он на
клочке бумаги, который часто перечитывает, - даже если бы это делалось
добровольно и с удовольствием. Я обману тех, у кого вызову это желание; я не
могу никого чем-либо удовлетворить, так как не являюсь чьей-то целью. Разве не
готов я умереть?.."
Жильберте, ничего не знавшей о подобных размышлениях Блеза, кажется, что брат
недостаточно чуток и отзывчив по отношению к ней. Она видит в нем "счастье
семьи", ухаживает за больным, не жалея сил, и рассматривает это как свой долг и
заслугу. А он внешне никак не реагирует на такие чувства, и ей кажется, что он
ее совсем не любит. Время от времени, навещая Жаклину в монастыре, она
рассказывает ей о своих обидах, а та успокаивает сестру: нельзя сомневаться в
привязанности брата, который с такой самоотдачей помогал Жильберте всякий раз,
когда она оказывалась в затруднительном положении.
Однако его поведение нередко все же сбивает с толку старшую сестру. Вот и
теперь, когда господин и госпожа Перье задумывают устроить выгодный брак своей
пятнадцатилетней дочери Жаклины, находившейся в Пор-Рояле в качестве
пансионерки, непонятно почему Блез называет "величайшим преступлением" склонять
к замужеству малолетнюю, невинную и набожную девочку, не спросив ее согласия и
не узнав ее призвания. И насколько выгодный брак желателен согласно светским
законам, замечает он Жильберте, настолько он опасен согласно законам милосердия.
Еще больше смущает и вводит в недоумение госпожу Перье то, что Блез вообще
порицает ее ласковые отношения с детьми и говорит, что это вредит им, а
материнскую нежность можно проявлять иным, более сдержанным способом.
Жильберте трудно отрешиться от своих привычек и естественных склонностей, но она
стремится, насколько может, вникнуть в "иной способ" и воспринять советы брата.
Она начинает понимать, что человек для Блеза теперь прежде всего не родственник,
друг, враг, ученый, канцлер, король и т. п., а нуждающийся в помощи и
сострадании ближний. Вот эта-то любовь к ближнему (к тому, кто оказывается рядом
с тобой и кому тяжелее всего), которая долготерпит, милосердствует, не
превозносится и "не ищет своего", ибо не отождествляется ни с каким частным
интересом, с личными привязанностями или естественными склонностями, все глубже
проникает в душу Паскаля.
Добродетели, которые все упорнее исповедует мыслитель, умопомрачительны с точки
зрения "здравого смысла" и логики: неестественно побеждать через немощь,
возвышаться через смирение, богатеть через бедность; неестественно подставлять
левую щеку, когда бьют по правой, и при этом любить врага своего больше себя. Но
только такая любовь способна, по мнению Паскаля, изменить сознание человека,
внести гармонию и совершенство в его мир. Во власти именно такой
"неестественной", "дающей", а не "берущей" любви находится Блез в последние годы
своей жизни.
Он понимает, что благое и справедливое в этом мире существует за счет "дающих",
а злое и неправедное - за счет "берущих". О том, как это естественно и приятно
тянуть к себе, он хорошо знал, когда отдавал нелегкий труд, здоровье и силы,
чтобы приобрести нечто большее - успех, славу, имя в истории. Хорошо он знал и
то, что неестественно не выпячиваться и молчаливо, незаметно расставаться с
имеющимся у тебя, ничего не требуя взамен. Но естественное и неестественное
теперь меняются для него местами. Самым естественным занятием Паскаля становится
помощь бедным и больным.
Блез никогда никому не отказывал в милостыне, вспоминала Жильберта, хотя был
небогат и много тратил на лечение, и взял за правило не испытывать неудобств от
чьих-либо нужд. Более того, он часто делал долги, чтобы помочь беднякам. Когда
родные упрекали его в "расточительности", Паскаль начинал сердиться и говорил:
"Какими бы бедными мы ни были, всегда останется что-то после смерти". Особенно
он печалится, когда видит, что люди, опираясь на авторитет светской
благопристойности, стремятся без угрызений совести к комфорту, к накоплению
красивых и изящных вещей, совершенно ненужных для удовлетворения обычных
человеческих потребностей, в то время как рядом полно нищих. Нужно быть слишком
жестоким, говорит Паскаль, чтобы добровольно не лишить себя бесполезных удобств
и излишных нарядов. Видеть нужды и беды окружающих людей мешает, по его мнению,
и соревновательный дух, стремление к превосходству во всем.
Блез и старшую сестру упрекает за то, что она почти не занимается
благотворительностью и не приучает к ней своих детей. Когда Жильберта в качестве
извинительной причины приводит семейные заботы, брат рассматривает эти доводы
как ошибку доброй воли и считает, что всегда можно найти время для совмещения
домашних занятий и помощи нуждающимся.
Под давлением Блеза его родственники проникаются этими наставлениями и начинают
строить общие планы, подходящие для всех нужд и состояний бедности, чтобы
представить их на суд Паскаля. Блез не одобряет подобных проектов, считая, что
самое лучшее и благородное средство облегчить нищету - это "помогать бедным
бедно, то есть каждый должен помогать по своим силам вместо того, чтобы
задаваться широкими планами", которые могут оказаться проявлением духа тщеславия
и превосходства. Широкие и благотворительные планы - удел отдельных личностей.
Призвание же и долг каждого человека - ежедневная помощь тем, с кем живешь рядом
и с кем сталкиваешься на жизненном пути.
"Я люблю имущество, - пишет Паскаль под конец жизни, - ибо оно дает средство
помогать убогим. Я храню верность всем и не плачу злом на зло тем, кто мне его
делает... Я стараюсь всегда быть искренним, правдивым и преданным всем людям...
Вот каковы мои чувства..."
За делами милосердия Блез не только не помышляет о систематических занятиях
наукой, но и вовсе начинает забывать о ее существовании. Переписка со Слюзом
постепенно угасает, и, хотя льежский каноник не перестает делиться с Паскалем
своими соображениями о каких-то "новых кривых", последний отвечает все реже, а в
1660 году переписка и вовсе прекращается. В это время Блез чувствует себя
немного лучше и даже гостит в родном Клермон-Ферране с мая по октябрь 1660 года.
Ферма, живущий в Тулузе, расположенной примерно в двухстах километрах от
Клермона, узнает, что его знаменитый коллега совсем рядом, и хочет встретиться с
ним на полпути между двумя этими городами, чтобы возобновить прерванные в 1654
году научные отношения. В августе Блез отправляет Ферма ответ, в котором, как
уже упоминалось, называет математику бесполезным ремеслом, пригодным лишь для
испытания человеческих сил, а не для их употребления, и сообщает о своих
теперешних исследованиях, настолько отдаленных от математики, что он едва
вспоминает это ремесло и не думает о нем с тех пор, как два года назад весьма
странным образом вернулся к нему. Тем не менее он бесконечно признателен за
приглашение, не стерпел бы, чтобы человек, подобный Ферма, сделал хотя бы шаг
из-за него, и сам прилетел бы в Тулузу, если бы имел достаточно сил. Однако,
замечает Паскаль, он не только с трудом читает и пишет: "Я так слаб, что не могу
ни ходить без палки, ни ездить верхом. Я не могу даже ехать в карете более двух
или трех лье, так что из Парижа я приехал сюда за двадцать два дня". Врачи,
продолжает Блез извиняться за невозможность встречи, предписывают ему воды
Бурбона на сентябрь месяц, а затем он должен отправиться в Пуату, чтобы
погостить до рождества у губернатора этой провинции, герцога де Роаннец. "Вот,
месье, состояние моей теперешней жизни, в коем я обязан дать вам отчет, чтобы
уверить вас в невозможности принять приглашение, которым вы удостоили меня".
Таким образом, "отцы" теории вероятностей не встретились, а Паскаль этим письмом
как бы подводит черту под своей научной деятельностью. И когда в декабре 1660
года его навещает в Париже Гюйгенс и заводит с ним беседу о силе пара и
телескопах, Блез довольно равнодушно относится к волнующим голландца
проблемам...
Если научные связи Паскаля совсем ослабли, то светские частично сохраняются. Он
нередко бывает у маркизы де Сабле, живущей в это время в небольшой пристройке,
примыкающей к пор-рояльской церкви. Маркиза знакомит его с известным врачом
Менжо, чьи метафизические размышления, согласовывающие нематериальность души с
возможностью материи влиять на душу и вызывать бред, нравятся Блезу.
О характере и направленности сохранившихся связей можно судить и по тому, что
Паскаль имеет желание посвятить себя воспитанию принца. Свои идеи по этому
вопросу, перекликающиеся с его размышлениями о государстве в "Мыслях", он
излагает в конце 1660 года в трех нравоучительных беседах, предназначенных для
сына герцога де Люина. (Кстати, у самого Паскаля в это время живет племянник Луи
Перье. Обладая игривым нравом, он не любил заниматься и все сводил к шуткам, чем
весьма беспокоил мать. Тогда Жильберта, устав увещевать сына, отправила его в
1658 году к дяде. И Блез, как вспоминала Маргарита Перье, за короткое время
привил ему любовь к занятиям, и мальчик стал неузнаваемо серьезным.) Десять лет
спустя Николь опубликовал беседы Паскаля в своем трактате "О воспитании принца".
Чтобы юноше стало понятнее его истинное положение в мире людей, Блез приводит
условный пример человека, заброшенного бурей на неведомый остров, где люди никак
не могли найти куда-то запропастившегося короля. Внешность этого человека
полностью походила на королевскую, и все обитатели острова приняли его за
государя. После некоторых внутренних колебаний он стал играть предназначенную
ему роль и принимать должные почести. Но новый государь никак не мог забыть
своего подлинного положения и постоянно помнил, что только случай поставил его
на такое высокое место в социальной иерархии.
Не следует и юному герцогу воображать, будто его богатства и почести менее
случайны. Сам по себе и по своей природе он не имеет на них никакого права,
подобно новоиспеченному королю: он оказался сыном герцога и вообще появился на
свет через бесконечное число случайных причин, повлиявших на необозримую цепь
браков, которые привели к его рождению; к тому же передача богатства и почестей
по наследству обусловлена не естественным правом, а волей и фантазией
законодателей. Иной скачок вооб
...Закладка в соц.сетях
