Аркадий северный две грани одной жизни

страница №2

... раз за ним пришли. Ведут в тюрьму... Она
стояла Перед окном и - хохотала.
Он из тюрьмы ее молил: "Я без тебя душой изныл, Приди ко мне!" - Она качала Лишь
головой и - хохотала.
Он в шесть поутру был казнен И в семь во рву похоронен,- А уж к восьми она
плясала, Пила вино и хохотала.
Что? Какое событие побудило поэта взяться за эту тему, остается только гадать...
Жалеть преступника, человека оступившегося и отбывающего наказание, терпящего
невзгоды и удары судьбы,- замечательная черта нашего национального характера.
Когда вор, грабитель или бандит гуляет на свободе, мы его боимся и требуем,
чтобы его поскорее упрятали за решетку. Но стоит нам всмотреться в изможденные
лица заключенных, как наши сердца оттаивают, смягчаются, и мы не видим уже в них
прежних злодеев, людей, преступивших закон. Мы великодушно прощаем им
прегрешения и даже сочувствуем им. Но и сочувствие проявляем лишь в том случае,
когда полностью уверены, что между нами и заключенными стоит часовой с винтовкой
- в этом весь русский человек!
Может быть, и оттого, что над каждым из нас висит грозный меч Фемиды, готовый по
прихоти очередного всемогущего правителя опуститься на наши головы, не разбирая,
прав ты или виноват. Глупо вести себя высокомерно по отношению к отверженным.
Слово "каторга" для обычного человека, не совершившего в своей жизни
преступления, звучит страш20

н0. Каторжане, отбывающие наказание, представляются измученными и истерзанными
непосильным трудом, холодом и голодом. Возможно, это и так. Скорее, такие
представления можно отнести к советским лагерям, нежели к царской каторге.
Каторга - понятие дореволюционное, а до революции жили очень сентиментальные и
впечатлительные люди, к тому же прекрасно владевшие искусством повествования,
такие, например, как Федор Михайлович Достоевский, который в своем
автобиографическом романе "Записки из мертвого дома" (Достоевский отбывал
каторгу в Омском остроге с 1850 по 1854 г. за свою причастность к кружку
петрашевцев) так описывает "невыносимые" условия быта царской каторги: "Первое
впечатление мое, при поступлении в острог, вообще было самое отвратительное; но
несмотря на то,- странное дело! - мне показалось, что в остроге гораздо легче
жить, чем я воображал себе дорогой. Арестанты, хоть и в кандалах, ходили
свободно по всему острогу, ругались, пели песни, работали на себя, курили
трубки, даже пили вино (хотя очень немногие), а по ночам иные заводили картеж.
Самая работа, например, показалась мне вовсе не так тяжелою, каторжною, и только
довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы не
столько в трудности и беспрерывности ее, сколько в том, что она - принужденная,
обязательная, из-под палки..."
Да, советскому человеку трудно себе это представить: чтобы водку пили, ходили
без строя, да еще под аккомпанемент балалайки и гитары песни пели! Однако же...
"..пелись же большею частью песни так называемые У нас арестантские, впрочем,
все известные. Одна из них: "Бывало..." - юмористическая, описывающая, как
прежде человек веселился и жил барином на воле, а теперь попал в острог.
Описывалось, как он подправлял прежде "бламанже шенпанским", а теперь -

21

Северный "Две грани одной жизни" | ^латная песня - часть нашего
национального достояния
Дадут капусты мне с водою, И ем, так за ушьми трещит.
В ходу была тоже слишком известная:
Прежде жил я, мальчик, веселился И имел свой капитал: Капиталу, мальчик, я
решился И в неволю жить попал...
И так далее. Только у нас произносили не "капитал", а "копитал", производя
капитал от слова "копить"; пелись также заунывные. Одна была чисто каторжная,
тоже, кажется, известная:
Свет небесный воссияет, Барабан зарю пробьет,- Старший двери отворяет, Писарь
требовать идет.
Нас не видно за стенами, Каково мы здесь живем; Бог, Творец небесный, с нами, Мы
и здесь не пропадем..."
И все-таки даже авторитет Федора Михайловича Достоевского не дает нам право
утверждать, что каторга - санаторий. И хоть в Омском остроге и разрешались
некоторые вольности осужденным, но были же и медные рудники на Урале, и далекая
Сахалинская каторга, откуда почти не возвращались. Об этих суровых местах
слагались грустные, протяжные, как стон, песни. В них постоянно звучат две темы
- тема тоски по свободе и тема тяжести заточения. В них слышны стоны каторжан и
звон кандалов:
Когда на Сибири займется заря
И туман по тайге расстилается,
На этапном дворе слышен звон кандалов -
Это партия в путь собирается.

22

Каторжан всех считает фельдфебель седой, По-военному ставит во взводы. А с
другой стороны собрались мужички И котомки грузят на подводы.
Раздалось: "Марш вперед!" - и опять поплелись До вечерней зари каторжане. Не
видать им отрадных деньков впереди, Кандалами грустно стонут в тумане.

(Вторая половина XIX века)
Кстати сказать, на мотив этой каторжной песни бу-денновец Н.Кооль написал
популярный большевистский шлягер "Там вдали, за рекой, зажигались огни, В небе
ясном заря догорала..." И вообще, большевики любили уголовно-воровскую тематику.
Сам Сталин однажды на торжествах в честь героев-полярников попросил Утесова
спеть "С одесского кичмана".
Многие каторжные песни написаны самими осужденными, отбывавшими срок, поэтому
авторы их остались неизвестными. Можно только догадываться по стройности слога и
верности рифмы, кто сочинял их - образованный дворянин или неграмотный
крестьянин. Но и тот и другой были поставлены в одинаковые условия подневольного
труда и сурового быта, поэтому и песни по характеру мало чем отличались одна от
другой.
Одной из самых впечатляющих, на мой взгляд, каторжных песен является
"Александровский централ". Ее пели в разных местах, по-разному, под гармошку или
*под язык", в кабаке или на этапе, всякий раз прибавляя, как водится, новые и
новые детали. Каждый исполнитель исходил из своего опыта, из своей биографии,
оттого песня дошла до наших дней бесконечно Длинной.

23

Аркадий Северный "Две фани одной жизни"
"латная песня - часть нашего национального достояния
Далеко в стране Иркутской Между двух огромных скал, Обнесен стеной высокой,
Александровский централ.
Чистота кругом, и строго, Ни соринки не найдешь: Подметалов штук десяток В
каждой камере найдешь...
Далее поется в песне, что к острогу подъехал на тройке молодой барин и спросил у
арестанта:
...Ты скажи-ка мне, голубчик, Что за дом такой стоит?..
Острожник поведал, что это Александровский централ и что сидят в нем разные люди
"...есть и вор здесь, и бандит".
Есть за кражи и убийства, За подделку векселей, За кредитные билеты... Много
разных штукарей.
Далее идет описание разного рода преступников - и уголовных, и политических. Но
автор повествует о них без тени осуждения за их проступки, а даже наоборот - с
некоторой бравадой. Заканчивает арестант свой рассказ неприятным обещанием -
поквитаться с кем надо, а конкретно - с царем (!): "...отольются волку
слезы...". После этого молодой барин поспешно уезжает, напуганный дерзостью
арестанта.
В песне чувствуется явное недовольство царским режимом, умами людей уже
завладела революционная идея. Передовая интеллигенция не посчитала нужным
отвлечь народ от бредовых идей, а еще и подливала масла в огонь. В каторгах и
ссылках запели "Варшавянку", "Марсельезу" и "Мы кузнецы, и дух наш мо24

лод.-" (Но оттого что эти песни пелись в острогах, мы все равно не рискнем
назвать их блатными.)
А вот песню "Умирающий" Василия Ивановича Немировича-Данченко, брата известного
режиссера, основателя МХАТа,- с полным основанием назвать блатной можно. Она
прекрасно ложится на знакомые три аккорда:
Отворите окно... отворите!.. Мне недолго осталося жить; Хоть теперь на свободу
пустите, Не мешайте страдать и любить! Горлом кровь показалась... Весною Хорошо
на родимых полях - Будет небо сиять надо мною, И потонет могила в цветах.
Сбросьте цепи мои... Из темницы Выносите на свет, на простор... Как поют
перелетные птицы, Как шумит зеленеющий бор! Выше, выше, смолистые сосны, Все
растет под сиянием дня... Только цепи мне эти несносны... Не душите, не мучьте
меня!..
То ли песня ль вдали прозвенела, Что певала родимая мать? Холодеет усталое тело,
Гаснет взор, мне недолго страдать! Позабудьте меня... схороните... Я прошу вас в
могиле своей... Отворите ж окно... отворите, Сбросьте цепи мои поскорей!..
(1882)
Мечта всякого арестанта - скорее выйти на свободу. На волю! Какова бы та свобода
ни была - с ну25

Аркадий "2"верный "Две грани одной жизни"
^латная песня - часть нашего национального достояния
ждой, с полуголодным существованием, порой без дома, без крыши над головой и с
бродяжной сумкой за плечами. А все-таки не тюрьма, где последний охранник над
тобой господин. Где высокий забор, опоясанный колючкой, и решетки на окнах. А за
забором чужой для тебя край - Сибирь, с ее лютыми зимами, непроходимой тайгой и
необъятными просторами. Где-то далеко-далеко родимый дом, мать-старушка и
вольная жизнь с пьянками-гулянками...
Вот и бегут самые отчанные из опостылевшего острога куда глаза глядят.
Бродяжничают, живут вольной жизнью. А когда подпирает нужда, выходят на большую
дорогу - пограбить. Благо, у русского мужика есть что-то вроде индульгенции,
отпускающей грехи,- пословица "Семь бед - один ответ" да универсальное слово
"Авось!..". Даст Бог, судьба забросит бродягу в Москву, а там беглому прямая
дорога на Хитров рынок.

"...Трущобный люд, населяющий Хитров рынок, метко окрестил трактиры на рынке.
Один из них назван "Пересыльный", как намек на пересыльную тюрьму, другой
"Сибирь", третий "Каторга". "Пересыльный" почище, публика в нем поприличнее,
"Сибирь" грязнее и посещается нищими и мелкими воришками, а "Каторга" нечто еще
более ужасное.
Самый Хитров рынок с его ночлежными домами служит притоном всевозможных воров,
зачастую бежавших из Сибири.
Полицейские протоколы за много лет могут подтвердить, что большинство беглых из
Сибири в Москве арестовываются именно на Хитровом рынке.
Арестант бежит из Сибири с одной целью - чтоб увидеть родину. Но родины у него
нет. Он отверженец общества. Все отступились от него, кроме таких же, как он,
обитателей трущоб, которые посмотрят на него, "варнака Сибирского, генерала
Забугрянского", как на героя.
Они, отверженцы,- его родные, Хитров рынок для него родина.

26

При прощаниях арестантов в пересыльной тюрьме, отправляющихся в Сибирь на
каторжные работы без срока, оставшиеся здесь говорят:
- Прощай, Бог даст, увидимся в "Каторге".
- Постараемся! - отвечают сибиряки, и перед глазами их рисуется Хитров рынок и
трактир "Каторга"..." (В.А. Гиляровский, "Трущобные люди".)
Вот в такой "Каторге" беглец найдет себе душевную компанию, бабу гулящую да
стакан водки. В шумной, душной атмосфере кабака захмелеет и споет:
Глухой, неведомой тайгою, Сибирской дальней стороной Бежал бродяга с Сахалина
Звериной узкою тропой.

Шумит, бушует непогода, Далек, далек бродяге путь. Укрой, тайга его глухая,-
Бродяга хочет отдохнуть.
Там далеко за темным бором Оставил родину свою, Оставил мать свою родную, Детей,
любимую жену.
Умру, в чужой земле зароют, Заплачет маменька моя, Жена найдет себе другого, А
мать сыночка никогда.
(Вторая половина XIX века)
Как появились на свет эти песни? Кто их авторы? Этого мы никогда не узнаем.
Безвестные композиторы и поэты, не допущенные в храм Мельпомены для услаждения
слуха благородной публики, находили применение своему таланту в менее изысканных
заведениях-в кабаках, в пивных и в трактирах. Там публика

27

Аркадий Северный "Две фани одной жизни"
попроще, нравы и вкусы грубее, и музыкант, владеющий инструментом, но не
сделавший карьеру на эстраде или в фешенебельном ресторане, здесь находил своего
слушателя и почитателя таланта.
Такой певец-музыкант знал много разных песен - и грустных, и веселых, и о любви,
и о войне, и о тюрьме, и о несладкой доле тех, кто его слушал. Он, вероятно, и
был сочинителем многих этих песен. Ведь растроганный песней пьяный посетитель
кабака щедро вознаграждал музыканта - когда полтинником, когда чаркой водки, что
последнему и нужно было. Но вслушавшись внимательней в слова и музыку, нельзя не
отдать должное автору - песни написаны талантливо и с душой, как бы ни были они
на первый взгляд просты и 1рубы.
Но кабак - место веселое. И посетители, прежде чем предаться грустным мыслям,
хотят насладиться радостями жизни.
Вы хотите плясать, петь и веселиться? Пожал-ста!..
Дай-ка скину я бушлат
Да пущуся я плясать!
Нынче я сыт и пьян,
Вот потеха!
Девок мне сюда позвать,
Всех я буду угощать,
Хоть убей, но, ей-ей,
Потсшуся!
Вот Матрена и Алена,
Вот Хавронья, вот и Соня,
Вот Дуняша и Наташа,
А вот Маша будет наша.
Дай-ка скину я бушлат
Да пущуся я плясать,
Нынче я сыт и пьян!
Эх!
У меня карман с дырой,
Но у меня нож с собой!
Не мешай, не замай -
^латная песня - часть нашего национального достояния
Расплачуся!
Заплачу гудошникам,
Заплачу и, девки, вам,
Коль меня до утра
Угождайте!

Ты, молодка, мне находка,
Если только тянешь водку!
У меня карман с дырой,
Но у меня нож с собой!
Не мешай, не замай.
Эх!
Что за притча? Вижу я:
Пляшут горы и леса!
Не беда, ну, айда!
Попляшите!
Что-то светит в небеси,
Солнце это иль луна,-
Мне давно все равно.
Угощаю!
Мне бы только, чтоб свирели
Для меня всю ночь гудели,
Что за притча? Вижу я:
Пляшут горы и леса!
Не беда, ну, айда!
Вот он, разгулявшийся русский кабак! Во всей своей красе и пьяном веселье.
Мордобитие и поножовщина будут позже, когда алкоголь затуманит рассудок и
закипит в душе черная злость. Тогда уж песни будут не нужны, а пока... А пока
трущобный люд веселится вовсю.
В каждом большом городе Российской империи был свой "Хитров рынок". Так, в
Петербурге трущобы, ночлежные дома, притоны, низкопробные трактиры и прочие
злачные заведения концентрировались в районе Сенной площади. Там же была и
знаменитая харчевня с поэтическим названием "Утешительная". О нравах, царивших в
этой харчевне, прекрасно повествует в сво29

Аркадий Северный "Две грани одной жизни"
^латная песня - часть нашего национального достояния
ем авантюрном романе "Петербургские трущобы" Всеволод Владимирович Крестовский.
"...В "Утешительной" удовлетворяется эстетическое чувство подвального трущобного
мира.
Пар, духота, в щели ветер дует, по стенам в иных местах у краев этих самых щелей
на палец снегу намерзло, а потолок - словно в горячей бане, весь как есть
влажными каплями унизан, которые время от времени преспокойно падают себе на
голову посетителей, а не то в стаканы их пива или чашки чая, и вместе со всеми
этими прелестями: чад из кухни, теснота и смрад - нужды нет! И что за дело до
всех этих неудобств! Лишь бы жару поддать песенникам! И вот народ, наваливаясь
на спину и плечи один другому, ломит массою в самый конец развеселой залы, где
на особой эстраде, под визг кларнета и громыхание бубна, раздается любимая
"Утешительная" песня:
Полюбила я любовничка, Полицейского чиновничка, По головке его гладила,
Черноплешину помадила.
И публика выходит из себя от несдержимого восторга, ревет, рукоплещет и требует
на сцену Ивана Роди-воныча.
Быть может, вы помните еще этого приземистого костромича, который во время оно
отхватывал песню "Ах, ерши, ерши!" в достолюбезном заведении того же имени.
Много лет прошло с тех пор, а "коротконожка ма-карьевского притонка" - как
обзывают в сих местах Ивана Родивоныча - нисколько не изменился: все так же поет
и пляшет, передергиваясь всем телом и ходуном ходя во всех суставах, только
глаза как будто больше еще подслеповаты стали. Иван Родивоныч - поэт и юморист
"Малинника" и "Утешительной". В наших трущобах пользуется большою популярностью
его песня:

30

По чему можно признать Генеральскую жену?
Песня действительно очень остроумная, особенно когда дело начинает касаться жены
Протопоповой.
И вот, по требованию своей публики, Иван Родивоныч появляется на эстраде и
отвешивает низкий поклон с грацией ученого медведя.
- Шаль!.. Черную шаль! - кричит публика.
Иван Родивоныч снова кланяется и запевает с уморительными ужимками:
Гляжу я безумно на черную шаль', И хладную душу терзаить печаль; Когда
лигковирен и молод я был, Младую девицу я страшно любил. Младая девчонка ласкала
меня - Одначе ж дожил я до черного дня...
- Когда, значит, полтора рубли шесть гривен в кармане осталося. Верно! -
прерывает он самого себя в пояснение, а вслед за тем обращается к публике: -
Полтора рубля шесть гривен - сколько составит?
Смех и молчание.
- Два рубля десять копеек - умные головы! - отвечает один за всех Родивоныч, и
публика остается как нельзя более довольна объяснением.
- А как ты смекаешь, служилая голова,- вдруг неожиданно обращается он к какомунибудь
солдатику из толпы,- почему это, сказывают бабы, быдто нас с тобой в
крымску кампанию англичанин маленько пощипал?

Смех и ожидание ответа. Солдатик слегка конфузится.
- Потому это, друг любезный, так оно и случилось, что у его ружья-то аглицкие,
а у нас - казенные. ВерВульгарное
изложение стихотворения А.С.Пушкина "Черная шаль".

31

Аркадий Северный "Две грани одной жизни"
но! А Христос тогдысь на горе Арарате глядел, как воруют в комиссариате. И это
верно!
Восторг толпы доходит до своего апогея".
Крестовский превосходно знал нравы и обычаи "дна", работая над книгой, побывал
во многих злачных заведениях, обшался с их обитателями, понимал их жаргон. После
встреч и разговоров с постояльцами ночлежек и трактиров он сочинил немало песен
и баллад. Самая известная из них "Владимирка" - о Владимирском тракте, по
которому этапировали арестантов в Сибирь.
Читая "Петербургские трущобы" Крестовского, "Яму" Куприна, "Преступление и
наказание" Достоевского или "На дне" Горького, видишь, как русские писатели
давали шанс ворам, проституткам, пропойцам и прочим падшим личностям остаться
людьми, хотя бы на страницах своих романов. Читателю непременно доказывалось,
что в грехопадении всех этих сатиных, расколь-никовых, манек, женек, тамарок и
чух повинно общество, социальная среда, мораль и нравственная атмосфера
капиталистической системы. Если бы, дескать, не жестокие нравы общества, где
царит дух наживы и несправедливости, толкающий человека на преступление,
пьянство и разврат, то, пожалуй, люди были бы прекрасны, а помыслы их чисты.
Но как же быть тогда с пороками? Пороки - они же заложены в самой человеческой
природе, на генетическом уровне, так сказать. И практика как нельзя лучше нам
это доказала. Болен человек клептоманией, и ты ему хоть десять раз на дню
уголовный кодекс читай, а все равно хоть зубную щетку, но украдет! Гуляет
девчонка в свои "семнадцать с половиною" по притонам и малинам, через год
становится проституткой, и ты ее "Алыми парусами" уже не спасешь!
Это я к тому, что многие писатели, описывая атмосферу трактира или пивной, где
звучат интересующие нас песни, поражаются мерзостью и нечистотой обстановки и
намекают, что общество, система в лице трактирщика или содержателя ночлежки
загнало Челове32

песня - часть нашего национального достояния
ка, который "звучит гордо", в этот грязный угол. Да так ли это? Человек сам
создает себе среду обитания: хочет быть свиньей (то есть не может быть никем
другим), значит, ест и пьет, как свинья. Ему и еда нужна грубая, и пойло
мерзкое, и баба потная, и чем грязней вокруг, тем лучше. Ну вот и песни получай
такие же:
Как-то по проспекту С Манькой я гулял, Фонарик нам в полсвета Дорожку освещал. И
чтоб было весело С Манькой нам идти,
В кабачок Плисецкого Решили мы зайти. Захожу в пивную, Сажуся я за стол И кидаю
шляпу Прямо я под стол. Спрашиваю Маньку:
- Что ты будешь пить? А она зашаривает:
- Голова болить!
Я ж тебя не спрашиваю, Что в тебе болить? А я тебя спрашиваю, Что ты будешь
пить? Пельзенское пиво, Самогон, вино,
Душистую фиалку, Али ничего? Выпили мы пива, А потом по сто И заговорили Про это
и про то.

33

Аркадий "2"верный "Две фани одной жизни"
А когда мне пельзень В голову вступил, О любовных чуйствах Я с ней заговорил.
Дура бестолковая,
Чего ж ты еще ждешь?
Красивее парня
В мире не найдешь!
Али я не весел?
Али не красив?
Аль тебе не нравится
Мой аккредитив?
Ну и черт с тобою! Люби сама себя! Я найду другую, Плевал я на тебя! Кровь во
мне остыла, Я сейчас уйду И на Дерибасовской Я дурочку найду!
Как пояснила проститутка Катька из романа А.И. Куприна "Яма": "Эту песню поют у
нас на Молдаванке и на Пересыпи воры и хипесницы в трактирах".
Рассказ Александра Ивановича Куприна "Гамбринус" поможет совершить нам
путешествие в пространстве и во времени. Перенесемся же из заснеженного
Петербурга конца XIX века на юг России, в начало XX века, в Одессу - в город
моряков и музыкантов. Одессу по праву можно считать родиной блатной песни.
Привнеся в песню неповторимый южный - "одесский" - колорит, неизвестные авторы
подарили нам настоящие шлягеры: "Мурку", "С одесского кичмана", "Гоп-со-смыком"
и многие другие. Именно Одессе блатная песня должна быть благодарна своей
легкостью, задорностью, веселостью и афористичностью, что так подкупает вообще в
песне, а в блатной особенно.

34

^латная
песня - часть нашего национального достояния
"Гамбринус" - это пивной бар на Дерибасовской улице. В нем и сейчас подают пиво.
А вот каким его увидел Куприн:
"... К десяти-одиннадцати часам "Гамбринус", вмешавший в свои залы до двухсот и
более человек, оказывался битком набитым. Многие, почти половина, приходили с
женщинами в платочках, никто не обижался на тесноту, на отдавленную ногу, на
смятую шапку, на чужое пиво, окатившее штаны; если обижались, то только по
пьяному делу "для задера". Подвальная сырость, тускло блестя, еще обильнее
струилась со стен, покрытых масляной краской, а испарения толпы падали вниз с
потолка, как редкий, тяжелый, теплый дождь. Пили в "Гамбринусе" серьезно. В
нравах этого заведения почиталось особенным шиком, сидя вдвоем-втроем, так
уставлять стол пустыми бутылками, чтобы за ними не видеть собеседника, как в
стеклянном зеленом лесу.
В развале вечера гости краснели, хрипли и становились мокрыми. Табачный дым
резал глаза. Надо было кричать и нагибаться через стол, чтобы расслышать друг
друга в общем гаме. И только неутомимая скрипка Сашки, сидевшего на своем
возвышении, торжествовала над духотой, над жарой, над запахом табака, газа, пива
и над оранием бесцеремонной публики.
Но посетители быстро пьянели от пива, от близости женщин, от жаркого воздуха.
Каждому хотелось своих любимых, знакомых песен. Около Сашки постоянно торчали,
дергая его за рукав и мешая ему играть, по два, по три человека, с тупыми
глазами и нетвердыми
движениями.
- Сашш!.. С-стра-дательную... Убла... - проситель икал,- убла-а-твори!
- Сейчас, сейчас,- твердил Сашка, быстро кивая головой, и с ловкостью врача
без звука спускал в боковой карман серебряную монету.- Сейчас, сейчас.
- Сашка, это же подлость. Я деньги дал и уже два-ДДать раз прошу: "В Одессу
морем я плыла".
- Сейчас, сейчас...
- Сашка, "Соловья"!

35

/Аркадий Северный "Две фани одной жизни"
- Сашка, "Марусю"!
- "Зец-Зец", Сашка, "Зец-Зец"!
- Сейчас, сейчас...
- "Ча-ба-на"! - орал с другого конца залы не человеческий, а какой-то
жеребячий голос.
И Сашка при общем хохоте кричал ему по-петушиному:
- Сейча-а-ас...
И он играл без отдыха все заказанные песни. По-видимому, не было ни одной,
которой бы он не знал наизусть. Со всех сторон в карманы ему сыпались серебряные
монеты, и со всех столов ему присылали кружки с пивом. Когда он слезал со своей
эстрады, чтобы подойти к буфету, его разрывали на части.
- Сашенька... Мил'чек... Одну кружечку.
- Саша, за ваше здоровье. Иди же сюда, черт, печенки, селезенки, если тебе
говорят.
- Сашка-а, пиво иди пи-ить! - орал жеребячий голос.
Женщины, склонные, как и все женщины, восхищаться людьми эстрады, кокетничать,
отличаться и раболепствовать перед ними, звали его воркующим голосом, с игривым,
капризным смешком:
- Сашечка, вы должны непременно от меня выпить... Нет, нет, нет, я вас просю.
И потом сыграйте "куку-вок".
Сашка улыбался, гримасничал и кланялся налево и направо, прижимал руку к сердцу,
посылал воздушные поцелуи, пил у всех столов пиво и, возвратившись к пианино, на
котором его ждала новая кружка, начинал играть какую-нибудь "Разлуку". Иногда,
чтобы потешить своих слушателей, он заставлял свою скрипку в лад мотиву скулить
щенком, хрюкать свиньею или хрипеть раздирающими басовыми звуками. И слушатели
встречали эти шутки с благодушным одобрением:
- Го-го-го-го-о-о!
Становилось все жарче. С потолка лило, некоторые из гостей уже плакали, ударяя
себя в грудь, другие с кровавыми глазами ссорились из-за женщин и из-за

36

35латная Песня - часть нашего национального достояния
прежних обид и лезли друг на друга, удерживаемые более трезвыми соседями, чаще
всего прихлебателями. Лакеи чудом протискивались между бочками, бочонками,
ногами и туловищами, высоко держа над головами сидящих свои руки, унизанные
пивными кружками. Мадам Иванова, еще более бескровная, невозмутимая и
молчаливая, чем всегда, распоряжалась из-за буфетной стойки действиями прислуги,
подобно капитану судна во время бури.
Всех одолевало желание петь. Сашка, размякший от пива, от собственной доброты и
от той грубой радости, которую доставляла другим его музыка, готов был играть
что угодно. И под звуки его скрипки, глядя друг другу с бессмысленной
серьезностью в глаза, пели:
На что нам ра-азлучаться, Ах, на что в разлуке жить. Не лучше ль повенчаться,
Любовью дорожить?

А рядом другая компания, стараясь перекричать первую, очевидно враждебную,
голосила уже совсем вразброд:
Вижу я по походке, Что пеструются штанцы. В него волос под шантрета И на рипах
сапоги..."
Это было написано в 1906 году. Но с тех пор обычаи и нравы кабаков не
изменились, как не изменились и нравы людей, только песни поются другие, а так -
все по-прежнему. Не будем рассматривать моральную сторону этого явления - нас
интересуют песни. В Ев-Ропе и Америке мало найдется э...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• ...
• 11
• 12
• 13

Закладка в соц.сетях