Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
...шать стало совсем
невозможно. От стрельбы противотанковых орудий, раскалившихся до предела, в
потолке появлялись все новые трещины. Штукатурка дождем сыпалась нам на голову.
- Будем стрелять по очереди, - прокричал Гальсу ветеран. - Иначе пулеметы
расплавятся.
Лицо Линдберга стало серее шинели. Он заткнул уши грязью, чтобы ничего не
слышать. Через мои израненные пальцы шла уже пятая пулеметная лента. Пулемет
раскалился, но ветеран продолжал стрелять.
Пулемет Гальса снесло гранатой. Ветеран же продолжал стрелять, сея смерть в
рядах русских, которые наступали устрашающим дефиле. Несмотря на отчаянные
попытки неприятеля совершить прорыв, под огнем немецких минометов и пулеметов
гибли тысячи русских солдат. Что происходило за пределами нашего поля зрения, мы
понятия не имели. Прямо же перед нами враг нес ужасные потери.
Через трещину в стене к нам влетело несколько осколков шрапнели. Каким-то чудом
все остались целы.
Затем раздался мощнейший грохот. Вражеские солдаты бросились на землю. В темноте
живых и мертвых осветили сотни вспышек. И тут раздался крик.
- Наша артиллерия!
- Слава богу, - сказал ветеран. - А я уже потерял всякую надежду. Что ж,
ребятки, на этот раз мы выстояли. Иваны не пройдут.
Части вермахта произвели перегруппировку и обрушили на противника смертоносный
огонь. На наших лицах проглянула надежда.
- Вот это по-нашему! - орал Канкан - Глядите, что творится с русскими. Так им и
надо. Браво!
Перед нами взлетала в воздух земля. Линдберг, обезумев от радости, во всю глотку
орал: "Зиг хайль! " Как и мы накануне, русские не смогли устоять перед орудийным
обстрелом.
Орудия перенесли огонь на дальние позиции русских Повсюду раздавались
предсмертные вопли. Мы решили, что деревня спасена.
- Выпьем, - предложил ветеран, - нам есть что отметить. Не видал такой резни с
тех пор, как попал в Россию. Теперь вздохнем легче. Ты, - взглянул он на
Линдберга. Тот с неохотой выбрался из своего угла. - Вместо того чтобы
распускать нюни, иди принеси нам выпить.
Было ясно, что Линдберг окончательно потерял рассудок Он то смеялся, то рыдал.
- Вперед. - Гальсу осточертел Линдберг. - Бегом принеси нам выпить. - Он пнул
его под зад.
Линдберг, схватившись за голову, пришел в себя.
- Но где я разыщу выпивку? - спрашивал он.
- Это уж твое дело. У радистов всегда что-нибудь припрятано. Или еще где. Только
не вздумай возвращаться с пустыми руками.
Снаружи наши солдаты также праздновали отступление многотысячной армии Иванов. И
у нас в подвале стало весело. Канкан снова пустился в пляс, а мы последовали его
примеру.
- А я уж решил, что нам конец. Слава богу, артиллеристы нас спасли.
- "Слава богу", это уж точно, - засмеялся гренадер, который был с нами три дня.
Из наших покрасневших глаз по лицам, черным от сажи, струились слезы радости и
облегчения. Мы теперь все верили ветерану. Тем утром он нас спас. Теперь он
празднует, значит, и мы можем последовать его примеру. Он знает, чего ожидать от
русских, сколько боев пришлось ему пройти! Но на этот раз ветеран ошибся. Ряды
русских становились все плотнее. Это были уже не те дивизии, которые мы без
труда изгнали из Польши и тысячи километров гнали по России. Снаружи, вдалеке от
подвала, деревни и окружавших ее траншей, от тысяч трупов мужиков и горящих
лесов, попирая ногами убитых немцев и своих, вступало в бой новое русское
войско. Теперь оно было, как никогда прежде, мощным. В распоряжении русских
солдат оказались сотни, тысячи орудий. Вскоре наш смех умолкнет; его сменят
победные крики русских.
Пять пар испуганных глаз смотрели на сад, освещаемый тысячами огней. Советские
войска вот уже три дня пытались прорвать немецкую оборону, и уже три дня мы
отчаянно отбивали русское наступление. В перерывах между атаками русские
стреляли по пехоте и артиллерии из мощнейших орудий. Наша артиллерия, как могла,
палила по противнику. Уже пять часов прошло с тех пор, как умолк наш смех: в
наши позиции неумолимо врезались сталинские отряды. Те, кому, как нам, повезло
найти хорошее убежище, в беспорядке расстреливали остатки боезапаса В потолке у
нас образовались пробоиьы, через них, как через трубу, выходил дым. У пулемета
Гальса сменил долговязый парень, страдавший о г дизешерии. Пуля или осколок
шрапнели задели Гальса. Он тежал рядом с тремя умирающими, которых принесли нам
в укрытие, чтобы дать им умереть спокойно. Пулемет Гальса сделал последние
выстрелы и замолчал остался стрелять лишь ветеран, едва державшийся на ногах Ему
помогали Канкан, судетец и я.
Когда русские ракеты "катюши" накрыли траншею с минометами, нас охватило
отчаяние. Последний миномет убрали, а противотанковые орудия уже давно молчали.
Лишь несколько пулеметов и пехотинцы не давали вопящей толпе захватить деревню.
В любой момент нас могли окружить и смять.
- Видно, пришло время умирать, - молвил ветеран. - Паршиво, да что делать.
Временами меж вспышек мы различали стук пулеметов, продолжавших героическое
сопротивление
Русские не отступали. Как только рассвело, они пустили в ход танки. Погибли те,
кто еще оборонялся. Снарядом уничтожило наше укрытие. Мы бросились на пол. Наши
крики слились со стонами пулеметчиков и грохотом русских танков, втаптывавших в
землю останки двух пулеметчиков.
Целую минуту Гальс не мог оторвать взора от представившегося ему зрелища. Он
единственный хорошо видел, что произошло. Позже он рассказал нам, что танки еще
долго утрамбовывали землю, смешивая почву и человеческие останки. Танкисты же
кричали:
- Гитлер капут!
Нам удалось отступить минут за десять до того, как подошли русские войска.
Сомнений не было: армия бросила нас на произвол судьбы. Одному Богу известно,
как мы пробрались сквозь горы мертвецов, вспышки, хаос. Голова разламывалась от
грохота снарядов, одна мысль о тишине казалась невообразимой. За мной плелся
Гальс. Его руки были испачканы кровью, сочившейся из раны на шее. Линдберг
молчал. Он шел впереди. Ветеран двигался сзади; он последними словами ругал
войну, наших артиллеристов и русских. Бок о бок со мною шагал толстяк; он
непрерывно бурчал что-то себе под нос. Шум боя усилился, а солнце поднялось еще
выше. Мы бросились бежать.
- Сайер, нам конец! - задыхаясь, прокричал мне Гальс. - Бежать бесполезно.
Голова раскалывалась от грохота снарядов. Вдруг Канкан истошно закричал. Я
повернул голову и невидящими глазами посмотрел на него. Мне показалось, что я
сплю: я взглянул на него, не испытывая ни малейших ощущений и продолжая еле-еле
передвигать ноги.
- Не дай мне упасть, - умолял Канкан. Он обхватил живот руками, как будто держал
что-то. Вонь была страшная, как от требухи на скотобойне.
- Держись! - крикнул я, сам не понимая что. Канкан снова вскрикнул и согнулся
вдвое.
- Ну же, - зычно произнес судетец. - Мы бессильны ему помочь.
Мы продолжали бегство, но напоминали, скорее всего, каких-то лунатиков. Сзади
донесся звук двигателя. Мы обернулись, ожидая новой опасности. К нам
приближалось что-то темное. Фары не горели. Собравшись с последними силами, мы
пустились наутек. Полугусеничная машина, поравнявшись с нами, озарялась
вспышками взрывов.
- Забирайтесь, ребята, - предложили нам братскую помощь.
Мы, спотыкаясь, засеменили к грузовику. Оказалось, что именно он стоял перед
нашим убежищем в деревне. Трем солдатам удалось завести его. Мы взгромоздились
на узкую площадку, часть которой занимало тяжелое орудие, снятое с позиции.
Двигатель зачихал, и мы покатили по полю. Раньше здесь стояло много орудий.
Теперь остались лишь пустые ящики из-под боеприпасов. Солдаты махали нам руками.
- Спасайтесь! - крикнул им наш водитель. - Иван уже рядом.
Один из артиллерийских тракторов, видно, ослепил нашего шофера. Так или иначе,
мы въехали в глубокую воронку. Всех, кто был в машине, выбросило наружу. Я лежал
у переднего колеса грузовика и стонал от боли в плече.
- Какого черта! - выругался кто-то. - Что же ты наделал!
- Да пошел ты! - рыкнул в ответ шофер. - Кажется, я сломал колено.
Я поднялся на ноги. Левая рука онемела.
- У тебя все лицо в крови, - сказал, взглянув на меня, судетец.
- Но болит только плечо.
На земле лежало распростертое тело Гальса. Он и так был ранен, а тут его еще и
отбросило на большое расстояние. Может, он потерял сознание, а может, умер.
Я потряс его, произнес имя. Его рука поднялась к шее. Слава богу, жив! Попытка
вытащить машину из ямы оказалась безуспешной. Колеса лишь бессильно крутились на
холостом ходу. Пришлось нам пешком добираться до следующей артиллерийской
позиции, где собирали свой хлам солдаты. Вместе с ним они погрузили в машину и
нас. Мы снова отправились в путь.
Вдали алел горизонт.
- Выбрались из этого ада? - обратился один из артиллеристов к ветерану. Тот не
ответил: его сморил глубокий сон, в котором не так чувствовалась боль. Прошло
несколько минут, и почти все наши спутники погрузились в сон, несмотря на
тряску. Лишь мы с Гальсом едва дремали. От жуткой боли в плече я не мог
пошевелиться. Надо мной склонилась чья-то фигура. Мое лицо было в крови:
осколками ветрового стекла меня всего изранило так, что казалось, кровь сочится
из глубокой раны.
- Парню конец, - произнесла фигура.
- Скажешь еще! - крикнул я.
Чуть позже нам оказали первую помощь. От каждого толчка боль в плече становилась
невыносимой. В животе все переворачивалось. Меня тошнило. Два солдата провели
меня в дом. Здесь на полу расположились раненые. Вместе со мной приковылял и
Гальс. У него была окровавлена шея. Хромая на одну ногу, появился водитель.
- Тебе совсем паршиво? - спросил Гальс. - Сайер, ты же ведь не собираешься
помирать, правда? Его слова заглушили стоны раненых.
- Я хочу домой, - произнес я, сдерживая рвоту.
- Я тоже, - отвечал Гальс. Он перевернулся на спину и заснул.
Чуть позже нас разбудили санитары, пришедшие отсортировать мертвых от раненых.
Холодные пальцы приоткрыли мне веки. Кто-то полез пальцами в глаза.
- Тихо, парень, - произнес санитар. - Где болит?
- Плечо. Не могу пошевелить рукой. Санитар расстегнул лямки. Я взвыл от боли.
- Видимых повреждений нет, господин майор, - сообщил он высокому мужчине в
фуражке.
- Ас головой что?
- Все в порядке, - ответил санитар. - Лицо в крови, вот и все. У него что-то с
плечом.
Санитар пошевелил моей рукой, я снова вскрикнул от боли. Майор кивнул. Санитар
прицепил ко мне записку, затем проделал то же с Гальсом и водителем. Его он
повел в госпиталь, заполненный до отказа. Мы с Гальсом остались лежать на полу.
К полудню появились еще два санитара. Они занялись теми, кого оставили ждать. С
их помощью я поднялся.
- Ничего, - выговорил я. - Я могу идти. Болит только плечо.
Санитары собрали всех, кто мог передвигать ноги, и направили в госпиталь.
- Всем раздеться! - едва мы открыли дверь, рявкнул фельдфебель.
Раздеваясь, от жуткой боли я чуть не упал в обморок. Мне помогли два солдата.
Наконец с моего плеча, на котором уже начался отек, удалось снять мундир. Мне
сделали укол в бедро. Затем санитары промыли нам раны и приклеили пластырь. За
закрытой дверью зашивали шрам солдату: его рана тянулась через всю спину. После
каждого прикосновения инструментов раздавался вопль. Пришли два санитара и
схватили меня за плечо. Я взвыл от боли и выругался, но они даже не повернулись
в мою сторону. Раздался хруст, все тело, с головы до пят, пронзила боль.
Санитары вправили мне вывих и пошли дальше.
Снаружи я встретил Гальса. Ему сделали марлевую повязку. Вся шея была обмотана
бинтами. Осколок металла попал ему сантиметрах в восьми ниже первой раны,
которую он получил под Харьковом.
- В следующий раз поразит прямо в голову, - сказал Гальс.
Немного поодаль мы обнаружили ветерана, судетца, Линдберга и гренадера. Они
спали, растянувшись на траве. Мы улеглись рядышком и вскоре тоже погрузились в
сон...
Так закончилась битва за Белгород. Немецкие войска утратили земли, с громадными
потерями захваченные десятью днями ранее, и отдали многие другие территории.
Треть солдат полегла на поле боя. Среди них было много солдат гитлерюгенда.
Что же случилось с юным красавцем с лицом Мадонны, с его другом, у которого был
чистый взгляд, и с красноречивым студентом? Возможно, они полегли на русской
земле, как гармонист, который пел о том, что хочет вернуться в мирную зеленую
долину только затем, чтобы умереть.
Над останками погибших в России немцев нет надгробий. В один день какой-то мужик
запашет останки, засыплет их удобрением и засеет пашню подсолнухами.
Часть третья
Отступление
Осенняя кампания, 1943
Глава 7
На передовой, 1943 год
В результате окончательного перехода Харькова под контроль советских войск по
Южному и Центральному фронтам был нанесен мощный удар. Через образовавшиеся
бреши действовали танки неприятеля, поставившие под угрозу нашу оборону.
Началось всеобщее отступление. Русским удавалось взять в кольцо окружения целые
дивизии. После того как нашу часть снабдили новым оружием и боевыми машинами,
нас часто использовали для отражения атак неприятеля, вклинившегося за линию
обороны. Мы совершали подвиги, о которых затем сообщалось в сводках
командования. Стоило только появиться бойцам "Великой Германии", как противник
бросался в бегство. По крайней мере, это следовало из официальных сводок. О том,
что нам приходится несладко, - еще бы, мы в окружении, войска оставляют оружие и
боеприпасы и бегут по болотам, - об этом, разумеется, ничего не сообщалось. Не
говорили сводки и о том, как попал в плен целый взвод во главе с адъютантом: его
не успели освободить. Или о том, что мы совсем пали духом. Ведь нам предстояло
провести на войне еще одну зиму, а значит, на покрытых льдом реках появятся
новые мосты из трупов (такое мне уже приходилось видеть на Днепре). Снова будут
оставлены на произвол судьбы целые полки. Опять разворотят землю снаряды, а мы
будем задыхаться от страха где-нибудь, скажем, под Черниговом. На руках снова
появятся волдыри, а мы все смиримся с мыслью о неизбежной смерти.
С тех пор прошло много лет. Генералы успели написать кучу мемуаров. В них они
остановились на трагической судьбе немецких солдат. Им понадобилось всего
несколько слов, чтобы сообщить, сколько человек замерзло или погибло от
болезней. Но о том, что испытывают те, кто остается в живых, те, кто хоть и
находится среди товарищей, но понимает, что никому нет дела до его страданий, -
об этом они не написали ни строчки. Я, по крайней мере, ничего такого не читал.
Ни разу не приходилось мне встречать упоминания о простом солдате - том, на
котором срывает зло начальник, которого готов разорвать на куски неприятель
(неприятеля хотя бы официально положено ненавидеть), солдате, перед которым
проходит бесконечная череда смертей. А затем в момент победы наступает самое
главное разочарование: солдат понимает, что даже она не вернет ему свободы.
Остаются лишь преступления, совершенные на войне, и презрение за все содеянное в
годы мира.
- Только затем вы и вступаете в бой, - заметил как-то наш командир, капитан
Весрейдау. - Вы, озверев, отчаянно обороняетесь даже тогда, когда приказано
наступать. Так не бойтесь ничего. Ведь жизнь - это война, а война - это и есть
жизнь. Свобода - сказка для простачков.
В минуты уныния капитан Весрейдау всегда приходил нам на выручку. Он никогда не
кичился своим званием. Напротив, всегда подчеркивал, что он - один из нас.
Капитан вместе с нами проводил часы в карауле, а порой заходил в землянку и
заводил беседу. В такие минуты мы забывали о том, что происходит вокруг. И
сейчас передо мною, будто наяву, встает его изможденное лицо. Вот он сидит среди
солдат. Лампа бросает на его лицо неровные блики.
Весрейдау любил повторять:
- Германия - великая страна. Поэтому и проблемы перед нею стоят колоссальные.
Чем мы хуже противника? Мы должны выполнять приказ, даже если не согласны с ним:
ведь за нами наша страна, наши товарищи, наши семьи. Против же нас - половина
мира. Да вы и сами понимаете. Я изъездил весь мир. Приходилось бывать даже в
Южной Африке и Новой Зеландии. Воевал в Испании, потом в Польше, потом во
Франции. Теперь вот воюю в России. Везде я видел одно и то же. Еще отец учил
меня гибкости, и, хотя на мою долю выпало много бед, я последовал его совету.
Часто, вместо того чтобы обнажить меч, я лишь улыбался и говорил себе, что
виноват я сам.
Впервые столкнувшись с войной - было это в Испании, - я решил наложить на себя
руки: так мне стало тошно от того, что мы там творили. Но я видел, как вели себя
испанцы. Ведь они тоже верили, что сражаются за правое дело, и не стеснялись
убивать. Я видел, как, оправившись от страха, брались за оружие французы:
начинали воевать, хотя это и было бесполезно. А ведь мы готовы были протянуть им
руку. Люди вообще не любят перемен. Они их боятся, ненавидят и будут сражаться
за то, против чего протестовали, лишь бы все оставалось по-старому. Какой-нибудь
философ, который всю жизнь провел за письменным столом, может повести за собой
целое стадо: стоит лишь провозгласить, что все люди равны. Дураку ясно, что
между людьми различий больше, чем между петухом и теленком, но попробуй это
докажи. У каждого, видите ли, свои убеждения, каждый готов сражаться за свободу!
Они начинают угрожать нам, и мирному существованию приходит конец. Так что лучше
всего давать человеческому стаду хлеба и зрелищ: люди ценят их гораздо больше,
чем какую-то свободу.
Как раз такое и происходит сейчас с нашим противником. Мы, немцы, не такие
тюфяки, как они. Мы хоть можем взглянуть на себя со стороны. Конечно, мы далеки
от совершенства, но в нас нет зашоренности. Мы готовы экспериментировать. Мы
выступаем за единство немецкой нации. Конечно, такую идею непросто принять, но
ведь большинство немцев поддерживает ее и готово действовать сообща во имя
великой цели. Вот тут-то и начинается главный риск. Мы пытаемся разрушить старый
мир и возродить прежние добродетели, которые оказались погребены под тяжелейшим
слоем грехов, совершенных нашими предками. Дело это неблагодарное. Над нами все
смеются. Если завтра мы проиграем, то на милосердие рассчитывать не приходится.
Нас будут обвинять в том, что мы убийцы, - как будто солдаты во все времена
занимались не тем, что убивали. Идеалы, в которые мы верим, будут осмеяны. Не
пощадят никого и ничего. Наши могилы уничтожат. Оставят памятники лишь тем, кто
в глубине души был на стороне врага, - подумаешь, какое геройство! А подвиги,
которые мы совершаем каждодневно, наши страхи и наши надежды, память живых и
мертвых товарищей - все это будет предано забвению, и потомки никогда не узнают
правды. Они будут думать, что мы болваны, и пожертвовали жизнью ради глупейшей
цели. У вас больше нет выхода. Пусть завтра победят враги, пусть закончится
война и наступит мирная жизнь. Но вам не будет покоя. Вам не простят, что вы
остались в живых. На вас будут взирать с презрением. Или, в лучшем случае, так,
будто вы ископаемый мамонт. Среди других вы всегда будете чувствовать себя
чужими. Такой участи вы себе желаете?
Пусть те, кому надоело воевать и кто остается в наших рядах лишь из страха,
поговорят со мной. Я не пожалею времени, чтобы вас разубедить. Но еще раз
говорю: те, кто хотят уйти, - пусть уходят. Что толку от таких солдат? Поверьте,
я прекрасно знаю, что вы испытываете. Мне, так же, как и вам, приходится
выдерживать мороз, страх, приходится стрелять в противника. Ведь я офицер, а
значит, от меня ожидают большего, чем от вас. Я не хочу умирать, пусть даже мне
всю оставшуюся жизнь придется провести на войне. Я хочу, чтобы моя рота мыслила
и действовала, как один человек. Во время боя сомнений и пораженческих
настроений я не потерплю. Ведь мы сражаемся не только за победу, но и за жизнь.
Противник хочет стереть нас с лица земли, и ему плевать на наши идеалы. Вы не
должны сомневаться во мне. Знайте: я не подставлю вас под пули.
Я готов спалить сто деревень, если это потребуется, чтобы накормить хоть одного
солдата. Здесь, в дикой степи, мы по-настоящему ощутим свое единство. Все вокруг
нас полно ненавистью. Нам остается только одно: противопоставить
недисциплинированному врагу свою сплоченность и мужество. Каждый обязан мыслить
и действовать как все. Если нам это удастся, то, даже умирая, мы останемся
победителями.
Беседы с капитаном Весрейдау глубоко запали нам в душу. Он говорил так искренно,
что мог убедить любого. Как не похожи были его слова, исходившие от чистого
сердца, на напыщенные речи о необходимости самопожертвования! Он не боялся
вопросов и всегда находил ответ. Улучив свободную минутку, он приходил к нам. Мы
его просто обожали: в его лице мы нашли настоящего командира и верного друга, на
которого можно было положиться. Он был гроза врагу и отец солдатам. Во время
боевых действий или передислокации его вездеход неизменно следовал впереди.
Ветеран, неплохо разбиравшийся в людях, сразу же после боев под Белгородом, пока
мы зализывали в тылу раны, обратил на него внимание.
- Видал капитана, - сообщил он. - Он, похоже, далеко не дурак.
Перед тем как в начале осени мы отошли за Днепр, нам пришлось выдержать еще два
боя. Перед началом сражения многим пришлось получить новое оружие. Тем, кто
приходил с пустыми руками, приходилось оправдываться.
Линдбергу, судетцу и Гальсу повезло: их официально признали ранеными и не
потребовали явиться с оружием. Разумеется, и дураку было ясно, что во время
отступления солдату не до оружия. Но предполагалось, что германские солдаты не
должны расставаться с оружием: обязаны так и умереть с винтовкой в руках.
Правда, я, сам того не сознавая, тащил с собой винтовку, будто слепой палочку.
Ветеран дотащил пулемет. Но каску я потерял, лишился также и спального мешка, и
противогаза (его нам так и не пришлось использовать); где-то на дороге остались
пулеметные ленты.
Мы встретились с Ленсеном. Он остался в живых, но снаряжение потерял. При одной
мысли о том, что подобная халатность может стоить ему звания, у него волосы
вставали дыбом.
Ветеран, также носивший звание оберефрейтора, в шутку сказал:
- В следующий раз придется тебе совершить подвиг. Получишь повышение посмертно.
Ленсен был вне себя, а мы хохотали вовсю. На столе вскоре появился самогон,
обнаруженный в подвале брошенного дома, и наши мысли приняли иное направление.
Именно благодаря Весрейдау нам удалось избежать военного трибунала. Суда мы
боялись не меньше, чем советских снарядов.
Вот так, вдали от боевых позиций, мы провели три недели. Стояла великолепная
погода. Я пользовался затишьем и только и делал, что писал Пауле. Правда, об
ужасах белгородского сражения я так и не решился ей рассказать. Гальс
познакомился с русской девушкой. Впрочем, оказалось, что не он один получает
удовольствие от общения с нею. Как-то вечером, придя к ней, он наткнулся на
нашего священника. Тот натерпелся под Белгородом не меньше нашего, и теперь в
качестве компенсации ударился в плотские прегрешения. До этого он вел себя
образцово, а посему надеялся, что и нынешние грешки ему простятся. Теперь стоило
ему открыть рот, чтобы пропеть псалом, как раздавался дружный смех. Он весь
краснел и хохотал вместе с нами.
Так все и шло. Но вот однажды в конце сентября грохот орудий, донесшийся
издалека, напомнил нам, что мы не развлекаться пришли в Россию. Оказалось, что
русские прорвали линию фронта, которую удалось восстановить немецким войскам к
западу от Белгорода. Мы снова оказались в жерле вулкана.
Наши генералы, считавшие, что войска должны если не перейти в атаку, то, по
крайней мере, удержать фронт, с большим опозданием поняли, что истребление наших
солдат лишь ненамного удерживает удары русской армии, которая вела наступление
по всему Центральному фронту.
Теперь то, что нужно было сделать вместо нового похода на восток, кажется таким
простым. Но в то время понадобилось много времени, прежде чем был отдан приказ
отходить на западный берег Днепра. Линия Днепра означала, что Киев находится на
Центральном фронте, Черкассы на юге, а Чернигов к северу, на Десне. Расстояние
составляло несколько сот километров. Нас непрерывно преследовал враг, который
действовал все более подвижно и в любую минуту мог захватить наши позиции.
Перед Белгородом еще что-то было можно предпринять. Теперь же положение
изменилось. Нам пришлось бы заплатить огромную цену потом и кровью, вести
арьергардные бои. Начатое с опозданием отступление стоило вермахту гораздо
больше жизней, чем унесло наступление. Мы тысячами мерли в ту осень в украинской
степи, а сколько героев погибло в боях, так и не получив признания! Даже упрямцы
и те понимали, что не важно, сколько сот русских ты убьешь, с какой храбростью
будешь сражаться. Ведь на следующий день появится еще столько же, а потом - еще
и еще. Даже слепой видел, что русскими движет отчаянный героизм, и даже гибель
миллионов соотечественников их не остановит.
Было понятно, что при таких обстоятельствах выигрывает тот, кто обладает
численным превосходством. Вот почему мы отчаялись. И разве можно нас за это
винить? Мы знали, что наверняка погибнем. Да, наша смерть позволит произвести
переброску войск, послужит благой цели. Но мы не хотели умирать и принимались
убивать всех без разбору как бы в отместку за то, что ждало нас впереди. Умирая,
мы понимали, что так и не смогли отомстить. А если выживали, то превращались в
безумцев и не могли уже жить в мирное время.
Мы пытались убежать от действительности, но четкие приказы были для нас словно
уколы морфия.
- На Днепре, - говорили нам, - все будет проще. Иваны не прорвут оборону.
Мужайтесь. Сделайте все, чтобы задержать их, если хотите дождаться подкрепления.
На Днепре контрнаступление русских ждет крах, а мы возобновим наступление на
восток.
Как мы ни паниковали и ни отчаивались, приказ есть приказ. Неприятель был
поражен, с каким мужеством сражались простые немецкие солдаты. Мы отходили к
Днепру, каждый раз отступая на сто метров, и задерживали врага как можно дольше.
А вокруг гибли наши товар
...Закладка в соц.сетях
