Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
... счастью, был лишь
какой-то один странный парень, который скреб пол.
- Горячая вода есть? - спросил я, не надеясь на чудо.
- Тебе нужна горячая вода? - Он говорил мягким дружелюбным голосом.
- А что, есть?
- Есть. Для стирки на шестнадцатую роту заготовили две цистерны. Сейчас притащу.
В душе только холодная.
Несмотря на приступ лихорадки, я понял: еще одна сволочь. Хочет мне услужить в
обмен на сигареты или еще что-нибудь.
- Сигарет у меня нет, - сообщил я.
- Не важно. Я не курю, - ответил солдат дружелюбным тоном.
Я замер на месте от удивления:
- Вот оно что! Значит, я могу рассчитывать на горячую воду?
Солдат кивнул.
- Заходи, - пригласил он жестом в душевую кабинку. - Там тебе будет удобнее.
Через две минуты он вернулся с двумя кувшинами кипящей воды.
- Прямо с фронта? - спросил он. Я взглянул на него. Что ему нужно? Глуповатая
улыбка не сходила с его лица.
- С фронта. И если хочешь знать, с меня хватит. Заболел я...
- Фронт - это ужасно... Фельдфебель Гульф говорит, - скоро пошлет и меня на
передовую, чтобы там я получил пулю.
Под душем я испытал невероятное облегчение. С удивлением взглянул на солдата:
- Таких полно. Им нравится посылать других на смерть. А до этого чем ты
занимался?
- Меня призвали три месяца назад. Я работал у герра Фештера. Потом попал в
Польшу и записался в "Великую Германию".
"Знакомая история", - подумалось мне.
- А кто такой этот герр Фештер?
- Хозяин. Он, правда, строгий, но хороший человек. Я с детства на него работаю.
- Родители послали тебя работать совсем ребенком?
- У меня нет родителей. Герр Фештер забрал меня прямо из сиротского дома. У него
на ферме много работы.
Я разглядывал его. Надо же, есть и те, кому повезло меньше. Он продолжал
улыбаться. Я схватился за живот.
- Как тебя зовут?
- Фреш. Гельмут Фреш.
- Спасибо тебе, Фреш. Теперь мне нужно возвращаться в госпиталь.
Я уже готов был уйти, когда в дверях заметил коренастую фигуру, наблюдавшую за
нами. Не успел я и слова произнести, как незнакомец рявкнул:
- Фреш!
Фреш сделал резкий поворот и бросился к влажной тряпке, оставленной на полу. Я
медленно отступал, чтобы уйти незамеченным. Но фельдфебель сосредоточился на
Фреше:
- Фреш! Почему отлыниваешь от работы?
- Я просто спросил его про войну, вот и все.
- Тебе запрещено трепаться на гауптвахте, Фреш. Ты имеешь право отвечать только
на мои вопросы.
Фреш хотел было что-то сказать, но тут раздался звонкий хлопок. Я обернулся.
Фельдфебель только что дал пощечину Фрешу. Я решил побыстрее выбраться отсюда. А
на голову моего нового знакомого посыпались ругательства.
- Ублюдок! - процедил я сквозь зубы.
В госпитале меня без особого энтузиазма осмотрел терапевт. Я сразу понял, что
общение с грязными оборванцами вроде меня для него - каторга. Он ощупал меня, а
в заключение засунул палец в рот, проверить, в каком состоянии у меня зубы. Чтото
написал на карточке, прикрепленной к моим документам, и меня послали дальше,
к столу хирурга. Там проверили мои документы пять-шесть санитаров. Они попросили
меня снять одежду, которую я набросил на плечи. Какой-то грубиян сделал мне
укол, и меня отправили в здание госпиталя, где находились постели для больных.
Там снова просмотрели мои документы, а затем произошло настоящее чудо: мне дали
койку - чурбан, накрытый серой тканью. Ни одеял, ни простыни не было. Но зато я
оказался на настоящей постели, в сухой комнате и под крышей.
Я бросился на койку. Голова разламывалась от лихорадки. Я так привык спать на
земле, что никак не мог приспособиться к мягкому чистому матрасу. В комнате было
еще несколько коек вроде моей. Там лежали и стонали солдаты, но я обращал на них
внимания не больше, чем постоялец на гостиничную обстановку, если она ему не по
вкусу. Я снял часть одежды и вместо одеяла укрылся шинелью и простыней. Так я
лежал долго и пытался не думать о боли в животе.
Прошло какое-то время. Появились два санитара. Ни слова не говоря, они стащили с
меня одеяло.
- Перевернись, дружок, и подставь нам свою задницу. Прочистим тебе кишечник.
Прежде чем я успел понять, что происходит, они поставили мне клизму и пошли к
следующему пациенту. В моем кишечнике разливалось несколько литров воды.
Я не разбираюсь в медицине, но меня всегда поражало, как можно ставить клизму
тому, кто страдает от поноса. Так или иначе, после того, как эту операцию
повторили еще дважды, мои страдания еще усилились. Я только и делал, что ходил в
уборную, которая находилась на некотором расстоянии от госпиталя. Приходилось
пробираться под леденящими порывами ветра. Так что, может, пребывание в постели
мне и помогло бы, но такие прогулки свели всю пользу на нет.
Через два дня меня объявили выздоровевшим и отправили обратно в роту, хотя я еле
волочил ноги. Моя рота находилась совсем рядом, километрах в десяти от штаба
дивизии, в крохотной деревушке, из которой ушла половина жителей. Я был ужасно
рад снова увидеть друзей - а там были все, в том числе и Оленсгейм. Но состояние
мое было не лучше того, когда я прибыл в госпиталь.
Ближайшие мои друзья - Гальс, Ленсен и ветеран - суетились вокруг меня, пытаясь
хоть как-нибудь помочь мне. Они особо настаивали на том, чтобы я вливал себе в
глотку как можно больше водки. Это, говорили они, единственное средство от
болезни. Однако я посещал туалет все чаще. Вид моих кровавых экскрементов
заставил забеспокоиться ветерана, который сопровождал меня на случай, если я
потеряю сознание. По настоянию друзей я дважды пытался пробиться в госпиталь, но
там было полно раненых из-под Киева, а мои бумаги свидетельствовали о том, что я
выздоровел.
Мне стало совсем плохо. Я не вставал с койки. Друзья несколько раз несли за меня
караул и выполняли другие задания. В роте, которой по-прежнему командовал
Весрейдау, все шло хорошо. Но мы оставались в районе военных действий, а значит,
в любую минуту могли отправиться на позиции. Весрейдау понимал, что я не смогу
продержаться в боевых условиях.
Как-то вечером, через неделю после выписки из госпиталя, у меня начался бред. Я
и не подозревал, что в небе происходило кровопролитное сражение.
- С другой стороны, тебе даже повезло, - пошутил Гальс.
Он отважился поговорить обо мне с Весрейдау. Тот объяснил ему:
- Мой мальчик, мы в ближайшее время отводим войска. Нас переводят в
оккупационную зону, в ста километрах западнее. Конечно, там нам тоже предстоит
много работы, но по сравнению с нынешним временем это будут каникулы. Упроси
друга продержаться еще сутки. И скажи всем, что мы уезжаем. Вскоре нам всем
станет легче.
Гальс щелкнул каблуками и как ураган вылетел из штаба. Он заглядывал в каждую
встречную избу и распространял радостные новости. Добравшись до нас, он вывел
меня из бессознательного состояния.
- Сайер, ты спасен! - крикнул он. - Скоро мы уезжаем. Нас ждет настоящий отдых.
Он повернулся к солдатам, которые жили в избе вместе с нами:
- Надо дать ему побольше хинину. Парню надо продержаться еще сутки.
Как я ни был слаб, веселое настроение Гальса передалось и мне.
- Ты спасен! - повторял он. - Сам понимаешь: с такой лихорадкой тебя наверняка
отправят в госпиталь, а потом еще дадут отпуск. Ну и повезло тебе!
От каждого движения у меня возникала резь в желудке. Несмотря на это, я начал
собирать вещи. Все вокруг были заняты тем же. Поближе положил пачку писем.
Почтальоны дивизии выдали мне кучу корреспонденции. От Паулы было не меньше
дюжины писем, что значительно облегчило мои страдания. Пришли весточки и от
родителей: они укоряли меня за долгое молчание. Написала даже фрау Нейбах.
Пересилив себя, я ответил всем, хотя из-за лихорадки, наверное, писал бессвязно.
Наконец, мы отправились в путь. Мне выделили место в грузовичке "ауто-униона", и
мы по дорогам эпохи Каролингов добрались до Винницы. Машины едва не тонули в
ямах, наполненных дождевой водой. Мне даже показалось, что мы едем по знаменитым
Припятским болотам. Они и действительно были неподалеку. Объезжали по доскам,
плававшим в грязи. Как ни удивительно, эти дощатые дороги, несмотря на то что
быстро по ним не покатишь, сильно помогли нам в дождливую погоду. Сто пятьдесят
километров мы проделали за девять часов. Стояла отвратительная поюда: холод,
снегопад, сменявшийся дождем. Зато нас не беспокоила советская авиация,
активизировавшаяся в это время.
По прибытии меня и еще шестерых солдат нашей роты направили в госпиталь. В то
время диарея была распространенным заболеванием. Специалисты стали приводить
меня в порядок. Друзья находились в двадцати пяти километрах. Я знал, что, как
только поправлюсь, присоединюсь к ним.
Доктора объяснили мне, что лечение затянется, так как моя "кишечная флора"
сильно пострадала.
Прошло не меньше двух недель, прежде чем я смог нормально питаться. Ежедневно
подставлял задницу санитару. Он проделал в ней дырок не меньше, чем в подушечке
для булавок. Два раза в день измеряли температуру. Но градусник упорно показывал
38 градусов. Лихорадка не отступала.
Началась зима. Я с радостью наблюдал за снегопадом из окна теплой палаты. Знал,
что мои друзья вне опасности. О том, что положение на фронтах резко ухудшилось,
я и не подозревал.
В газетах печатали лишь фотографии сияющих артиллеристов, которые располагаются
на новых позициях или устраиваются на зимние квартиры. А статьи были полны
ничего не значащих слов. Дважды меня навещал Гальс. Он приносил почту: ему
удалось выбить себе должность помощника почтальона, и Гальс с легкостью
отлучался, чтобы навестить меня. Он радовался всему и бросал в меня снежки и
принимался раскатисто хохотать. Он не больше, чем я, знал о том, каково в
действительности наше положение. Мы и представить себе не могли, что вскоре
начнется ужасное отступление, которое унесет еще много жизней.
Я пробыл в госпитале три недели, когда мне сообщили новость: меня выписывали.
Санитар сказал, что уже подписан приказ о моем отпуске.
- Мне почему-то думается, - сказал он, - что дома ты поправишься быстрее, чем
здесь.
Я ответил лишь, что мне тоже так кажется, хотя готов был броситься ему на шею. В
результате мне выдали десятидневный пропуск (отпуск был короче, чем первый),
вступавший в силу, как только будет поставлена печать. Я сразу же подумал о
Берлине и Пауле. Добьюсь разрешения, чтобы она поехала со мною во Францию. А
если не получится, останусь с ней в Берлине.
Хоть силы мои не вполне восстановились, я едва не прыгал от радости. С
невероятной быстротой упаковал вещи и с широкой улыбкой вышел из госпиталя.
Друзьям я написал записку, прося прощения, что не зашел перед отъездом. Я знал,
что они не обидятся.
Начищенные до блеска сапоги оставляли отпечатки на снегу. Я шел к станции.
Радость настолько переполняла меня, что я даже заговорил со встреченным по
дороге русским. Гимнастерка и форма были выстираны и выглажены. Я чувствовал
себя новым человеком и позабыл про свои прежние страдания. К Германии и лично к
фюреру я испытывал огромную признательность: они заставили меня по-новому
оценить чистую постель, крышу над головой и друзей, которые заботятся о тебе.
На меня накатило счастье. Мне даже стало стыдно за свой страх и отчаяние. Я
вспомнил прошлое, когда еще жил во Франции, и случаи, когда жизнь казалась мне
пыткой.
Теперь-то уж меня ничто не печалит! Только если Паула скажет, что я ей
неинтересен.
Я излечился от своих страхов. Когда бой становился особенно опасным, я просил у
Всевышнего прощения за то, что у меня возникают в голове дикие мысли, но был
готов заплатить и за это, лишь бы остаться в живых.
Война превратила меня в бесчувственное животное. До восемнадцати мне оставалось
еще три месяца. А чувствовал я себя уже тридцатипятилетним.
Ко мне вернулись многие радости жизни. Но не осталось ничего более важного, как
желание во что бы то ни стало остаться в живых. Я с ужасом думаю: как монотонно
течет жизнь в мирное время. Во время войны каждый стремится к наступлению мира.
Но нельзя же в мирное время желать того, чтобы началась война!
Железнодорожная станция располагалась на краю тупика. Перед лужайкой, заменявшей
перрон, шли три широкие русские колеи, переходившие за станцией в две. Третья
колея через пятьсот метров прекращалась, непонятно почему. Снег заглушал любые
звуки. Повсюду валялись разбитые вагоны и пустые ящики. Рядом с главным зданием
полустанка скопилась целая гора ящиков с надписью "WH". У горевшей печки сидело
несколько русских железнодорожных рабочих. Не было видно, чтобы в какую-то
сторону шел поезд. Только старый станционный паровоз, который служил не меньше
ста лет, дымил в отдалении. Не помню, как называлось это место. Может, названиято
и вообще не было, а может, табличку сняли и забросили подальше, чтобы мы,
европейцы, не наткнулись на эти буквы, которые все равно не можем разобрать.
Приход поезда казался столь же далеким событием, как наступление весны.
Справка об отпуске, лежавшая в кармане, грела меня лучше всякой печки. Но я был
одинок в этой огромной стране. Недолго думая, я пошел к зданию вокзала. Русский
железнодорожник лениво прохаживался возле дверей. Я знал, что с ним мы не найдем
общий язык, даже если он и говорит по-немецки. Но должен же кто-нибудь меня
заметить и сообщить, когда будет поезд! Я прижался носом к стеклу и заметил в
помещении четырех железнодорожников и сидевшего рядом с ними седоволосого
солдата. Я глазам своим не верил: солдат рейха дремал рядом с гражданами
оккупированной России.
Я резко распахнул дверь и вошел в комнату. Нагретый воздух обжег щеки. Со всей
силой щелкнул каблуками, и этот звук прозвучал в комнате как выстрел.
Русские раскрыли глаза и медленно привстали. Мой соотечественник лишь шевельнул
ногой. Ему было не меньше пятидесяти.
- Чем могу служить, приятель? - спросил солдат. Таким тоном лавочник
разговаривает с богатеньким покупателем.
Я продолжал стоять, не в силах прийти в себя от увиденного.
- Мне хотелось бы узнать, - произнес я, корча из себя настоящего немца, - когда
пройдет поезд на родину? Я еду домой в отпуск.
Солдат улыбнулся и медленно встал. Держась за стол, будто у него был ревматизм,
он приблизился ко мне.
- Значит, в отпуск едешь? - Он едва сдерживался от смеха. - Хорошенькое ты
выбрал время для отдыха!
- Когда будет поезд?
Я попытался направить беседу в нужное мне русло.
- У тебя странный акцент. Где ты родился? Я почувствовал, что краснею.
- У меня родственники во Франции. - Я готов был вцепиться ему в глотку. - Мой
отец... в общем, я вырос во Франции. Но уже два года служу в германской армии.
- Выходит, ты француз?
- Нет. У меня мать немка.
- В таких случаях считают по отцу. Вы только взгляните, - обратился он к
железнодорожникам, которые вообще не понимали, о чем идет речь. - Они даже
французских детей забрали.
- Во сколько прибудет поезд?
- О поездах можешь не волноваться. Здесь они приходят по возможности.
- Это как же?
- Расписания нет. А чего ты хочешь? Ты же не на германских железных дорогах.
- Но ведь...
- Естественно, время от времени мимо станции следуют поезда. Но когда именно,
кто знает. - Он улыбнулся: - Посиди с нами. У тебя уйма времени.
- Нет. Времени у меня совсем нет. Мне надо поскорее уехать отсюда. Не собираюсь
без толку здесь куковать.
- Как хочешь. Можешь прогуляться по улице и заработать простуду. Можешь
отправиться в Винницу. Оттуда поезда ходят чаще. Только я предупреждаю: придется
километров шестьдесят идти сквозь густой лес, где полным-полно друзей этих
ребят. - Он кивком указал на железнодорожных рабочих. - А они не друзья с
Адольфом и могут прекратить твой отпуск досрочно.
Он посмотрел на русских и усмехнулся. Они улыбнулись в ответ, хотя так и не
поняли, о чем идет речь.
- Вы это о ком? - недоумевал я
- О партизанах, о ком же еще!
- Хотите сказать, что здесь еще остались эти мерзавцы?
Теперь настала его очередь удивляться.
- А куда они денутся! Их и в Румынии полно, и в Венгрии, и в Польше. Да,
наверно, и в Германии. Меня будто по голове ударили.
- Присаживайся, парень. Не стоит лезть на рожон. Глупо подставляться под пули
из-за нескольких часов. Мне удалось достать настоящий кофе. Он здесь на кухне,
крепкий и горячий. Есть у меня в комиссариате приятель, отличный парень. Ему
тоже это все осточертело.
Он вернулся с большим армейским кофейником
- Мы тут только и делаем, что дуем кофе.
Он взглянул на русских. Те продолжали улыбаться.
Мне стало немного не по себе.
- А что вы здесь делаете?
- Что делаю! - раздраженно повторил он. - Охраняю эту кучу. - Он указал на
стоявшие снаружи ящики. - И этих бедняг. За кого они меня принимают? Мне
стукнуло уже шестьдесят, а они хотят, чтобы я изображал из себя часового.
Тридцать лет я проработал на железных дорогах в Пруссии и Германии. И вот как
меня отблагодарили! Специализация - вот что нам нужно. Каждому дать свое место.
Организовать все как следует. Зиг хайль! Мне все это до смерти надоело.
К концу этой тирады он уже кричал и со всей силой бросил чашку на блюдце. Сцена
напоминала парижское бистро Мне показалось, что мир переворачивается вверх
тормашками.
- Кофейник - армейская собственность. А вы его взяли без разрешения, - не желал
сдаваться я.
Солдат взглянул на меня и медленно поставил чашку, которую только что наполнил
дымящейся жидкостью. Затем передал ее мне.
- Держи-ка. Попробуй.
На несколько секунд наступило молчание. Потом солдат снова заговорил, на этот
раз спокойно и серьезно:
- Послушай меня, мой мальчик. Мне пятьдесят семь. С четырнадцатого по
восемнадцатый воевал, был кавалеристом. Два года сидел в плену в Голландии.
Прошло уже три с половиной года, как меня снова забрали в армию. На фронтах,
которые решила защищать наша обожаемая родина, у меня сражаются три сына Я уже
старик. Когда-то меня, может, и волновала политика, а теперь мне важнее эта
чашка кофе, чем она. Так что выпей горяченького и попытайся хоть на немного
забыть, куда попал.
Я молча смотрел на него.
- Я не какой-нибудь там фельдфебель, не офицер и не фюрер. Просто старый
железнодорожник, которому пришлось сменить форму. Сядь, расслабься.
- То, что вы сказали, это же просто возмутительно. Каждый день на фронте гибнут
за нашу родину солдаты, а...
- Если нашей родине что-то от меня нужно, я готов отложить выход на пенсию еще
на пару лет
- Но... но...
У меня перехватило дыхание. Хотя я сильно пострадал из-за войны, но никак не мог
представить для себя другой жизни. Мне казалось, что старый солдат
передергивает, но я не мог выразить свою мысль. Возможно, я был слишком молод и
ничего не понимал.
- Не согласен ни с одним вашим словом! - крикнул я, вне себя от гнева. - Если бы
все думали как вы, все потеряло бы значение. Для вас, таких, нет цели в жизни!
В углу комнаты валялась его винтовка.
- Что, если ваши друзья возьмут оружие? - Я кивком указал сначала на нее, потом
на русских. - Вам это не приходило в голову?
Я подумал, что он вышвырнет меня. Но он никак не отреагировал. Может, боялся?
- Когда закончим, я отнесу кофейник, - произнес он с усмешкой. - Налить еще?
Я взялся за чашку, довольный, что наставил товарища по оружию на путь истинный.
Мне пришлось прождать здесь почти девять часов. У меня пропала последняя
надежда. Но тут все же появился поезд, и я уехал.
Глава 11
Отмена отпуска
Партизаны
Моими попутчиками в поезде, шедшем из Винницы на Львов и Люблин, стали солдаты,
побывавшие в боях под Черкассами и Кременчугом. Они рассказали мне о том, какие
ужасные бои разворачивались близ этих городов, сейчас уже занятых русскими.
Повсюду численное превосходство врага сокрушало наши позиции, которые мы
защищали с отчаянной решительностью, что не замедлило отразиться на числе убитых
и раненых. Все, кто был в поезде, также ехали в отпуск, но, хотя это их
радовало, только что прошедшие бои наложили на их лица суровый отпечаток.
С рассветом поезд прибыл на вокзал в Люблине. Всюду лежал снег. Мороз в Польше
был еще суровее, чем в России. Хотя мы привыкли спать без крыши над головой, в
поезде никто так и не сомкнул глаз. Утром мы встали с поднятыми воротниками и
серыми лицами. Несмотря на ранний час, на платформе толпились солдаты. Они
ходили туда-сюда, чтобы согреться. По их обмундированию и вооружению стало ясно:
их отправляют на фронт. Среди солдат, судя по розовым юношеским лицам, было
немало новобранцев. Военные жандармы стояли через каждые десять метров и ждали
прибытия поездов. Я переоценил свои силы. Подчиняясь приказу, сошел на
платформу, и тут же почувствовал слабость. Ноги сами сгибались подо мной.
Мы выстроились параллельно составу и прошли в большой зал вокзала. В это время
локомотив отвел пустой поезд на запасной путь.
Нам выдали по чашке обжигающего ячменного кофе и немного варенья. Пока мы пили,
офицеры взгромоздились на возвышение, оборудованное динамиками. Жандармы встали
внизу.
Усилитель щелкнул и зашипел. Раздался гнусавый голос. Мы услышали слова,
прозвучавшие как пощечина:
- Отпуск отменяется...
Мы подумали, что не так его поняли. Но он продолжал говорить:
- ... Настоятельная необходимость... Долг... Приложить все усилия... Победа...
И мы поняли, что не спим. В наших рядах возник ропот. Многие не скрывали
возмущения. Но из громкоговорителей уже доносился марш. Надежды и планы
нескольких тысяч людей полетели к чертям. Гремела музыка. Варенье, которое мы
только что проглотили, показалось безвкусным, а кофе отвратительным. Мы не
успели еще себя пожалеть, а жандармы уже погнали нас к составу, готовому
отправиться на восток.
Три вагона были заняты провиантом. Нам приказали выстроиться за ними. Мы и не
пытались скрыть разочарования и желания сбежать, так что жандармы не отходили от
нас ни на шаг. Нам выдали меховые шапки, вроде тех, которые красовались на
головах русских солдат, из вывернутой наружу овечьей шерсти, хлопчатобумажные
перчатки с шерстяной подстежкой и огромные калоши. Кроме этого, каждый получил
несколько банок консервов. Сомнениям был положен конец: нас отправляют провести
еще одну зиму в России. Многие готовы были разрыдаться.
Поезд был забит до отказа. В нем ехали совсем мальчишки, которые еще ни разу не
ходили в бой, ветераны, возвращавшиеся из отпуска, чувствовавшие себя не
радостнее нас, и те, кому пришлось оставить и мысль об отпуске.
Мы долго ехали в поезде и лишь постепенно осознавали, что с нами случилось. Я
вспомнил, какие чувства охватили меня в Магдебурге, когда я узнал, что мне не
дадут добраться до дома. А на этот раз мне даже не удалось побывать в Берлине и
увидеться с Паулой. Я думал о происшедшем, и на душе становилось все мрачнее.
Правда, у меня оставалась небольшая надежда добраться до полка и получить
бумажку, что я - выздоравливающий. Надо было объяснить это жандарму! Да что
толку: с ними говорить бесполезно! Надо вернуться в свою роту, а там Весрейдау
все устроит.
Поезда, идущие на фронт, двигались, как всегда, на максимальной скорости. Не то
что поезда на запад, которые подолгу стояли без всякой видимой причины. Наш
состав не стал исключением. Но чрезвычайное происшествие прервало наш путь.
Паровоз на полной скорости мчался к Виннице. Мелькали стрелки с названиями
городов, в которые теперь было не попасть: Конотоп, Курск, Харьков...
Прошло четверть часа после отправления, когда поезд вдруг затормозил, да так
резко, что чуть не сошел с рельсов. Нас бросило на пол. Раздались ругательства.
Вдоль железнодорожного полотна бежали солдаты в длинных шинелях и на вопросы
отвечали:
- Вам еще повезло, что мы вас остановили.
В пятистах метрах восточнее колея, шедшая посреди лесного массива, была
заблокирована перевернутыми машинами. Мы вылезли, чтобы разузнать, что
случилось, и расслышали приглушенные голоса:
- Партизаны... дорога заминирована... поезд нагружен взрывчаткой... погибло сто
пятьдесят солдат... месть... отряды... преследование.
Те из солдат, кто не пострадал, начали разбирать завал. Мы помогали раненым.
Оказывается, партизаны, разрушив путь, еще и открыли огонь по тем, кто пытался
выбраться из горящих вагонов. Офицеры свистели, собирая людей. Из нашего состава
вылезло не меньше трех тысяч солдат. Нас разделили на три отряда. Самый большой
отправился преследовать врага. В этот отряд попал и я. Второй послали помогать
раненым, а третий оставили на месте защищать поезд. В вагонах остались мои
пожитки.
По свистку мы пошли в лес, пробираясь через глубокие сугробы.
Идти по сугробам не так просто, как кажется. Через десять минут весь
покрываешься потом. Через двадцать - перехватывает дыхание. Через час легкие
перестают работать, а в глазах начинает двоиться. Мороз был небольшой, и от
"гимнастических упражнений" мы все покрылись потом. Офицерам надоело нестись во
весь опор. Они приказали перейти на обычный шаг.
Через полтора часа мы добрались до большой деревни. Избы покрывали соломенные
крыши; рядом стояли сараи, сплетенные из ветвей.
К моменту нашего прибытия деревня кишела немецкими солдатами. На главной площади
столпились жители - мужчины, женщины, дети. Они жестикулировали и что-то громко
обсуждали. Вокруг стояли солдаты. Многие держали оружие наготове. Посреди
площади еще один отряд оттеснял некоторых из крестьян в сторонку. Справа, в
доме, где, по всей видимости, жил деревенский староста, стоял третий отряд,
который навел ружья на русских, лежавших на животе прямо в снегу. Я сначала даже
решил, что это мертвые.
- Партизаны, - объяснил мне солдат, стоявший рядом. - Поймали их здесь.
Действительно ли они виновны или их только подозревали? Допрос продолжался не
меньше часа. У русских, распластавшихся на промерзшей земле, наверное, замерзли
все кишки. Но и у наших пулеметчиков тоже.
В отряд, преследовавший партизан, был включен взвод СС. Их внимание, вероятно,
привлекли нашивки с надписью "Великая Германия". СС предпочитали иметь дело с
солдатами элитных дивизий. Ничего не объясняя, нас погрузили на грузовики СС. О
том, что стало с теми, кто лежал на земле, мы так и не узнали. Минут двадц
...Закладка в соц.сетях
