Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
...Нам оставалось
заняться ранеными.
На следующий день, на наше счастье, пошел дождь. Всю ночь продолжались
перевозки. Удалось перебросить максимальное число солдат. Но еще больше
оставалось на восточном берегу. Мы уже не считали, сколько дней здесь провели,
но все же начали как-то приводить себя в порядок. Те, кто принадлежал к одним и
тем же частям, нашли друг друга. На холмах офицеры поставили вооруженных
часовых, которые должны были предупреждать об атаке. Мы знали, что русские уже
близко, и удивлялись, почему они до сих пор не напали на нас. Возможно, все их
силы были поглощены сражением за Киев.
Я присоединился к большой группе, состоявшей из солдат "Великой Германии" и
пехотного полка, который пришел к нам на помощь, когда мы совершили прорыв под
Конотопом. Находившиеся рядом офицеры, среди которых я с радостью увидел
капитана Весрейдау, сказали, что мы - солдаты элитной дивизии - должны первыми
отправиться на запад и сядем на следующий же понтон. Мы,, конечно, обрадовались,
каждому хотелось побыстрее добраться до западного берега. Кто-то из солдат
предложил связать ремнями тростник и перебираться на нем, как на плотах.
Возможно, мы сумели бы это сделать, но тогда пришлось бы бросить вооружение, и
нас посчитали бы дезертирами.
Офицеры запретили строить такие плоты, опасаясь худшего, но совладать с теми,
кто потерял голову от страха, были не в силах. Многие отправились на них в путь.
Кто-то утонул, кто-то попал под пули, а переплывшие на другой берег попали под
трибунал.
Я и вовсе перестал соображать, не понимая, в каком положении мы находимся. Я
решил найти среди солдат своей части старых друзей. Вдруг наткнусь на Гальса,
Ленсена или ветерана.
Но поиски не увенчались успехом. Никто не мог сказать мне о друзьях ничего
определенного. Я узнал нескольких солдат из нашей роты, но они ничего не знали.
Мои вопросы лишь раздражали их. У них на уме было лишь одно: надо любым способом
преодолеть реку.
Остается лишь один человек, который наверняка знает больше остальных, - капитан
Весрейдау. Но я так его уважал, что не отваживался с ним поговорить, и лишь
старался держаться рядом. Однажды капитан заметил меня. Я растерянно смотрел на
его высокую фигуру, на длинный кожаный плащ, блестящий от капель дождя, и
готовился встать по стойке "смирно". Но капитан жестом приказал оставаться на
месте.
- В каком полку вы числитесь, молодой человек? - спросил он.
Я назвал номера полка и роты, в которую попал, отступая из Конотопа. Он решил,
что я чех. Пришлось рассказать ему свою биографию.
- Гм, - произнес он. - Эти роты были последними. Я сам вел несколько из них.
- Знаю, господин капитан. - Я залился краской. - Я вас видел.
- Вот как, - произнес Весрейдау. - Значит, нам есть что вспомнить.
- Так точно, господин капитан.
Он потянулся за сигаретой, но пачка оказалась пустой. Уж не собирался ли он и
мне предложить закурить?
- Завтра мы переправимся через Днепр. Наверное, вам дадут небольшой отпуск.
Слово "отпуск" прозвучало для меня неожиданно.
- Отпуск!
- Думаю, да.
Ко мне снова вернулись воспоминания, оживить которые я уже отчаялся. Неужели
такое возможно! Ну конечно же! Как я мог сомневаться? Я снова начал вспоминать
Паулу. Поскольку мы постоянно наступали, почту нам не доставляли. Меня сильно
беспокоило отсутствие новостей. А когда начался этот ад, слова любви и нежности
потеряли всякое значение. Я часто думал, что если удастся пережить войну, то
сама жизнь будет уже совсем другая. Как можно расстраиваться из-за любовного
разочарования, если тебе удалось вырваться из лап смерти? Я никак не смирился со
смертью и в самые ужасные минуты готов был отдать все, что угодно, - удачу,
любовь, даже руку или ногу - за возможность остаться в живых.
Я понял, что капитан Весрейдау собирается уходить, и спросил его, не знает ли он
что-нибудь о моих друзьях. Он вспомнил лишь ветерана, назвав его полным именем:
- Рота Августа Винера помогала гаубичной батарее в начале наступления. Первым
отрядам пришлось трудно. В любом случае, тех, кто сражался там, наверное,
послали под Киев. Там мы должны были произвести перегруппировку.
Я молча слушал его. Он кивнул и отошел.
Завтра мы должны переправиться через Днепр...
В голове смешались радость от предстоящего отпуска и страх, что я потерял своих
ближайших друзей. Может, я уже прошел по их трупам на дороге Конотоп - Киев?
Неужто мне придется отказаться от друзей, которые для меня столько значат?
Неужели придется без сожаления (ведь сожаление в бою - непозволительная роскошь)
стереть из памяти имена Гальса, Ленсена и трусишку Линдберга?
Пусть мои друзья исчезли навсегда. Но я помню совет, данный ветераном. В минуты
отчаяния я буду вспоминать все хорошее.
Я лежал на земле, не обращая внимания на ливень, а струившаяся по лицу вода
заменяла мне слезы. Дождь шел еще долго, всю ночь и следующий день, до самого
вечера. Земля превратилась в болото. От прикосновения к ней мы промокали не
меньше, чем от дождя. Мы промокли насквозь, многие разделись и в таком виде
ждали парома. В основном мы стояли, набросив на плечи водонепроницаемые плащи, и
смотрели, как приходят и возвращаются паромы.
Несмотря на отвратительную погоду, в полдень появилась новая эскадра "Илов".
Проклиная все на свете, мы снова бросились в вязкую грязь. Самолеты пролетели
над нами три раза. Они бомбили и поливали нас пулями. Еще больше вырос список
убитых и раненых.
Когда заходило солнце, часов в шесть вечера, перевозчики занялись нашим взводом.
Нам приказали взять вещи и идти в строю к трем пунктам, где производилась
посадка.
С оружием и ранцами взвод отправился куда было указано, едва не утопая в грязи.
Пройдя насквозь промокшими сапогами по грязной воде, мы пришли на место.
Каждый терпеливо ждал своей очереди, без жалобы перенося проливной дождь.
На наших лицах появились улыбки. Наконец-то мы переправимся через реку, и этот
кошмар закончится. Мы высохнем, поспим, может даже в удобных условиях, и забудем
о страхе. Мы пытались думать о приятном, хотя каждого беспокоила мысль: как
пройдет переправа? Не затонут ли перегруженные плоты? А если появятся русские
самолеты? Мы прекрасно помнили расстрел, виденный накануне.
Наступила темнота. Ночью русские редко летали, так что от них нам в это время,
по крайней мере, возможно, удастся спастись.
Настала моя очередь. В числе сотни солдат я вскарабкался на плот, настил
которого пришел в полную негодность от тысяч подкованных сапог. Я со страхом
смотрел на воду: она покрыла его уже на несколько сантиметров.
- Ну, хватит, капитан, - прорычал фельдфебель, которому было не меньше сорока. -
Вы что, хотите утопить нас?
- Мы должны забрать как можно больше солдат, господин фельдфебель. - Сапер
засмеялся. - Таков приказ, а приказ надо выполнять. Давайте, еще десять человек.
Мы почти погрузились в воду, когда саперы отпустили канаты и с легкостью молодых
козлов впрыгнули на борт.
Плот шел по воде. Саперы работали веслами так медленно, что мы почти не ощущали
движения. Казалось, стоит пошевелиться - и мы затонем. Постепенно исчезал из
виду проклятый берег, окутанный туманом. Я стоял посреди парома, зажатый между
двумя военными, с которыми не был знаком: один молодой лейтенант из пехотного
полка, пришедшего нам на помощь под Конотопом, другой - из моей роты. Он спал
стоя, так как относился ко всему происходящему абсолютно безразлично. Остальные
без конца смотрели на дождливое небо. С нами поравнялась лодка с подвесным
мотором. Она была переполнена не меньше, чем наш плот.
Сколько продолжалась переправа? Наверное, четверть часа. Но казалось, что она
никогда не закончится. Вода проходила рядом медленно, ровно, и от ее мерного
плеска нам становилось не легче. Кто-то принялся считать: может, секунды, а
может, пытаясь заснуть.
Саперы объявили, что мы приближаемся к западному берегу. Приходит конец нашим
мучениям. Те, кто стоял спереди, уже видели берег, окутанный туманом. Кровь
быстрее побежала в жилах. Скоро мы будем в безопасности. Побыстрее бы, пока в
небе еще все спокойно.
Навстречу шел пустой паром, направлявшийся к восточному берегу. Мы окинули его
мрачным взглядом. От воспоминания бросало в дрожь.
Мы боялись пошевелиться, лишь бы не затонуть. При других обстоятельствах от
радости вскочили бы и принялись кричать. Но теперь.. Ждали уж столько дней,
столько пережили. Наконец-то мы спасены...
Осталось десять метров... Пять.. Паром приближался к дощатому причалу. Саперы
предупреждали: выходить медленно и осторожно.
Чувствуя себя на седьмом небе от счастья, мы наконец ступили на твердую землю -
вернее, в ту же самую жижу, что и на восточном берегу. Но что нам теперь до
грязи! Мы на другой стороне! Западный берег - это безопасность, граница, которая
прочно разделяет нас и русских. Так долго мы ждали этого момента, чго даже
забыли про войну.
В сводках официально указывалось: немецкие войска удержат Днепр. Через эту
границу враг не пройдет. А весной мы оттесним русских за Волгу. Во время нашего
ужасного отступления и бесконечного ожидания мы все верили в это. Вступив на
западный берег, решили, что всем страданиям настал конец. Начнется
реорганизация, нам выдадут чистую одежду, дадут отпуск. И вообще мы победим!
Конечно, западный берег - это все равно Россия. Но мы проходили уже здесь с
боями как победители! Западный берег для нас стал родным.
Часть четвертая
На Запад!
Зимне-весенняя кампания 1943/44 года
Глава 10
"С нами Бог! "
Офицеры и солдаты, которые должны были нас проводить, не произвели на нас
приятного впечатления, а военные жандармы, бляхи которых блестели в тумане, были
и вовсе отвратительны. У всех организаций есть полиция, может, встречаются среди
полицейских и неплохие люди. Но полицию под Ромнами мы хотели бы забыть
навсегда.
Так мы и шли. Нас сопровождала пара жандармов в грязном мотоцикле. Они не стали
слишком затруднять себя и сгонять нас в тройки, а пустили шагать так, как есть.
Это отступление от обычая было нам приятно. Может быть, жандармам было известно,
что нам пришлось пережить, и они решили дать нам послабление. Нам удалось
выбраться. И теперь все будет, наверное, в порядке.
Мотоцикл вынуждал нас нестись во весь опор. Мы прошли по грязной жиже километра
три и, наконец, очутились перед большим лагерем, где ожидали нас те, кто пришли
сюда раньше. Стемнело. Шел ливень. Колючая проволока покрылась влагой. Два
солдата с автоматами провели нас на территорию. Тут мы и остановились. Мотоциклы
уехали. Мы сгрудились на небольшой площадке за проволокой и не знали, что и
думать.
Мы пытались убедить себя, что в армии такой порядок. Холодный прием объясняется
нашим поражением под Конотопом. Они заставляют нас ждать, чтобы разместить в
чистых удобных казармах, или же готовят наши пропуска. Размышляя так, мы
позабыли про грязь, ливень и колючую проволоку.
Так мы простояли два часа. К нам присоединился еще один взвод. Дождь усиливался.
Вода текла с нас ручьями. Неподалеку стояли сараи с хорошими крышами и окнами со
стеклом. Туда отправляли группами по двадцать человек. Мы ожидали своей очереди.
Наконец-то всем нашим страданиям настанет конец. Те, кто попадал в бараки, не
возвращались. Наверное, уже спят и видят сны.
Через час настала и наша очередь. Двадцать солдат во главе с двумя фельдфебелями
и лейтенантом пошли в здание. Здесь стоял автономный генератор. Повсюду было
светло. Нам даже стало неудобно оттого, что мы ввалились сюда все в грязи. Перед
нами за длинным столом сидели военные разных рангов и жандармы. Подошел оберефрейтор
и рявкнул так, как в прежние времена в Хемнице:
- Приготовиться к проверке, подготовить документы и оружие!
От такого приема нам стало совсем не по себе.
- Предъявите документы, - снова прорычал жандарм.
Он допрашивал лейтенанта, стоявшего прямо передо мной.
- Где ваш взвод, лейтенант?
- Уничтожен, господин жандарм. Одни пропали без вести, другие погибли. Нам
пришлось нелегко.
Жандарм не обратил внимания на его слова, продолжая листать документы:
- Вы оставили свой взвод?
Мгновение лейтенант молчал. Воцарилась тягостная тишина.
- Это что, военно-полевой суд? - громко спросил он.
- Я здесь задаю вопросы, лейтенант. Где ваша часть?
У лейтенанта, да и у всех нас возникло чувство, что мы в западне. Мало кто из
нас мог дать точный ответ на этот вопрос. Лейтенант пустился в объяснения, но
все было тщетно. Жандармы ничего не хотели понимать и требовали только ответа на
вопросы, которые были в анкете.
К тому же у лей генанта не было полагающегося ему бинокля. Жандарм был просто
поражен. То, что перед ним стоит чудом оставшийся в живых человек, потерявший
десять килограммов веса, его не удивляло. Зато пропал выданный всем офицерам
"цейс", а также футляр для карты и список взвода, за который отвечал лейтенант.
Слишком многого не хватало. Армия не разбрасывается вооружением. Немецкий солдат
скорее умрет, чем будет швырять где попало армейскую собственность.
Лейтенанта приписали к штрафному батальону, а с петлиц сняли три лычки. Ему еще
повезло. Смотреть на него было жалко. Его отвели в сторонку два солдата.
Настала моя очередь. Я застыл от страха. Достал документы из внутреннего
кармана. Жандарм просмотрел их, бросив на меня укоряющий взгляд. Но мой жалкий
вид несколько смягчил его. Молча он продолжал разглядывать бумажки.
К счастью, я соединился со своей частью, поэтому избежал необходимости
подписывать какие-либо бумаги. Кружилась голова, ноги стали как ватные. Жандарм
зачитал список предметов, которые обязаны иметь солдаты. Я выложил все, что было
в моем распоряжении. Оказалось, у меня пропало четыре предмета, в том числе и
чертов противогаз. А я его выбросил сознательно.
Мои бумаги переходили из рук в руки: жандармы изучали их и ставили печати. В
панике я предпринял идиотский шаг. Чтобы вызвать их расположение, я вытащил из
патронташа девять неиспользованных патронов. Глаза жандарма загорелись. Он
напоминал альпиниста, покорившего вершину.
- Вы отступали?
- Так точно, господин унтер-офицер.
- Так почему же не отстреливались? - рявкнул он.
- Так точно, господин унтер-офицер.
- Что значит "так точно"?
- Нам было приказано отступать, господин унтер-офицер.
- Черт побери! - гаркнул он. - Что же это за солдаты такие? Спасаются, не сделав
ни единого выстрела.
Бумаги опять пошли по рукам. Допрашивавший меня жандарм перелистал их, переводя
глаза с замызганных страниц на мое лицо.
Я следил за движением его губ. Возможно, он отправит меня в штрафной батальон, и
тогда меня ждет передовая, разминирование полей, лагерь, где теряет всякое
значение слово "свобода", и запрещение переписки.
Я едва сдерживал слезы. Наконец жандарм вернул мне бумаги и солдатскую книжку, а
тем самым и свободу. Штрафной батальон миновал меня. Беря свой ранец, я
всхлипнул. Слезы показались и у солдата, что стоял рядом.
Толпа в изумлении взирала на меня. Чувствуя себя полным ничтожеством, я выбежал
на улицу через дверь напротив и присоединился к товарищам. Они стояли под дождем
в другом конце лагеря, а вовсе не нежились в мягких постелях, о которых мы
мечтали. Струившаяся по спинам и плечам вода подтверждала крушение нашей мечты.
Несмотря на пощечину, которую мы получили от благодарной родины, нам еще
повезло.
Через три дня мы узнали, что на следующий же день после того, как мы
переправились на другой берег, русские предприняли атаку. Возможно, причиной
этого стал провал операции по захвату Киева, где отчаянно сражалась крохотная
немецкая армия. В отместку русские решили очистить территории, занятые
вермахтом. Через сутки оставшиеся на восточном берегу шесть-семь тысяч солдат
уже были обречены.
Наблюдатели, находившиеся в траншеях западного берега, видели, как двигались к
реке орды русской пехоты. Началась паника. Многие бросились в воду. Кругом
рвались снаряды; они уничтожали наши пулеметы и легкие зенитные орудия. Русские,
которыми двигало желание во что бы то ни стало добиться победы, шли вперед, не
считаясь с потерями. Паника сменилась безумием. На последний отбывавший паром
бросилась толпа. Те, кому удалось сохранить спокойствие, призывали не
отчаиваться. Пришлось даже использовать оружие. Плот отшвартовался и прошел
несколько метров, едва держась под весом массы людей. Тех, кто пытался
ухватиться за плот, ждал удар тяжелых сапог. А на причале солдаты дрались за
каждое плавучее средство. Многие кончали жизнь самоубийством. Плот прошел еще
несколько метров и начал тонуть. Крики ужаса смешались с грохотом боя. В воде
оказалось две тысячи перепуганных до смерти солдат. Одни цеплялись за других и
топили своих товарищей.
В этот момент с вершины холма начали спускаться войска русских, смявших нашу
оборону. Опьяненные успехом, они спустились к воде и начали расстреливать
немцев, как мишени в тире. Некоторые солдаты пытались отстреливаться, но их было
так мало, что русские не обращали на них внимания. Остальные бежали, кричали,
бросались в воду, гибли. Русские освещали ракетами темноту и стреляли во всех,
кто плыл по воде.
Через час русские войска полностью овладели побережьем. Треть остатков немецких
войск попала в плен, для остальных же война закончилась навсегда. По крайней
мере, над ними не будут издеваться жандармы.
Мы еще некоторое время простояли под дождем. Появились три грузовика, и началась
погрузка. В каждый набилось до пятидесяти солдат с полным обмундированием. Ночь
стояла тихая. Я не мог понять, куда мы движемся.
Через час мы оказались у зданий, едва различимых в темноте. Вся площадь перед
ними была забита машинами. Войска были везде: пехотинцы, мотоциклисты, офицеры,
военные жандармы. Грузовики затормозили, и мы стали выбираться наружу. Жутко
хотелось есть и спать.
Однако пришлось ждать. Дождь не прекращался. Интересно, везде идет дождь? И во
Франции дождь? Мне вспомнился мой дом. Где он сейчас? Все это осталось в
прошлом. Нынешним моим миром стала огромная Россия, которая поглотила нас всех.
Наконец к нам подошел офицер. Командир педал ему документы, и тот просмотрел их
при свете фонарика. Затем приказал собрать вещи и следовать за ним. Наконец-то
мы оказались под крышей и радостно уставились в потолок, будто находились в
Сикстинской капелле.
- Позже вас направят в ваши части, - сообщил фельдфебель. Ему все осточертело не
меньше нашего. - Пока отдыхайте.
Ему не пришлось повторять свой совет дважды. С помощью фонариков мы осмотрели
избу. Обнаружили несколько скамеек и четыре-пять больших столой. Все
расположились где попало. Подушкой служила б нижайшая нога, живот или сапог. Мы
не заботились об удобствах. Самое главное, что здесь сухо. Кто-то сразу же
захрапел. Приняли нас не слишком любезно, но мы надеялись, что с этой минуты все
пойдет хорошо. Мы подумали, что наверняка получим отпуск. Остается юлько ждать.
Но солдаты не могут позволить себе роскоши нидеть сны. От недосыпания в висках
стучало железным молотом, и вскоре всех охватил глубокий сон.
Так мы проспали, наверное, долго. Нас разбудил длинный свисток, сигнал подъема.
Уже вовсю сияло солнце. Мы встали, грязные и изрядно помятые.
Видел бы нас фюрер! Верно, отправил бы домой. Или на расстрел.
Разбудивший нас офицер с любопытством осматривал вновь прибывших. Он и
представить себе не мог германских солдат в подобном состоянии. Принялся что-то
объяснять, но я его не слушал. Я еще не проснулся толком и понимал лишь то, что
он произносит какие-то слова. Но ясно было одно: надо готовшься к отправлению.
Мы возвращаемся в свои части.
В одной из изб была оборудована душевая, но стало ясно, что попасть туда мы не
успеем. Вместо этого нам дали бачки из-под бензина с горячей водой. Но мы
настолько устали, что мыться не xoiелось. Когда-то нас приводило в ужас даже
крохотное пятньичко на гимнастерке. Теперь все это было в прошлом. Гигиена
перестала нас волновать. Оставались более важные вещи. К тому же холод был
ужасный, и нам не хотелось ничего снимать с себя, даже мешковину, свисавшую с
плеч.
От холода я весь дрожал. Уж не заболею ли я снова? Мы вышли наружу и выстроились
перед полевой кухней. Со стороны все это напоминало какое-то сборище бездомных.
Ветер нес с реки мокрый туман.
Повара опрокинули в наши немытые котелки большие порции горячего супа. Мы ждали,
что выдадут ячменный кофе, к которому успели привыкнуть. Но видно, и эти времена
остались далеко в прошлом. В качестве жеста признательности нам хотя бы выдали
суп. От обжигающей смеси стало намного лучше.
Мимо прошел капитан. Он бросил на нас пристальный взгляд. Лейтенант, исполнявший
обязанности командира группы, направился к нему.
- Лейтенант, - произнес капитан, - вашим солдатам дали возможность вымыться.
Думаю, не стоит ею пренебрегать.
- Слушаюсь, господин капитан.
Лейтенант приказал нам пройти к душам, цистернам, находившимся под сводами одной
избы. Мы с завистью глядели на счастливчиков, подходивших к воде. В ожидании
очереди стояло не меньше трехсот солдат.
Те, кто был впереди, успели снять с себя часть одежды. Они искали вшей, засевших
на уровне ремня, когда раздался приказ о немедленном отправлении. Я даже
обрадовался. Раздеваться на таком холоде - ну уж нет! Лучше пусть мои вши
греются между серой фуфайкой и животом, в котором бурчит от голода. Я снова
заболел, точно! Меня трясло, как в лихорадке, ноги окоченели.
Мы погрузились в машины. Как всегда, в каждую набилось до отказа. Но никто не
жаловался. Все лучше, чем идти пешком. Впрочем, я предпочел бы остаться в
лагере.
Грузовики тронулись по дороге, раскисшей от дождей до состояния трясины. Из-под
колес, словно вода в городском фонтане, брызгали сгруи жижи.
Вспомнилось отступление с Дона. Неужто вся Россия представляет собой гигантское
болото?
Мы ползли на север, где простирались дремучие леса. Ветром доносило редкие
взрывы. Наверное, где-то шли бои. Небо заволокли темные тучи. Скоро опять
начнется дождь.
Зажатый между двумя попутчиками, я подскакивал на каждом ухабе. Мне становилось
все хуже и хуже. Губы и лицо горели. То и дело накатывала дурнота. Вначале я
решил, что это последствия пережитого: я ведь так и не оправился от болезни, что
приключилась со мной под Конотопом. Теперь, наверное, я напоминал живой труп.
Кишки точно завязались в узлы. Всем, конечно, на меня наплевать. Да и не у меня
одного бурчит в животе.
Боль стала настолько сильной, что я, несмотря на поклажу, согнулся вдвое.
Сидевший рядом бородатый солдат заметил мое состояние и сказал:
- Держись, парень! Скоро приедем.
О том, куда мы едем, он знал не больше, чем я.
- У меня резь в желудке.
- Понимаю, но придется терпеть.
Внезапно я понял, что со мной. Понос! Но не остановится же из-за меня военный
конвой. Ничего себе ситуация! Доберемся до места, и что же, сразу бежать в
кусты? Пожалуй, пристрелят как дезертира.
Но сдерживаться дольше я был не в состоянии. Пытался думать о другом - все
напрасно. Я покрылся потом. Наконец мои внутренности разверзлись.
- Отодвинься, приятель, - просипел я, сморщившись. - Понос у меня. Больше не
могу...
Грузовик натужно урчал. Меня, похоже, никто не слышал. Я принялся распихивать
окружающих плечами и попытался спустить штаны.
- Что за спешка? - спросил сосед, которого я отпихнул. - Успеешь, когда прибудем
на место.
- Но я болен, черт возьми.
Он буркнул что-то себе под нос и отодвинул ногу, хотя пристроить ее еще куда-то
было невозможно. Всем было наплевать на то, что происходит со мной. Я отчаянно
сражался с шинелью, со штанами, но даже повернуться было невозможно, к тому же я
был при полной боевой выкладке. Я понял, что бессилен, и сдался. По ногам
потекла жижа. Желудок снова скрутило от боли. Я погрузился в прострацию. Я весь
горел. Хроническая дизентерия с тех давних пор преследует меня.
Наша поездка продолжалась еще долго, и у меня случилось еще два приступа диареи.
Хотя намного грязнее я не стал, но с радостью обменял бы десять лет жизни за
возможность вымыться и броситься в теплую постель. Меня трясло то от холода, то
бросало в жар, а живот болел все сильнее.
Прошла целая вечность. Наконец мы прибыли в новый лагерь и я выбрался из
грузовика. Началась перекличка. В полуобморочном состоянии я пытался удержаться
на ногах, хотя обморок быстрее всего привел бы меня в госпиталь. Каждый из
товарищей был занят собой, но мой ужасный вид обратил на себя внимание офицера.
Обычный распорядок переклички был прерван.
- Что с тобой? - спросил офицер.
- Я заболел... Я., я... - Я едва ворочал языком. Вместо офицера перед моими глазами
стоял лишь размытый силуэт.
- Что болит?
- Живот... У меня лихорадка... Разрешите вымыться, господин...
- Срочно отведите его в госпиталь, - обратился офицер к фельдфебелю.
Тот вышел вперед и взял меня за руку.
Неужели кто-то пытается мне помочь! Просто невероятно!
- У меня понос. Мне надо вымыться, - выдавил я из себя, когда мы пошли.
- В госпитале есть все необходимое.
В очереди перед госпиталем стояло человек тридцать. От боли в кишечнике я тихо
стонал. Скоро кишки выбросят очередную порцию. Я вышел из очереди, пытаясь не
шататься, и, следуя указателям, направился в уборную. Покончив с делом, не сразу
надел штаны. Как ни грязен был, но все же заметил кровь в экскрементах. Я
вернулся и еще полчаса простоял в очереди.
Наконец дошло дело и до меня. Я стянул с себя лохмотья.
- Господи, ну и вонь, - воскликнул санитар. Он выглядел так же грозно, как
плакат на воротах при лагере: "Вошь - это смерть! "
Я обвел взглядом длинный стол, за которым, словно судьи, сидели врачи.
Отпираться бесполезно. Мне оставалось лишь признать свою вину.
- Бактериальная дизентерия, - проворчал один из медиков, потрясенный видом
жидких испражнений, струившихся по моим ногам.
- Иди в душ, свинья, - проговорил другой. - Займемся тобой, когда вымоешься.
- Я только этого и хочу.
- Сюда, - указал первый санитар. Он был явно рад, что избавился от меня.
Я накинул шинель на костлявые плечи и пошел в душевые. Там, к
...Закладка в соц.сетях
