Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
...оба из "Великой Германии"?
- Да.
В башне сидело два солдата. Еще двое сидели спереди. Внутри танк был выкрашен в
оранжевый цвет. Металлическая лампа, свешивавшаяся с потолка, бросала вокруг
желтый свет. От грохота двигателя говорить было невозможно. Зато воздух был
теплый. Пахло перегорелым маслом.
Несмотря на огромные размеры, ящики со снарядами занимали столько места, что мы
едва втиснулись. Командир машины внимательно прислушивался и вглядывался в
окружающее. Время от времени он высовывался из машины. На нем была русская
ушанка.
Танкисты рассказали, что тоже ищут свой полк. Из-за поломки двигателя они на два
дня опоздали. Теперь пытались сориентироваться по батареям и ротам, мимо которых
проезжали, что довольно опасно: ведь одинокий танк - то же самое, что слепой
зверь. Радиостанции у них не было, а командир их взвода, наьерное, посчитал, что
они пропали без вести.
Еще танкисты рассказали нам, что все новые танки покрываются противоминной
пастой и оборудуются внешними огнетушителями. Наибольшую опасность для них
представляют противотанковые ружья, которые стали использовать русские,
познакомившись с нашим фаустпатроном.
Ни один русский танк, сказали танкисты, не сравнится с нашим "тигром". Весной на
границе с Румынией они показали себя в действии. "Т-37" и "КВ-85" против
"тигров" не выстоят.
Через час танк остановился.
- Указатель! - крикнул командир экипажа. - Здесь где-то поблизости лагерь.
Пошел снег, облепивший все вокруг. В темноте торчал указатель. Танкист смахнул с
него снег и прочитал направление. Рота, в которую направляется новобранец, была
расположена восточнее, рядом с тремя-четырьмя другими. Остальные подразделения
полка находились на северо-востоке. Как раз туда и шел танк.
Юному солдату, впервые оказавшемуся на фронте, пришлось распрощаться и идти в
темноте в одиночку. До сих пор помню испуганное выражение на его побелевшем
лице.
Через двадцать минут мы вышли на мою часть. Танкисты решили здесь заночевать. Я
вышел из танка и пошел к избам спросить, куда идти дальше. В избе командира
сидел за столом, изготовленным из досок, положенных на ящики, офицер. Помещение
освещалось тремя свечками. Обогревателя не было, и он набросил на шинель одеяло.
Офицер в общих чертах объяснил, где найти роту.
Я стал пробираться через бесконечные блиндажи, окопы, траншеи. Они напоминали
те, что я впервые увидал на фронте, но вырыты были небрежно. Саперы постарались
на славу, но основную работу пришлось снова выполнять пехотинцам своими
лопатками. Началась настоящая зима. Земля промерзла насквозь. Теперь будет
только хуже.
Я без конца задавал вопросы. Наконец, солдат-связник отвел меня в блиндаж
офицеров. Перед тем как пропустить, часовой оглядел меня с головы до ног: с чего
это вдруг простого солдата сопровождают, будто офицера.
Весрейдау не спал. Воротник закрывал большую часть его лица. На голове шапки не
было. Похоже, он изучал карту. Окоп освещали два обогревателя, однако тепла от
них было маловато. В конце землянки лежал прямо на полу спящий солдат. Спал и
лейтенант, усевшийся на мешке, обхватив голову руками.
Капитан Весрейдау поднял голову и посмотрел на меня. Я уже собирался
представиться, как зазвонил телефон.
Когда Весрейдау положил трубку, я, наконец, выпалил:
- Ефрейтор Сайер, господин капитан...
- Вернулся из отпуска, мой мальчик?
- Да как сказать, господин капитан. Отпуск отменили.
- Вот как. Но ты поправился? Как ты себя чувствуешь?
Я хотел рассказать ему о своем разочаровании, о том, что мне хочется отдохнуть,
пусть хотя бы несколько дней. Но слова застряли в горле. Я ощутил привязанность
к друзьям, которые совсем рядом. Я рассердился на самого себя, но ничего не мог
поделать с этим глубоким чувством.
- Все в порядке, герр гауптман. Подожду до следующего отпуска.
Весрейдау встал. Лица его я не видел, но мне показалось, что он улыбается. Он
положил руку мне на плечо:
- Я отведу тебя к друзьям. Знаю, что рядом с ними не нужна ни теплая постель, ни
еда.
Я был потрясен. Капитан вышел первым, а я засеменил за ним.
- Люблю, чтобы друзья сражались рядом, - объяснил он. - Винер, Гальс, Ленсен и
Линдберг прикрывают позицию. Вот они обрадуются, когда тебя увидят!
Когда высокая фигура Весрейдау появилась на фоне тумана, заспанные солдаты
вскочили. Фельдфебели доложили обстановку.
Мы подошли к глубокому окопу. Там лежало три мешка, о бруствер облокотились два
солдата. Я тут же узнал голос ветерана:
- Добро пожаловать к нам, господин капитан. Сегодня сможем спокойно поговорить.
Каким же знакомым показался мне его голос. Весрейдау сказал:
- Вот Сайер. Только что вернулся.
- Сайер! Да быть того не может! Я уж думал, он перебрался в Берлин.
- Просто соскучился, - объяснил я.
- Вот молодец, - отвечал ветеран. - Правильно поступил. Здесь у нас каждую ночь
фейерверк, а в Берлине полное затемнение. Помню по последнему разу, когда там
был, полтора года назад.
Разбуженный Гальс закричал:
- Что там за шум?!
- Просыпайся, - закричал Винер. - Тут господин капитан привел нашего старого
друга Сайера. Гальс вскочил на ноги.
- Сайер! - произнес он. - Он что, с ума сошел? Надо же было возвращаться!
Весрейдау посчитал необходимым вмешаться:
- Если бы я лично не знал, как храбро вы ведете себя в бою, то мне пришлось бы
записать вас в штрафной батальон, ефрейтор Гальс.
Сонливость с Гальса как рукой сняло.
- Простите, господин капитан. Просто я толком не проснулся.
- Невеселые же у вас сны, ефрейтор Гальс.
За него ответил ветеран:
- Позавчера Дон. Вчера Донец. Сегодня утром Днепр. Признайтесь, капитан, даже
стаду слонов и то такое не понравится.
- Знаю, - ответил Весрейдау. - С тех пор как мы пришли в Россию, я не видел
здесь ничего хорошего. Но если мы лишимся уверенности в победе, станет совсем
плохо.
- Пока мы теряем земли и людей, господин капитан, и гораздо быстрее, чем
уверенность в победе.
- Через Припять русским перейти не удастся, просто из-за географического
положения. Поверьте.
- А если перейдут, куда нам тогда отступать? - задал глупый вопрос Линдберг.
- К Одеру, - произнес ветеран. По спине у всех прошел холодок.
- Избавь Господь, - произнес вполголоса капитан. - Я предпочел бы умереть,
только не видеть такого.
Наверное, Весрейдау верил в Бога. Во всяком случае, тот услышал его молитвы.
Глава 12
Танки Красной Армии
Второй фронт на Днепре
С момента моего возвращения прошло десять дней. Мой приезд мы отпраздновали на
славу. В избе без окон, в которой отдыхали, устроили настоящее пиршество.
Правда, ни водки, ни бисквитов не было. Но на войне как на войне.
Излишек продовольствия, найденный в избе, оставили только для меня с друзьями.
Пусть другие солдаты хоть помрут с голода. Мы грели ноги в больших тазах с
теплой водой, или искали вшей, или же организовывали "вшивые бега". Но пустое
времяпрепровождение вскоре надоело. Осточертело слушать тысячу раз одни и те же
байки. Вскоре нас охватило безразличие, которое так характерно для солдат на
фронте. Ничто нас не удивляло: все уже мы повидали.
Дней десять мы слонялись между окопом и избой, в которой отдыхали. Каждые
двенадцать часов проходили по двадцать километров, отделявших аванпост от
развалин деревни. Днем мы оглядывали пустое пространство, простиравшееся перед
окопом. По ночам на расстоянии трех-четырех метров из-за тумана ничего не было
видно. Мы еще по-настоящему не столкнулись с русскими, их наступление еще не
набрало полную мощь.
Временами появлялись советские танки. Мы открывали огонь. Как-то они обстреляли
наши замерзшие батареи. Когда было тихо, мы убивали время, глядя на снег,
приставший к сапогам, которые за двенадцать часов караула становились твердыми
как камень, а затем, когда возвращались в избу, снова размягчались. Разводить
огонь было строго воспрещено: дым мог выдать расположение нашей позиции.
Часто нас навещал Весрейдау. Думаю, к нашему отряду он относился с особой
теплотой. С ветераном он говорил на равных, как мужчина с мужчиной. А мы,
молодежь, слушали их беседы, как мальчишки взрослых, но ничего положительного
так и не узнали. Наши выдохшиеся войска оставили Киев, остававшийся центром боя.
Мы пытались удержать Днепр, но от этого толку оказалось мало. Оба его берега
теперь были в руках русских. В Недригайлове победа также была невозможна. Перед
нашими солдатами стоял выбор: или плен, или смерть.
К счастью, мы должны были прикрывать лишь южное крыло фронта. Мы находились на
участке, на котором гор было не больше, чем на бильярдном столе. Создать здесь
мощную оборону затруднительно. На двенадцатый день после моего возвращения нас
атаковали русские самолеты. Многие солдаты погибли. А вечером того же дня на
горизонте показались немецкие части, изгнанные из Черкассов. Семь-восемь полков
в лохмотьях, проголодавшиеся, обремененные ранеными, обрушились на нас, как
саранча, и принялись уничтожать наши запасы. По их лицам можно было с легкостью
прочитать, какой бой им пришлось вынести. Солдаты успели отступить от Херсона и
западного берега Днепра. Как раз тогда, как нарочно, зима стала показывать, на
что она способна: столбик термометра упал до минус двадцати.
В один из морозных вечеров враг добрался и до наших позиций. Шум танков мы
услышали загодя. Как загнанное стадо, сидящие в окопах, закутанные в одеяла и
тряпки солдаты вслушивались в тревожные звуки и застывшими глазами, которые
слезились от мороза, смотрели в пустоту. Хотя никто ничего и не увидел, то один,
то другой говорил:
- Вот они!
В нашем сознании пронеслись тысячи мыслей, тысячи воспоминаний: далекая родина,
семья, друзья, отчаянная любовь. Мы перебирали варианты исхода боя: капитуляция,
плен, побег... Побег... А может, лучше умереть и раз и навсегда покончить со всем?
Но кто-то уже хватался за оружие и представлял, как героически будет оборонять
позиции, отбросит русских и будет стоять насмерть. Но большинство смирилось со
смертью. Однако именно это смирение и приводило к героическим подвигам. Трусы
или пацифисты, с самого начала выступавшие против Гитлера, часто спасали и свои
жизни, и жизни других, несмотря на отчаянный страх, оправданный тяжелейшим
положением.
Перед лицом русского урагана мы бежали. Но выбора у нас не было. Мы стали
героями без славы. С трудом преодолевали превосходившую мощь противника. Мы
перестали сражаться за Гитлера, за национал-социализм, за Третий рейх... и даже за
наших возлюбленных, матерей, семей, оказавшихся под бомбежками. Мы боролись из
страха. Он придавал нам сил. Мысль о смерти вызывала в нас бессильную ярость.
Может, воевать ради этого - позор. Но такие мотивы гораздо сильнее любой
идеологии.
Да, мы сражались за сямих себя, чтобы не умереть в окопах, полных грязи и снега.
Мы, как крысы, готовы были вцепиться в противника, пусть он даже в тысячу раз
превосходит нас. Страх превратил наши позиции в отчаянно сражавшуюся крепость, и
русским было трудно прорваться.
Мы лежали в замерзшей земле и прислушивались к шуму за нашими окопами.
Мешок картошки - Гальс - зашевелился и приблизился ко мне.
- Слышишь? - прошептал он. - У них танки.
Кроме шума танков, я вначале ничего не слышал. Затем раздались песни: их
затянули русские. Теперь они были полны энтузиазма, как и все солдаты
наступающей армии.
- Полтора года назад мы шли на Москву. Тогда я тоже горланил песни, - промолвил
ветеран.
Доносившиеся до нас звуки становились то громче, то тише, но не прекращались.
Отдыхавшие в избе солдаты возвратились на передовые позиции. Теперь все
оказались на линии боя. Даже солдат вспомогательных служб заставили оборонять
деревню. Линия фронта была неглубокой, но сильно растянутой. Одна наша дивизия
удерживала сто километров; полки стояли вплотную. Нас было много, но их - в
тридцать раз больше.
От дыхания на ноздрях, губах, воротниках образовывались сосульки. Руки и ноги
большинства солдат обморозились. Обычно вечерами мы ходили из угла в угол по
окопу, чтобы согреться. Но сегодня это было просто опасно. Все замерли на месте.
Земля и мы сами покрылись корочками льда. Время от времени приходилось
отогревать оружие. От прикосновения к ледяному металлу мы получали словно удар
током.
Находившиеся восточнее русские войска молчали. Было слышно лишь, как рокочут
двигатели.
Время от времени до нас доносилось предсмертное ржание лошади. Мы отчаянно
хотели спать. На пять, десять минут погружались в дрему, не закрывая глаза.
Затем возвращались к действительности. Мы ждали рассвета. В это время часто
умирают от мороза люди и животные.
Русские не торопились. С тех пор как мы услыхали первые звуки, прошел целый
день, но так ничего и не произошло. Их контратака скорее всего привела бы к
победе. Нам было приказано не отступать. Каждому полагалось четыре часа
дежурства на передовой и четыре часа отдыха. Таким образом удавалось держать на
позициях минимальное число солдат. Многие засыпали у орудий, но внезапно
просыпались, расталкиваемые товарищами. Мы теряли больных и раненых. Они уходили
в госпиталь пешком или на лошадях. А подкреплений не приходило.
- Как в западне, - говорил ветеран.
В сумерках мы нашли Линдберга. Он стоял без штанов. Ушел недалеко в отхожее
место и замерз так, что не мог идти. Когда мы его заметили, он плакал, как
ребенок. Дольше он не продержался бы.
К следующему утру русские так и не перешли в атаку. Мы все больше нервничали.
Пролетел самолет, сбросил четыре мешка с почтой. Мне пришло четыре письма: два
от родителей и два от Паулы. Все намного опоздали. Письма из Франции вообще
пришли с опозданием на месяц. Я с нетерпением вчитывался в строчки письма Паулы.
Ничего хорошего она не сообщила. Ее отправили на фабрику, находившуюся в
шестидесяти километрах от Берлина. Жить в столице стало невозможно.
Письмо родителей вызвало только раздражение. Отец, как всегда, ограничился двумя
строчками. А жалобный тон матери меня вывел из себя. Я сказал об этом Винеру, на
что тот ответил:
- А французы только на это и способны - жаловаться.
Из письма матери я понял: она просто не представляет себе, что со мной
происходит. Бедняжка просила меня заботиться о себе, не нарываться на
неприятности, выполнять все приказы и не идти на бессмысленный риск. Я даже не
знал, что и подумать, прочитав такие советы. Я оторвал взгляд от письма и
перевел его на белые сугробы, от которых исходила опасность.
Прочитанные письма не вдохновили солдат. То один, то другой узнавали о гибели
близкого родственника или друга во время бомбежки.
- От этой почты одно расстройство, - заметил долговязый парень Он глядел на
друга, который рыдал, как ребенок.
После полудня началась метель. Мы отправили на разведку несколько отрядов.
Командирам надоело ждать. Они решили спровоцировать врага. Мы услышали несколько
выстрелов, затем разведчики вернулись. Они сообщили, что видели у русских много
различной техники.
Перед наступлением ночи нас с товарищами разбудили. С бьющимися сердцами мы
заняли передовые позиции. По-видимому, сквозь снежную бурю на нас готовились
идти танки. От гусениц замерзшая земля дрожала под ногами.
Солдаты, стоявшие у противотанковых орудий, не отрывали взгляда от
телескопических прицелов, которые приходилось постоянно протирать. Было вырыто
несколько противотанковых окопов, но их оказалось слишком мало. Мы знали: если
танки пройдут, нам конец. Все приготовили противотанковые гранаты.
Оленсгейм, Баллерс, Фрейвич и другие готовили к стрельбе крупнокалиберный
пулемет. Снегопад слепил глаза. К северу открыла огонь самоходка.
Грохот танков раздавался необычайно громко, но их самих было по-прежнему не
видно. На севере уже начался бой. Несмотря на то что началась метель и стало
темнеть, вспышки постоянно освещали небо. От коротких очередей противотанковых
орудий возникало необычное приглушенное эхо.
Вот теперь-то появились танки. Они шли на полной скорости. Мы насчитали пять
машин. Они шли параллельно нашей линии обороны. Противотанковая бригада уже вела
обстрел. Винер спокойно упер дуло пулемета в плечо. Дула орудий танков были
наставлены на нас. Пять снарядов оставили на "Т-34" следы, но серьезных
повреждений танк не получил и шел прямо на нас. Он уже подошел на расстояние
десяти метров, когда противотанковый снаряд ударил прямо в башню. Повалил густой
черный дым и стал стелиться по земле. Раскрылись люки. До нас донеслись крики и
стоны. Вскоре их заглушил мощный взрыв. Танк разнесло на куски. Останки
человеческих тел разлетелись во все стороны. Но мы не стали кричать "Ура! ". С
нашей позиции доносился лишь лай пулемета.
Снаряд попал и во второй танк, и из того тоже повалил дым. Лента бежала через
мои пальцы. Экипаж остановившегося танка мы без жалости расстреляли.
Теперь можно было вздохнуть спокойно. Вокруг нас полыхали пожары. Русские танки
продолжали наступать. Один из них подошел к нашим позициям и почти добрался до
нас. У нас волосы встали дыбом. Противотанковая пушка работала с максимальной
скоростью. За три секунды солдаты повернули орудие, и тут же раздался выстрел.
Двигатель танка заглох, справа показались две яркие вспышки, и раздался сильный
взрыв. По нашим рядам открыл огонь еще один танк. В воздух полетели комья
замерзшей земли.
Я почти не соображал, что происходит. Загорелся еще один танк, находившийся
справа от нас.
- Фаустпатрону - слава! - крикнул кто-то.
Наши орудия палили по танку, проникшему нам в тыл. У него заглох мотор. Затем
раздался взрыв, и левая его часть развалилась. Но наш взгляд был прикован к "Т34",
гусеницы которого сокрушали всех, кто попадал под них. Один из наших
бронетранспортеров, вооруженный противотанковым пулеметом, открыл огонь. А у
расчета противотанкового орудия возникли проблемы. Фрейвич был ранен, возможно
смертельно. Мы открыли огонь из пулеметов по танку, который, не замедляя
скорости, рвался к нашим позициям. Близ бронетранспортера разорвались два
снаряда. Третий взорвался прямо перед нами. Вражеский танк, выпустивший их,
спасаясь от преследования, скрылся в буре снега.
Наступление русских, предпринятое силами бронетанковых войск, захлебнулось.
Продолжался бой не более получаса. Русские явно стремились испытать нас. Часть
танков была уничтожена или подбита. Русские потерпели поражение, но для их
огромной армады это ничего не значило. Для нас же, несмотря на меньший
понесенный урон, потеря четырех противотанковых орудий стала серьезной
проблемой'
На мгновение напряжение спало. В траншеях зазвонили телефоны: начальство
требовало рапорта. Ветеран облокотился о стенку окопа и закурил сигарету, хотя
это и было запрещено. К нам в окоп спустился Гальс.
- Говорят, блиндаж Весрейдау смял "Т-34", - сказал он, переводя дух.
Мы уставились на него, ожидая дальнейших новостей.
- Оставайтесь здесь, - наконец произнес ветеран. - Пойду посмотрю, что там
происходит.
- Осторожно! Не кури! - предупредил Гальс.
- Спасибо.
Ветеран затушил окурок и засунул его в манжету рукава. Через полчаса он
вернулся.
- Пришлось десять минут копать, пока извлекли Весрейдау. Но с ним и еще с двумя
офицерами все в порядке. Получили всего несколько царапин. Погиб связной солдат
Видно, запаниковал и попытался войти внутрь. На развалинах мы нашли его труп.
Мы обрадовались: наш командир цел. Ведь наше выживание зависело от того, жив ли
он. Мы чувствовали к нему большую привязанность.
К утру следующего дня снегопад прекратился. На равнине виднелись каркасы танков,
не полностью покрытых снегом. В непосредственной близости от нашей позиции их
было не меньше двадцати. От пожара некоторые из машин приобрели красноватый
оттенок.
По-видимому, русские произвели атаку на наши позиции в четырех местах, по фронту
в двадцать пять километров. Один из ударов пришелся на нашу позицию, которую
удерживало шесть рот. Остальные бои проходили севернее.
В восемь мы вернулись на передовую. Под бледным тяжелым небом все замерло. Не
слышалось ни звука. Я нигде не видал такого неба, как в России зимой.
Струившийся сверху рассеянный свет придавал окружающему нереальный отблеск. Наши
шинели выделялись на фоне белого снега. Многие напялили на себя всю зимнюю
одежду: шинель, жилет, пальто. Двигались они медленно и неуклюже. Зимняя одежда
была не рассчитана на нас, и часто рвалась. Со стороны нас можно было принять за
набор грязных подушек.
Мы чувствовали себя гораздо менее напряженно. Останки русских танков вселяли в
нас чувство превосходства, хотя мы и знали, что враг не предпринял серьезной
атаки. И все-таки нам удалось выстоять против опасных боевых машин противника.
То, что танкисты получили приказ не заходить далеко, пришло в голову лишь
ветеранам. Молодежь хотела верить, что это мы их остановили. Капитан лично
откупорил несколько бутылок вина, предназначавшегося для раненых. Вечером мы
устроили в избах попойку. В нашей избе мы прославляли противотанковый расчет.
При неровном свете семи-восьми свечей мы выпили за здоровье обер-ефрейторов
Ленсена, Келлермана и Дунде. Гренадеры Смелленс и Принц чокнулись с самим
капитаном Весрейдау, левая рука которого была перевязана, а на лице еще сочилась
кровь. На носилках лежало двое раненых. Мы снабжали их табаком.
Гальс с упоением рассказывал о ходе боя. Левой рукой, в которой был зажат
стакан, он жестикулировал, а правой чесал под мышками. Линдберг, как всегда,
когда нам сопутствовала удача, пребывал в приподнятом расположении духа. Он
боялся больше остальных, и это уже сказалось на его рано покрывшемся морщинами
лице.
Кое-кто уже спал, не обращая внимания на шум. Те же, кто спать не хотел, вскоре
перепились. Как обычно, раздались маршевые песни. Других мы просто не знали. В
полумраке избы вся эта сцена казалась нереальной.
Ветеран запел русскую песню. Мы не понимали его. Мы не знали, что это за песня:
революционная или украинская. Украина была настроена к нам дружески. Впрочем,
теперь это не имело значения: дни Украины сочтены.
Каждый пел, что хотел. Поднялся ужасный шум. Гальс вцепился в меня, требуя,
чтобы я спел что-нибудь по-французски. Несмотря на то что меня тошнило, я
повиновался. Исполнил "Самбр и Маас" и еще несколько куплетов.
Пьяный в стельку Гальс расхохотался и закричал:
- Французы спешат на помощь: "Ура, победа! " После этого произошла
отвратительная сцена. Ленсен приподнялся, пытаясь сохранять равновесие:
- Кто тут говорит о французах? Что можно ожидать от этих баб?
Он обращался к Гальсу. Тот пустился в пляс и теперь схватил Ленсена за руку,
пытаясь и его увлечь за собой.
- Лучше бы ты заткнулся, идиот! - рявкнул Ленсен. - Иди засунь голову в снег,
вместо того чтобы орать!
Гальс, который был на голову выше Ленсена, продолжал танцевать. Тогда Ленсен
ударил Гальса и рявкнул на него, пользуясь крохотным преимуществом в звании:
- Ефрейтор, смирно!
- Да что ты вообразил из себя? И это ты мне затыкаешь рот? - Гальс прекратил
плясать и гневно взглянул на Ленсена.
- Смирно! - крикнул тот. - Или ты сейчас пожалеешь!
- Ты забыл про Сайера. - Гальс указал на меня. - Он ведь наполовину француз. Всю
жизнь прожил во Франции. И вообще, французы на нашей стороне.
Гальс явно читал те же репортажи, что и я.
- Глупец. С чего ты взял?
- Но это правда, - вмешался еще кто-то. - Я сам читал в "Ост фронт".
Я не знал, на кого и смотреть.
- Приди в себя, идиот! Что с того, что эти сосунки придут нам на подмогу? Какой
от них толк? Тот, кто думает иначе, сам не лучше. Да и наши темноволосые с юга
только и способны петь под гитару свои любовные песенки.
Ленсен имел в виду вечную вражду между Южной Германией и Пруссией.
- Ленсен, - сказал я, - ты забываешь: моя мать выросла в предместьях Берлина.
- Вот тебе и нужно сделать выбор. Или ты немец, как мы все, или лягушатник.
Я уже собирался сказать, что выбирать мне особенно не из чего, но Ленсен не дал
мне продолжить.
- Ведь в Польше, даже в Хемнице тебя просили сделать выбор. Сам помню.
- Но он и так сделал выбор! - проревел Гальс. - Он же в одной лодке, там же, где
ты, я и все мы.
- Ну, тогда нечего и говорить, что он француз.
В храбрости Ленсена сомневаться не приходилось. За уничтожение седьмого танка
ему вручили Железный крест.
Меня вдруг охватило чувство бессилия. Мне показалось, что я никогда не достигну
того, что удалось совершить Ленсену. Война, как обычно, парализовала меня.
Может, в этом виновата мягкая французская кровь, которая течет в моих жилах и
которая так не нравится Ленсену. Чем я лучше Линдберга? Он тоже не настоящий
немец: родился где-то на юге у озера Констанс. Типичный представитель
"темноволосых", из-за которых только что возмущался Ленсен.
На всех снова накатило пьяное веселье. Но я остался в сторонке и принялся
размышлять. Как я гордился своей службой, как радовался, что я ничем не хуже
товарищей, которых так люблю, как отчаянно боролся со всеми невзгодами.
Неожиданные откровения Ленсена поставили все под вопрос. Мне всегда казалось,
что он меня недолюбливает. Но в Польше он спас меня, и я подумал, что мое
происхождение для него не главное. Теперь же я знаю правду. Как я ни старался,
мои товарищи, с которыми я столько страдал вместе, отвергают меня. Считают ли
они меня недостойным носить германское оружие? Я проклинал родителей, которые
произвели меня на свет наполовину немцем, наполовину французом.
Зло, печаль, чувство одиночества охватили меня. Я знал, что могу рассчитывать на
Гальса, Винера, может быть, еще на кого-нибудь. Но даже они были далеки от меня,
были рядом со своими братьями по крови. А я не смогу со спокойной душой петь
немецкие песни, которые мне так нравятся. И однажды погибну, а смерть моя станет
ничем не лучше, чем смерть чернокожего раба рядом с хозяином.
Эти мысли оказались непереносимы. Тоска, вызванная алкоголем, еще больше
усилилась. Я вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. Меня стошнило. Похмелье
мешало размышлять, и, вернувшись в избу, я растянулся на мешках, почесываясь от
вшей.
На следующее утро русский фронт снова зашевелился. Вначале нас несколько раз
о
...Закладка в соц.сетях
