Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
...ищи. Бои продолжались несколько дней по фронту на сотни
километров.
Тех же, кому удалось спастись и добраться до реки, встречала масса ожидающих
переправы. У мостов, восстановленных нашими саперами, стояли целые армии.
Солдаты пытались пересечь реку на любой посудине. Русские шли за нами по пятам,
вели бои по всему периметру обороны, а он постоянно сокращался.
Частично нас защищала авиация люфтваффе, но вскоре и самолеты наши не устояли
перед численным превосходством "Мигов" и "Яков". Те, кому удалось избежать огня
зениток противника, вступали в бои с вражескими истребителями, которых
становилось все больше.
Те, кто не смог переправиться через Днепр, вели бои. Шансы выжить у них были сто
к одному. Мы совершали героические подвиги, еще раз доказавшие, на что способны
германские солдаты. Погода стояла хорошая, и не один раз нам сопутствовала
удача. Однако бывают победы, которые нельзя праздновать. Ведь нельзя же говорить
о победе армии, борющейся за выживание.
И все же это были победы. Правда, стоили они нам больше, чем бои, которые мы
вели в качестве завоевателей. На берегах реки мы бились не за взятие города или
района, а за то, чтобы избежать катастрофы. Это знал и чувствовал каждый. Были
часы и дни, когда царило спокойствие, но тревога и ожидания так давили на нас,
что мы бросались в бой, лишь бы поразить красное чудовище, которое хотело
поглотить нас. Нам удалось избежать полной катастрофы: группа армий "Центр"
совершила прорыв, а полкам, которые продолжали сражаться, было приказано
отступать. Ночью мы уничтожили все, оставив лишь легкое вооружение. Тех, кто
бился на берегу, должны были перевезти суда, предоставленные для переброски
остатков наших войск на запад.
Но сражавшиеся у реки, погруженной в туман, солдаты не дождались своих друзей.
Вместо этого их встретили пулеметы Иванов. Русские опережали нас, топили лодки,
убивали моряков. Солдаты бросались в реку и пытались доплыть до другого берега,
оставляя вооружение. Русские стреляли по головам, высовывающимся из воды, будто
по мишеням в тире. Кому-то из солдат, возможно, и удалось доплыть до берега.
Кое-кому из солдат удавалось сесть на подошедшие позже суда, которые
обстреливались и с берега, и с неба. Часть судов окружили катера противника.
Солдаты в них сражались до последнего. Большинство погибло. Русские не брали
пленных.
Мы надеялись, что на западном берегу Днепра окажемся в безопасности и создадим
новый фронт. Мы соорудили укрепления и приготовились остаться там надолго. На
этот раз иваны не прорвутся. Пошел снег, мы принялись строить блиндажи,
реорганизовываться и ждать. Но среди солдат со скоростью русской ракеты
распространялась новость. Офицеры всеми способами пытались скрыть происходящее.
Но слишком сильна была реальность. Она разбила барьеры секретности, а вместе с
ними - и наши хрупкие мечты.
С Черкассов на востоке и с Днепра на западе на нас шла Красная армия. На севере
русские перешли Десну. Огромное число солдат погибло у слияния Десны и Днепра.
Наступила зима. Снегопад вселил в нас отчаяние. Мы были измотаны, а на передышку
рассчитывать никак не приходилось. Сколько еще можно отступать? Куда? К Припяти?
К Бугу? - К Одеру, - усмехался ветеран. Но разве такое возможно?
Из этих строк можно понять, в каком мы оказались положении. Я не пытаюсь
восстановить хронологию и географию русско-германской войны. Мне важно дать
представление о трудностях, с которыми мы столкнулись. Я никогда не знал, куда
движутся наши войска, где находится центр боевых действий, и не смогу обрисовать
фронт в каждый период войны. Это дело бывших штабов. Я могу описать лишь
отдельные события, но в мельчайших подробностях. Даже запах вызывает во мне
трагические воспоминания, и я погружаюсь в них, забывая о настоящем.
Я на собственной шкуре понял значение слова "мужество" - дни и ночи смирения и
отчаяния, страх, с которым ты борешься, хотя твой мозг уже перестает работать.
Промерзшая земля, лежа на которой чувствуешь, что продрог до костей. Крик
незнакомого солдата в соседнем окопе. Начинаешь молиться всем святым, даже если
и не веришь в Бога.
Описать именно это - вот моя задача, даже если мне придется вновь окунуться в
кошмарные воспоминания. Ведь именно такую цель я и поставил перед собой: оживить
стоны, доносящиеся со скотобойни.
Люди любят узнавать про войну, не испытывая при этом ни малейших неудобств. Они
читают про Верден или Сталинград, расположившись в удобном кресле, вытянув ноги
к камину и готовясь на следующий день вернуться к обычным занятиям. На самом же
деле тебе повезло, если эти события не приходится описывать в письме родным,
сидя в грязном окопе. О войне нужно читать, когда перед тобой стоят проблемы. И
помнить, что никакие заботы мирного времени не стоят седых волос. Только идиот
может волноваться из-за зарплаты. О войне нужно читать во время бессонницы,
когда ты чертовски устал, или на рассвете, как пишу я о ней сейчас, после
приступа астмы.
Те, кто, прочитав о Вердене или Сталинграде, делятся своими теориями с друзьями
за чашечкой кофе, ничего не поняли. Те, кто читает о боях с молчаливой улыбкой,
считают, что им повезло. Ведь они остались живы.
Продолжаю рассказ о нашей жизни, о том, как мы начали приходить в себя, хотя
вдали уже слышался грохот орудий.
- Хорошенького понемножку, - проворчал судетец.
Уже сутки транспорты для перевозки личного состава доставляли к нам
подкрепления.
Каждая деревенская изба стала временным штабом офицеров, решающих, что будет с
теми, кого они ведут в бой. Сами же солдаты терпеливо ждали, сгрудившись у
оружия, которого было раз в десять больше, чем домов. Нас выгнали из квартир. Мы
ждали под ветвями деревьев на краю деревни. Там собралась вся наша рота,
выстроенная в боевом порядке. Оружие было погружено в гражданские машины. По
сухой степи гулял ветер, облака пыли поднимались на горизонте.
- Нас просто вышвырнули, - обратился ветеран к пьянице по имени Вортенберг. - Но
мы им ничего не оставили, только пустые бутылки. - Он махнул на вновь прибывших,
которые выставили нас из изб.
- Я упаковал самогонку, оставшуюся под сиденьем грузовика.
- Рад за тебя, Вортенберг, - рявкнул худощавый фельдфебель. - Да, самогон - это
для нас, для элитных частей. А остальные пусть хлебают воду из бадьи.
У меня появился новый друг, мой ровесник, который хорошо говорил по-французски.
Голен Грауэр, так его звали, учился во Франции в сорок первом году. В
шестнадцать лет его переполняло желание стать военным. Он пошел в армию
добровольцем. Его забрали, пообещав в дальнейшем дать возможность продолжить
учебу. Грауэр маршировал, чеканя шаг, и пел: "С моим народом я везде и всюду".
Затем прошел через войну в Польше и на огромных пространствах в России, побывал
под Белгородом. Теперь он сидит и размышляет о мире и войне.
Как и я, он мечтал стать знаменитым авиатором, летать на "Юнкерсе-87". Как и у
меня, все, что осталось от этой мечты, - это огромные птицы, крики которых
доносились с неба. В обычной жизни у нас было мало общего, но неудавшаяся мечта
скрашивала наши отношения.
В эти дни я почти не видел Гальса. Он был поглощен девушкой, помогавшей ему
забыть войну. Гальс поделился со мной тем, что его беспокоило:
- Если капитан Весрейдау не разрешит взять с собой Эми, ее убьют красные. Этого
нельзя допустить.
- Понимаю тебя, но что здесь можно поделать, - ответил я.
Наша наивность поразила Вортенберга и ветерана. Они захохотали.
- Если все в роте будут брать с собой девчонок, с которыми спят, машин для всей
дивизии не хватит.
- Как вы не понимаете, речь не об этом!
- Утри слезы! Будет время заняться тем же где-нибудь еще.
- Вы просто толстокожие.
На этот счет посыпалось много шуток, но Гальс не счел их остроумными.
- Ты влюблен в нее, Гальс.
Я-то хорошо понимал, что значит слово "любить". У Грауэра в любовных делах был
тот же опыт, что и у меня.
Гальс немного успокоился.
- Пойдемте прогуляемся. - Он обхватил нас за плечи. - С вами двоими хоть можно
поговорить по-человечески.
Мы отошли, и он раскрыл, что его беспокоило. Гальс по уши влюбился, да так, что
не мог уже полюбить кого-то еще. На последнем он особо настаивал. Как ни заверял
я раньше себя, что никому не расскажу про Паулу, я тут же выложил все Гальсу и
Грауэру.
- Так вот почему в конце отпуска у тебя было такое лицо, - проговорил Гальс. -
Что ж ты не сказал? Я бы все понял.
Мы еще долго обсуждали наши любовные затруднения. Гальс заявил, что мне повезло.
- Ты хотя бы снова ее увидишь, - сказал он.
Мы затуманенными любовью взорами смотрели, как сгущаются сумерки и появляются на
небе звезды.
На рассвете рота выступила в путь, на запад. Днем мы наблюдали воздушный бой, и
мы с Грауэром вспомнили, как хотели поступить в люфтваффе. "Мессершмиты-109"
вышли победителями. Семь или восемь "Яков" рухнули на землю, рассыпавшись
фейерверком.
К полудню мы добрались до стратегически важной базы. Здесь была произведена
перегруппировка тридцати рот, среди них и нашей. В результате возникло крупное
моторизованное соединение.
Впервые нам дали двустороннюю одежду: белую с одной стороны и камуфляжного цвета
- с другой. Нас осмотрели врачи, чего мы никак не ожидали. Кроме того, дали
запас продовольствия. Нашим "автономным" отрядом командовал полковник-танкист.
Снабжение бронетанковых войск приятно удивило нас.
Водители и механики в последний раз осмотрели машины и готовились выступить в
путь. Взревели моторы. Заурчали танки. Со стороны можно было подумать, что
начинаются автогонки. Через два часа поступил приказ выступать.
Мы с Гальсом, Грауэром и другими старыми друзьями забрались в новехонький
грузовик. Спереди у него были колеса, а сзади - гусеницы. Мы добрались до леса
на краю аэродрома. Все шло отлично. Нам мешала лишь пыль, поднимавшаяся с
дороги. Фильтры, установленные на новых машинах, иногда такие большие, что капот
невозможно было закрыть, помогало мало.
Остановились на привал в тени. Вытрясли посеревшую от пыли форму. Хоть мы
проехали совсем немного, пыль въелась повсюду, и больше всего набилось ее в рот.
- Проклятая страна! - проворчал кто-то. - Даже осенью здесь жить невозможно.
К нам присоединился еще один полк той же численности. Мы расположились вдоль
большого кустарника. Весрейдау совещался с другими офицерами у грузовика
радистов. Он был покрыт камуфляжной сеткой, так что машину невозможно стало
отличить от листвы: кусочки ткани совершенно естественно трепетали на ветру.
Мы стали мощной, хорошо организованной частью. В двух наших полках было собрано
шесть-семь тысяч солдат, около ста танков, столько же пулеметных установок и
несколько передвижных мастерских. Помимо этого в нашем распоряжении было три
роты мотоциклистов, которые должны были проводить разведку перед боем.
В этот период основное вооружение сосредоточивалось в моторизованных частях,
которые, в свою очередь, поддерживали плохо оснащенные отряды пехоты. И все же
наше положение в новом подразделении поднимало наш боевой дух, который со
времени боев под Белгородом сильно упал. Солдаты снова приобрели уверенность в
себе. Лишь один Гальс страдал: ему пришлось бросить Эми, предоставив ее страшной
участи. Он был безутешен.
- Во время войны солдат надо кастрировать. Тогда парни вроде Гальса не будут
искать неприятностей на свою задницу, - ворчал Вортенберг.
- Тебе приходилось видеть, чтобы евнухи воевали?
- Но ведь мерины, - заметил капеллан, - так же сильны, как и обычные лошади.
Но мы слишком хорошо знали нашего святого отца. Он был способен на нечто
подобное не больше, чем мы.
С наступлением темноты наша бронетанковая колонна выступила в путь. Я понимал
теперь, какое впечатление производили длинные танковые колонны немецких войск в
начале войны, во время вторжения. Танки с грохотом набрали скорость и обгоняли
грузовики.
Мы ехали, а тем временем становилось все темнее. Грохот машин слышно издалека.
Солдаты, как всегда, не знали, куда их ведут. Но для нас поход стал знаком, что
дела идут к лучшему. Мы ощущали свою мощь, и действительно были сильны. Мы даже
и представить себе не могли, какое отступление идет на Центральном фронте, от
Смоленска до Харькова.
Скорость нашего передвижения определялась скоростью грузовиков. Однако в целом
картина была совсем иной. Многие полки отходили пешим ходом, пробивая путь среди
превосходящих сил противника. Войска лишились даже лошадей, с помощью которых мы
еще год назад тянули по снегу тяжелые машины: зимой почти все лошади погибли. Не
хватало горючего. Сжигались грузовики, находившиеся в превосходном состоянии,
лишь бы они не достались неприятелю, а пехоте приходилось топать в
разваливающихся сапогах.
Русские прекрасно знали, что с нами творится, и не жалели сил, чтобы максимально
ослабить могущество армии.
Все ресурсы были предоставлены в распоряжение частей, прошедших полную
реорганизацию. Эти части направляли в места, где положение было особенно
отчаянным. Именно так обстояло дело и с нашим подразделением, а мы-то решили,
что степь снова наша. Главная трудность состояла в невозможности полноценного
тылового обеспечения.
На рассвете бронетанковая армия остановилась. И люди и машины были покрыты
грязью. Мы добрались до огромного леса, который простирался далеко на восток,
куда хватало глаз. Нам дали два часа отдыха, чем мы и не преминули
воспользоваться, но разбудили, едва мы успели заснуть. Стояла прекрасная погода.
Дул мягкий прохладный ветерок. Все казалось таким спокойным. Мы снова вскочили в
грузовики.
К полудню вернулись наши разведчики-мотоциклисты. Раздались короткие приказы, и
вскоре отряд повернул к деревне. Оттуда доносился стрекот автоматов. А
пятнадцать "тигров" стали обстреливать село.
Поступил приказ готовиться к бою. Мы бросились на землю, жалея, что приходится
нарушить спокойствие такого прекрасного дня. Но делать было нечего. Танки
прошлись по селу, и вскоре все оно запылало. Открыла огонь русская артиллерия, о
наличии которой мы и не подозревали. Покончить с артиллеристами отправили
несколько отрядов. Через двадцать минут они вернулись, ведя перед собой колонну
в двести-триста русских военнопленных. Танки прошли через выгоревшее село,
стреляя по тому, что еще не было разрушено.
Вся операция заняла не более сорока пяти минут. Раздался сигнал. Мы вернулись на
место и снова двинулись в путь. Ближе к вечеру заняли две передовые советские
позиции. Русские не ожидали нашего появления и сдались почти без боя.
На второй день пути мы прибыли в Конотоп. Наши полки шли на юго-запад, навстречу
мощной русской армии. В городе мы заправились. Офицеры комиссариата пришли в
ужас: ведь мы взяли бензин, который они приготовили для своего бегства. Не
прошло и двадцати минут, как мы схватились с передовыми отрядами русских,
неожиданно напавшими на нас. В бой вступили танки, но вскоре раздался приказ
отступать.
Остаток дня мы провели в дороге. Добрались до места, где, по плану, должны были
получить новые поставки. На склад мы прибыли за несколько минут до того, как
саперы взорвали его. На воздух должны были взлететь котелки, напитки,
разнообразная еда. Мы набили карманы и машины всем, что попалось под руку. Но
многое уберечь не довелось. Этих запасов хватило бы на то, чтобы несколько дней
кормить целую дивизию. А ведь где-то так нужны эти продукты!
На глаза Гальса навернулись слезы. Он до отказа набил себе живот. Да и все мы с
сожалением смотрели на уничтожение склада, не переставая дымить сигарами: они,
по крайней мере, достались нам. Мы отдохнули и снова отправились в путь. А в это
время Красная армия заняла Конотоп. Немецкие войска отступали.
Наша рота врезалась в левый фланг наступающих русских войск. Танкам удалось
пробиться через резервную зону противника. Враг разбежался, не дав нам открыть
огонь из орудий. Однако тем же вечером русские повернули назад и сосредоточили
на нас свои усилия. Немецкие танки подожгли шесть русских. Орудия наконец начали
стрелять. Впервые я увидел в действии немецкие реактивные установки.
Наша и еще две роты под командованием капитана Весрейдау защищали левый фланг
бронетанкового соединения. Кое-кто забрался на броню танков, остальные плелись
за машинами, двигавшимися со скоростью пешехода.
Странно: когда солдаты считают, что завладели инициативой, они готовы выступить
против намного превосходящего по численности врага. За последние два дня наши
танки никому не удалось остановить. Мы решили, что нам все под силу. Три роты,
отрядами по тридцати человек, пробирались холодной ночью сквозь кустарник.
Неподалеку слышалось урчание двигателей. Оно вселяло в нас уверенность, а
русских, шедших нам навстречу, должно было испугать. Доносились и выстрелы.
Так мы шли километра три. Вдруг вокруг все вспыхнуло, и все восемьсот человек,
как один, бросились на землю. Стальные каски отражали вспышки не хуже зеркала.
Танки тут же укрылись за кустарником, а их дула поворачивались в поисках врага.
Мы собрались с духом и приготовились к обстрелу русских гранатометов.
Небо осветили две фиолетовые вспышки: сигнал к наступлению. Немного
поколебавшись, мы поползли вперед. Некоторые даже встали. Большинство русских
осветительных ракет потухли, и мы воспользовались перерывом для броска.
Я добрался до оврага, на краю которого рос низкий кустарник. Со мной поравнялись
еще два солдата. Их прерывистое дыхание выдавало наше нервное напряжение.
Пробираешься по лесу ночью и ожидаешь: вот-вот заденешь за куст, вспыхнет огонь
и осколок поразит тебя. Идти тихо было совершенно невозможно, а для русского
снайпера в любой момент может представиться отличная возможность.
Но стояла тишина. Враг, бывший совсем рядом, решил укрыться и подольше подержать
нас в стрессовом состоянии. Мы медленно и осторожно продолжали наступление. В
висках стучало, сам я напрягся, готовясь в любую секунду сорваться с места.
В двадцати-тридцати метрах слева послышался шум голосов, и мы бросились в
высокую траву, прощаясь с жизнью. Я упер приклад винтовки в плечо и, закрыв
глаза, приготовился стрелять.
Однако ничего так и не произошло. Слева, откуда донесся звук, двое русских
сдались нашим солдатам. Мы ничего не понимали. Что творится у них в голове: ведь
им приказали нас задержать! Остается строить предположения. Может быть, решили,
что отрезаны от основных сил, и испугались. В то время, когда так силен был дух
отмщения, русские боялись нас не меньше, чем мы их. Мы даже решили сначала, что
нас завлекают в ловушку.
Прошел час, прежде чем нам удалось перегруппироваться. В это время в бой
вступили наши танки. А мы тихо отошли, погрузились на машины и снова поехали.
Разведчики на мотоциклах сопровождали тяжелые машины. Впереди, километрах в
трех, танки оттесняли врага почти без сопротивления. Именно тогда наступил
рассвет и на нашу колонну, растянувшуюся на пятьсот метров, упали первые лучи
света.
Передовые подразделения вели обстрел всю ночь. Впереди за туманом виднелся
город, названия которого я уже не помню. Моторизованные части "Великой Германии"
вели там уличные бои. Вскоре и мы вошли в город. Ставни были плотно закрыты. Мы
медленно ехали по улицам. По обеим сторонам шли солдаты с винтовками в руках,
готовые к любым неожиданностям. Мы добрались до площади. Здесь стояло несколько
машин, среди них две санитарные. Под охраной сгрудилось до тридцати русских
жителей. Все вокруг горело. На несколько минут мы остановились. Тротуара не
было. Дома стояли как попало. Как и любое предместье бесчисленных русских
городов, все выглядело как огромный скотный двор. Деревни, затерявшиеся в дикой
степи, с их избами, повернутыми к северу, казались гораздо красивее. Предместья
же городов производили тоскливое впечатление.
Мы остановились, чтобы помыться и запастись водой. Одни развесили одежду на
ветвях деревьев, другие поливали себя водой из корыт, несмотря на холодную
погоду и противный ветер. Больше всего нас томила жажда. Фляги для воды
маленькие, и мы взяли запас, налив ее в любую посуду, которая попадалась под
руку.
Следуя за ветераном, мы перелезли через забор, за которым находился садик. С
ветвей ближайшего дерева свешивались недозрелые груши, которые мы ели с
удовольствием. Откуда ни возьмись появился русский. В руках у него была корзина
с грушами. С вымученной улыбкой он сказал что-то ветерану, не отрывая взгляда от
его кобуры.
- Давай, - сказал по-русски ветеран, протягивая руку. Тот передал корзину, и
ветеран взял из нее грушу. Попробовав, выплюнул ее, взял другую, которую
постигла та же участь. Так повторилось раз пять-шесть. Затем ветеран начал
кричать на русского. Тот отступил назад.
- Да они же гнилые, - прорычал ветеран, вернувшись к нам.
В надежде спасти сад русский дал нам плоды, которые оставил для свиней. Стоило
нам это понять, как мы энергично затрясли дерево. Русский удалился.
На северо-западе грохотали орудия. Наши передовые части вступили в схватку с
врагом. Продолжив путь, через полчаса мы снова выбрались из грузовиков. Свисток
фельдфебеля призывал готовиться к бою. Он уже кипел километрах в двух, в
небольшой деревне рядом с фабрикой.
Весрейдау кратко объяснил нашу задачу: нейтрализовать крупные части противника,
удерживающие деревню. На выполнение задания были высланы две роты. Остальные
продолжали движение.
Мы направились в деревню, куда уже были стянуты реактивные установки и
противотанковые орудия. Наблюдавшие за нами из окопов русские тут же обстреляли
нас снарядами. Если бы они прицелились получше, нам всем настал бы конец. К
счастью, этого не случилось: мы бросились в укрытие. Наши две роты разделились и
частично окружили окопы русских. Затем мы десять минут ждали, пока капитан
обсудит предстоящую операцию с подчиненными.
Офицеры вернулись к нам и назвали позиции, которые следовало занять. Пока они
объясняли, мы осмотрелись вокруг, выискивая любое место, где может укрыться
враг. Но все было тихо, и задача, поставленная перед нами, казалась детской.
Ничто не шевелилось. Слышался только шум удалявшихся по дороге бронетанковых
частей. Русские вели себя тихо. Многие даже подумали, что с ними уже покончено.
Раздался приказ: "Вперед! " Из укрытия, пригнувшись, вышли солдаты. Слышался
смех. Что это было? Игра или бравада?
Солдаты дошли до первых изб. По-прежнему тихо, никого не видно. Я присоединился
к своему взводу. Тут был и Гальс. Мы обменялись с ним взглядами, говорившими
гораздо больше, чем долгие беседы.
Теперь все пойдет иначе, думалось нам. Бои на Дону и отступление из-под
Белгорода остались в прошлом. Больше этого не повторится. Мы знали, конечно, что
война еще не кончилась, но за последнюю неделю враг все время отступал.
Солдаты пробирались через развалины, в их числе было пять-шесть танкистов. Один
из них швырнул в раскрытое окно гранату. Через секунду в воздухе раздался взрыв,
а затем стон, которых мы слышали уже немало. Из окна выскочила русская женщина в
белом, поднялась и, крича, побежала к нам. Один из солдат поднял ружье, и нам
показалось, что оно выстрелило. Но женщина продолжала бежать.
Никто не произнес ни слова. На секунду война остановилась. Гренадеры вышибли
дверь и бросились в дом. Вышли еще три мирных жителя: двое мужчин и ребенок.
Русские не вывезли из деревни мирное население. Нам придется учесть, что здесь
остались гражданские. Весрейдау понял это. Из установленного на полугусеничной
машине громкоговорителя раздалось несколько слов по-русски.
Наверное, русским предоставлялась возможность сложить оружие. Но машина прошла
всего сто метров, когда произошла трагедия. Неожиданно машина взлетела на
воздух, а в воздухе прозвучало несколько оглушительных взрывов. Разлетелись
ближайшие избы.
Деревня скрылась из наших глаз под облаками пыли и дыма. Из горящей машины
выскочили две обугленные фигуры.
- Осторожно, мины! - крикнул кто-то.
Но его голос заглушил грохот гаубиц. Впереди поднялись огненные гейзеры. С домов
полетели крыши.
Русские тотчас отреагировали на обстрел. Они открыли огонь из двух батарей
тяжелых гаубиц. Разорвавшийся в ста пятидесяти метрах от нас снаряд сотряс
землю. Несмотря на то что вокруг было полно мин, раздался сигнал к наступлению.
Мы выбежали из укрытия и бросились к ближайшему холму. Впереди вели огонь
зенитки. Русские обстреливали все вокруг из многоствольных пулеметов,
установленных на грузовиках.
Еще пятнадцать минут назад все казалось так просто. Теперь же положение коренным
образом изменилось. Нашей уверенности словно и не было. В развалинах среди
кирпичей нас укрылось пятеро. От каждого взрыва мы еще глубже закапывались в
грязь. Со стороны другой кучи кирпичей до нас доносился крик фельдфебеля. Он
приказывал открывать огонь по всему, что мы увидим. Однако даже самый храбрый из
нас не поднял головы.
Лишь зенитные и реактивные орудия не прерывали обстрел врага. Но у того пока что
было преимущество.
В тридцати метрах от нас убило пятерых солдат, засевших за небольшим сараем.
Последние два оставшихся в живых не знали куда бежать и в отчаянии ожидали своей
участи. В конце концов они бросились на землю среди трупов товарищей.
Заструилась кровь. Серая пыль впитывала ее, как промокашка.
Слева загорелось сразу несколько сараев. Дым поднимался высоко в небо. Огонь
разрастался с потрясающей быстротой. Даже нам стало жарко.
Оттуда в спешке кто-то выбежал. Загорелись избы, находившиеся рядом. Из горящих
домов бросились бежать русские, как штатские, так и военные. Мы перестреляли их,
как кроликов.
Должно быть, наш снаряд угодил в склад с горючим. Русские дорого заплатили за
то, что сосредоточили близ него столько народу. Враг бросился бежать.
Разобраться с теми, кому удалось спастись, было предоставлено нам. Перед
прицелом моей винтовки время от времени появлялся силуэт русского. Спуск курка,
облачко дыма - и я ищу уже новую жертву. Буду ли я прощен? Виноват ли я? Вот
передо мной уже раненый молодой парень. На несколько секунд он замер передо
мной, а затем бросился бежать. Но было поздн
...Закладка в соц.сетях
