Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
...оем в
облаке пыли стали выбираться изможденные почерневшие люди. Кто-то из них
бросился нас обнимать, радуясь, что заточение, наконец, подошло к концу. Все
узники были ранены. Пришлось нам самим спускаться в подвал, чтобы оторвать
обезумевших от страха женщин от детей: они так прижимали их к себе, что чуть не
задушили.
Я вытащил первого же ребенка, который попался мне на глаза. Пятилетний малыш так
сильно вцепился в мои брюки, что они вылезли из сапог. Он куда-то меня тащил.
Рыдал он так сильно, что в перерывах между всхлипываниями у него замирало
дыхание. Мальчик повел меня к нише в стене, в которой клетка для бутылок
удерживала свод, готовый обрушиться. У моих ног под развалинами виднелось
человеческое тело. Ребенок продолжал рыдать.
Я прокричал изо всей мочи:
- Свет, быстрее!
Кто-то поднес огонь. Нашим глазам предстал труп женщины, погребенной под
развалинами хранилища для винных бутылок. Рядом с нею лежал мертвый ребенок,
вцепившийся в мать. Мне удалось оторвать тело ребенка от матери: мне показалось,
что он пошевелился. Таща с собой двух детей, я направился к выходу, передал
спасателям ребенка, которого держал в руках. Второй еще некоторое время тащился
за мной, но я оторвал его от себя. Он сам в состоянии о себе позаботиться. В
Германии каждый должен быть готов подумать о себе сам, и чем раньше, тем лучше.
Наши же руки требовались уже в другом месте.
Снова раздался рев сирен: англичане и американцы, как всегда, возвращаются. Они
готовы устроить вторую бомбежку, пока мы спасали жертв первой. Бригадиры подали
сигнал об отходе. Раздались голоса:
- Все в укрытие!
Но где найти это укрытие? В радиусе ста метров - одни развалины. Те, кто хоть
чуть-чуть ориентировался на местности, бросились бежать в наиболее вероятном
направлении. Заплакали до смерти испугавшиеся дети. Над нами раздался рев
самолетов. Я тоже бежал, но я-то знал, чего ищу. Пожарная машина исчезла, однако
наши ранцы остались на прежнем месте. Солдаты в спешке вытаскивали свои ранцы и
убегали. Я узнал свой ранец по металлическому эдельвейсу, который пришил к
лямке. Я схватил его, взял ружье... А как же мои подарки! Проклятье!..
- Эй, ты! Мой сверток!
Кто-то кинул мне сверток. Все уносили ноги.
- Эй! Это не тот! Погоди! Вот черт!
На другом конце города разрывались бомбы. Теперь не до подарков.
Я со всех ног пробежал по площади, еле увернулся от машины, торопившейся не
меньше меня. Взрывались четырехсот- и пятисоттысячные бомбы, повсюду летело
разбитое стекло.
На улицах почти никого не осталось. Лишь идиоты вроде меня еще искали укрытие.
Несмотря на то что взор мне застилал едкий дым, в ярких вспышках я смог
разглядеть силуэты домов. На одном из них различил белую наклейку, на которой
черными буквами было написано: "Бомбоубежище. Тридцать человек". Какая разница,
если там уже укрылось человек сто! Я бегом спустился по изогнутой лестнице,
шедшей между двумя уцелевшими стенами здания. Кто-то догадался прикрепить лампу,
освещавшую повороты лестницы. Но после двух поворотов путь заблокировал большой
серый цилиндр. Я попытался протиснуться мимо него, но, когда пригляделся, кровь
застыла у меня в жилах. Это была огромная бомба со сломанным оперением. Значит,
она пролетела через все этажи здания. Весила она не меньше четырех тонн и в
любую минуту могла взорваться. Я галопом побежал по лестнице обратно в темноту,
освещавшуюся, подобно неоновой рекламе, неровными всполохами. Наконец, пытаясь
перевести дух, бросился под стоявшую на площади скамейку и так и пролежал минут
двадцать, пока сирены не объявили о прекращении бомбардировки. Когда, наконец,
все утихло, я вернулся к солдатам, разгребавшим завалы. Лишь к утру меня
отпустили. Тогда я и узнал новость, которая привела меня в уныние.
Мне не терпелось продолжить путешествие на запад. Я и так понапрасну потерял два
дня отпуска. Теперь мне была дорога каждая минута. Местного солдата я спросил,
как найти поезд на Кассель и Франкфурт. Он потребовал у меня пропуск, осмотрел
его и велел идти за ним. Солдат привел меня в участок военной жандармерии. Через
маленькое окошко я неотрывно смотрел, как мой пропуск переходит из рук в руки.
На кусочке бумаги, привезенном из Ахтырки, добавилось несколько штампов. Затем
мне вернули пропуск и холодным тоном сообщили, что я не смогу проехать дальше
Магдебурга. Оказалось, что я дошел до крайней западной точки, на которую
распространялось действие моей отпускной.
От потрясения я не мог прийти в себя. Стоял и молча смотрел на жандармов.
- Мы понимаем, вы расстроены, - сказал один из жандармов тем же официальным
тоном. - В городском приемном центре о вас позаботятся.
Не говоря ни слова, я взял отпускной с конторки, куда положил его жандарм, и
вышел через дверь. В горле застыли рыдания.
На улице по-прежнему ярко светило солнце. Я шел, шатаясь как пьяный; на меня
глядели окружающие. Мне стало стыдно, я стал искать, где бы собраться с мыслями,
укрылся в развалинах большого здания, присел на камень, схватил свой покрытый
штампами пропуск и расплакался, как ребенок. Звук шагов заставил меня поднять
голову. Кто-то, приняв меня за мародера, пошел за мной. Увидав, что я просто не
в себе, человек вернулся на улицу. В те времена люди, к счастью, больше
беспокоились о продовольственных карточках, чем о слезах. Я смог остаться
наедине со своим горем.
Вечером того же дня я сел на поезд, идущий в Берлин. Судьба сама заставляла меня
увидеть Нейбахов. Где живут мои немецкие родственники, я не знал, хотя в то
время они и проживали в окрестностях Берлина. Осталось лишь две возможности: или
пойти в комендатуру, или к Нейбахам. Я никак не мог успокоиться: я так ждал
этого отпуска, я его заслужил, именно ради него записался в пехоту. А теперь у
меня в руках лишь ненужный кусочек бумаги. Даже сверток с подарками и тот исчез:
я оставил его в Магдебурге. Теперь мне придется идти пустым к Нейбахам - людям,
которых я никогда раньше не видел. Денег купить что-то у меня не было.
Тем вечером мне повезло. В комендатуре Берлина меня направили в казарму, где
выдали постель. Старый солдат, выслушавший мою историю с пропуском, посоветовал
поговорить с фельдфебелем, занимавшимся регистрацией. Тот с сочувствием выслушал
мой рассказ, записал все подробности и сказал, чтобы я вернулся через сутки.
На следующий день рано утром я отправился на поиски дома Нейбахов. Порядком
поблуждав по городу, оказался наконец перед номером 112 по Клерингштрассе -
простым трехэтажным домом с покрытой гравием дорожкой. От улицы его отделяла
калитка. Девушка примерно моего возраста выглядывала из полуоткрытой двери на
улицу. Немного поколебавшись, я решился все же спросить у нее, туда ли пришел.
- Сюда, - произнесла она с улыбкой. - Вам нужен именно этот дом. Они живут на
втором этаже. Но в это время на работе.
- Спасибо, фрейлейн. Вы не знаете, когда они вернутся?
- Вечером, часов в семь.
- Благодарю, - сказал я, подумав, как долго мне предстоит ждать. Чем заняться в
это время? Закрывая калитку, я еще раз поблагодарил девушку. Она робко
улыбнулась и кивнула. Кого она ждет? Уж конечно, не Нейбахов.
Я уже успел пройти немного по Клерингштрассе, когда мне пришло в голову, что
поговорить с девушкой я мог бы и подольше. Поколебавшись, я повернулся, надеясь,
что она еще не ушла. Я готов был выслушать любой ответ и вскоре уже подходил к
номеру 112. Девушка как будто и не уходила.
- Думаете, они уже вернулись? - рассмеялась она.
- Да нет, конечно нет. Но в этом городе я чужой. Лучше уж я посижу здесь на
лестнице, чем буду снова блуждать в поисках дома.
- Вам придется ждать целый день. - Девушка не скрывала удивления.
- Думаю, да.
- Но вы могли бы погулять по Берлину. Здесь очень красиво.
- Согласен, мне так и следует поступить. Но право, в таком состоянии я все равно
ничего не увижу.
Мое горе было столь велико, что даже не хотелось флиртовать с ней.
- Вы в отпуске?
- Да. У меня в запасе еще двенадцать дней. Но я не могу уехать из района
Берлина.
- Вы вернулись с Восточного фронта?
- Да.
- Там, наверное, ужасно. Это написано у вас на лице.
Я с удивлением посмотрел на нее. Я подозревал, что выгляжу как сотрудник
похоронного бюро, но никак не ожидал, что милая девушка скажет мне это в первые
же минуты разговора.
Затем она говорила что-то о людях, живущих на третьем этаже, но я уже перестал
слушать. Если она и вправду думает, что я выгляжу ужасно, беседа, которая хоть
немного примирила меня с действительностью, скоро прекратится. Мысль об этом
испугала меня. Я готов был на все ради продолжения нашего разговора.
Я попытался выдавить из себя улыбку и изобразить приятного собеседника. Я
неловко спросил ее, знает ли она город.
- О да, - ответила девушка, не подозревая, какую ловушку я ей готовлю. - Я
переехала в Берлин еще до того, как началась война.
Она рассказала мне о себе: часть дня она учится, а остальное время проводит в
бригаде первой помощи в восьмичасовых сменах. Собирается стать учительницей. Я
слушал вполуха. Звук ее голоса был так приятен, что мне хотелось только одного:
чтобы она продолжала говорить. Я старался ей понравиться. Когда она замолчала, я
заметил:
- Раз вам все равно не нужно быть в "Скорой помощи" до пяти, не могли бы вы
показать мне достопримечательности города. То есть, конечно, если вы не заняты...
Она слегка зарделась.
- С радостью, - произнесла она. - Но мне надо поговорить с фрау X. (имя женщины
стерлось из моей памяти).
- Понятно. Но у меня куча времени... Двенадцать дней...
Она рассмеялась.
Добрый знак, подумал я.
Так мы болтали почти час, до прихода фрау X. Не говорить о войне мы, разумеется,
не могли, хотя я бы предпочел обойти эту тему стороной. Но я старался
приукрасить свой рассказ, сочинял подвиги, которых и близко не видел. Какое дело
этой девушке было до степной грязи: я не хотел рассказывать ей все как есть, не
хотел, чтобы она почувствовала, что нам пришлось пережить. Зачем ей эта грязь,
кровь, серый горизонт, которые не выходят у меня из головы. Я боялся заразить ее
переполнявшими меня страхом, болью, боялся, что она не захочет слушать. Я
рассказывал о героических подвигах, напоминавших голливудские фильмы. Мы весело
смеялись, и наша беседа не прервалась.
Наконец, появилась фрау X. Вначале она с неодобрением воззрилась на нас. Но
затем Паула - так звали девушку - объяснила, что я друг Нейбахов.
- По правде говоря, сударыня, я был дружен с их сыном Эрнстом. Хотел навестить
его семью.
- Понимаю, юноша. Не стесняйтесь, идите ко мне, здесь и подождете. Вам будет
гораздо удобнее. Нейбахи - какое несчастье! Как они только выдержали такое!
Подумайте: потеряли двух сыновей за десять дней! Просто ужасно! Молю Господа,
чтобы война закончилась, пока не убили моего сына.
Значит, Нейбахам уже сообщили... Они узнали о смерти не только Эрнста, но и еще
одного сына. Я даже и не знал, что у Эрнста был брат. Передо мной снова, как в
тот день, встала страшная картина: Эрнст, Дон, "татра". "Эрнст, я тебя спасу! Не
плачь, Эрнст! " Лишь взглянув на Паулу, я смог стереть образ прошлого. Его нужно
стереть из памяти, я должен все забыть. Со мной рядом Паула, она улыбается...
Забыть... как это трудно!
- Если хотите, подождите здесь, а то пойдемте ко мне, - повторила пожилая дама.
К семнадцатилетнему парню она обращалась как ко взрослому мужчине. - Как погиб
Эрнст?
- Простите, мне трудно об этом говорить. - Я опустил глаза.
Но это не помогло. Мой взор упал на сапоги: именно этими сапогами я утаптывал
землю на могиле Эрнста. Все напоминало мне о нем, кроме улыбки Паулы.
- Тогда вам придется что-нибудь придумать, - сказала добросердечная женщина,
поняв, что скрывается за моим молчанием. - Пожалейте их.
- Можете не сомневаться, сударыня, - ответил я. - В этом у меня уже есть опыт.
Фрау X. перевела разговор на другую тему, не желая еще больше огорчать меня.
Она, оказывается, была портнихой, а Паула ей помогала. Мы поднялись наверх. Фрау
X. принесла большой кувшин какао с молоком и завела беседу с Паулой.
- Надеюсь, Паула, ты не дашь скучать здесь нашему другу Сайеру. Непременно
покажи ему Унтер-ден-Линден и Зал победы. Молодому человеку нужно отвлечься от
мрачных мыслей. Я отпускаю тебя на сегодня.
Я готов был расцеловать ее.
- Но, фрау X., как же с работой, которую я должна...
- Нет, нет, нет... Покажешь ему город. Нет ничего более срочного.
От всего сердца я поблагодарил добрую женщину. Радовалась ли Паула нежданному
выходному? Мне не было до этого дела. Я был слишком доволен тем, как
складывались обстоятельства, и не хотел задумываться над чужими чувствами.
Мы направились в горы, пообещав к обеду вернуться. Я шел рядом с Паулой, не
помня себя от радости. Чтобы поддразнить меня, она пошла таким же широким
военным шагом, что и я. Мы миновали выкрашенную в красный цвет будку: здесь
торговали вяленой рыбой. Мне пришло в голову купить Пауле рыбу. Она пошла за
мной, не переставая улыбаться своей восхитительной улыбкой. Женщина, продававшая
рыбу, положила две порции на толстые куски хлеба и добавила масла. После этого
она попросила у нас продовольственные карточки.
- Но у меня нет карточки. Я здесь в отпуске. - Я улыбнулся, надеясь растрогать
торговку.
Но это не помогло. Паула помирала со смеху. Я чувствовал себя полным идиотом.
- Да подавись ты своей рыбой! - добавил я по-французски.
Обед с хозяйкой Паулы превзошел все мои ожидания. Несмотря на дефицит, добрая
женщина приготовила превосходные блюда. Она достала вино. Я залпом выпил бокал,
чтобы проглотить комок, подступивший к горлу, и сразу почувствовал, что пьянею.
Вышел из-за стола в странном приподнятом настроении и начал напевать марш. Но ни
Паула, ни фрау X. конечно же не подпевали мне. С опозданием придя в себя, я
попросил у них прощения, хотя затянул еще одну песню, которая, впрочем, была
ничем не лучше.
Хозяйка посмотрела на меня с удивлением, к которому примешивался страх. Паула
заерзала на стуле. Я казался им существом из другого мира. Хозяйка, решив, что в
таком состоянии я испорчу ей фарфор, предложила Пауле вывести меня на свежий
воздух. Повинуясь приказу, Паула вытащила меня из квартиры. Общество напившегося
солдата, который в любую минуту может наделать глупостей, было ей явно не по
нутру.
На лестнице моя стеснительность уступила место взявшемуся невесть откуда
нахальству. Я схватил Паулу за талию и закружил ее в танце, перебирая
заплетающимися ногами. Она нахмурилась и так резко оттолкнула меня, что я чуть
не растянулся на полу.
- Прекрати, или я с тобой никуда не пойду, - сказала она.
Меня словно холодной водой из ушата окатили. Какой же я идиот! Из-за собственной
глупости, может, навсегда потерял Паулу.
- Паула! - в отчаянии закричал я.
Я застыл на месте. Паула уже спустилась с лестницы и стояла в дверном проеме. Ее
фигура была освещена солнцем.
- Ну ладно, - сказала она. - Пойдем, только держи себя как полагается.
Еще не придя в себя от оцепенения, я обрадовался внезапному счастью.
- Что ты еще хочешь посмотреть?
- Не знаю, Паула. Что ты скажешь.
Я еще не пришел в себя от страха Ясное дело, Пауле надоело возиться с пьяным
солдатом. Надо было бы мне стать офицером. Раздраженный голос Паулы раздавался в
моих ушах... В помутневшем сознании я слышал голос фельдфебеля:
- Эй, ты там. Садись в "татру".
- Ну, ты решил? Куда пойдем?
- Газуй. Смотри, куда едешь!
- На твоей форме пятна. В следующий раз будь осторожнее...
- Ну, ты уже решил?
Так точно, господин лейтенант! Да, конечно, Паула.
Неожиданно она схватила меня за рукав, выведя из полусонного состояния. Я
взглянул на нее. Наверное, в моих глазах застыла печаль. Она удивилась.
- Пойдем хотя бы на площадь, - сказала она. - Там и решим. Пошли.
Паула потянула меня за собой. Я не сопротивлялся, хотя знал, что, если мы
наткнемся на офицера или на военного жандарма, мой отпуск тут же обернется
работой в трудовом лагере. Держать девушку за руку на улице строго возбранялось.
Но, когда я сказал об этом Пауле, она лишь засмеялась:
- Об этом не беспокойся. Я же не напилась. Я их вовремя замечу.
Поскольку я почти потерял способность говорить, Паула взяла инициативу в свои
руки. Она водила меня по всему городу, показывала и рассказывала, но я думать ни
о чем и не мог, кроме нее.
Мне было хорошо с ней. Она все больше очаровывала меня своей искренностью и
влекла чем-то таинственным и загадочным, чему я не находил названия, но
чувствовал ежеминутно.
На ней была темная юбка и светлая шелковая кофточка с крохотным кружевным
воротничком. По тротуару постукивали каблучки модных туфель. Мы шли по
вымощенной брусчаткой улице с узенькими, выложенными плиткой тротуарчиками,
отделанными каменными скосами и бордюрами. На стенах многих домов густо зеленел
виноград. Некоторые из них до третьего этажа были увиты его цепкими лозами.
Возле готической громады собора улица сворачивала, а дальше над липами сиял
широкий простор. Чуть поодаль виднелся каменный мост через ров. Это был въезд в
древний, с полуразрушенными стенами замок, по другую сторону от которого в
глубине тенистого парка высился дворец за фигурной оградой.
- Там теперь музей, - сказала Паула. - Мы туда когда-нибудь сходим, я обожаю
старину. А теперь давай спустимся вниз, на набережную нашей красавицы Шпре.
Паула говорила искренне, но я не мог отогнать от себя чувство, что она лишь
выполняет свой долг, а на самом деле не испытывает ни малейшего удовольствия от
общения со мной.
Действительно, я невесть зачем плелся по аккуратным улочкам Берлина. Почему ктото
должен терпеть пьяного солдата только на том основании, что тот провел много
месяцев в снегу, грязи и ужасе? Те, кто счастливы, не могут понять людей,
которые боятся радости. Мне надо было еще научиться понимать других,
приспособиться и вести себя спокойно, никого не шокировать, правильно улыбаться
- не слишком широко, не слишком напряженно. Рискуя показаться грубым или
безразличным, я должен цзбежать того впечатления, которое, как мне кажется,
производил после войны во Франции, рассказывающего скучные истории о войне. Мне
порой хотелось убить тех, кто обвинял меня во лжи. Мне, паршивому солдату,
которому не повезло служить в армии противника, нужно было научиться жить,
потому что умереть у меня не получилось.
В пять часов, у Одербркже, дав подробные указания, как вернуться на
Клерингштрассе, Паула оставила меня. Прощаясь, она держала меня за руку и
улыбалась, будто ей было жаль расставаться со мной.
- Вечером я загляну к Нейбахам, - сказала она. - В любом случае, увидимся
завтра. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, Паула.
Вечером я встретился с Нейбахами. В лице фрау Нейбах я без труда узнал своего
друга. Несчастные люди не желали распространяться о трагедии, которая поставила
крест на их мечтаниях. Идея послевоенной Европы больше ничего для них не
значила: ведь умерли те, кто должен был унаследовать ее. Тем не менее они изо
всех сил старались отнестись ко мне как можно радушнее. К нам присоединилась и
фрау X., которая столь благородно предложила днем мне промочить глотку. После
одиннадцати ненадолго появилась и Паула. Наши глаза встретились. Паула пошутила:
- Пришлось днем дать ему урок хороших манер. Он принялся петь и танцевать прямо
посреди улицы.
Я вглядывался в лица своих новых знакомых. Отругают они меня или засмеются? К
счастью, мы смеялись все вместе.
- Ты поступила нехорошо, Паула, - сказала добрая фрау X. - Попроси у него
прощения.
Паула, покраснев, с улыбкой обошла стол и поцеловала меня в лоб. Я сидел, будто
приговоренный на электрическом стуле, покрылся краской и не в силах был
пошевелиться. Все это поняли и закричали:
- Прощена!
Паула радостно попрощалась с нами и скрылась за дверью.
Паула! Паула! Как бы я хотел... сам не знаю чего. Я сидел окаменев, не понимая, о
чем идет речь за столом.
Они расспрашивали меня о родителях, о прежней жизни, но, слава богу, не о войне.
Мои ответы были уклончивыми. На лбу горел поцелуй Паулы. Я бы с радостью
ежедневно стоял с нею одной в карауле - вместо того чтобы с пятью-шестью
солдатами на войне.
Было уже поздно. Я искал предлог выйти из-за стола. Но пришлось просидеть с
приветливыми хозяевами еще час, когда, наконец, все не собрались спать. Нейбахи
предложили мне комнату Эрнста. Я рассыпался в благодарностях: к сожалению,
военный распорядок таков, что мне нужно вернуться в центр. На самом деле мне
становилось не по себе от мысли, что я буду спать в постели Эрнста. К тому же
хотелось прогуляться по улицам. Вдруг наткнусь на Паулу.
Нейбахи понимали суровость военного распорядка и не слишком настаивали. На улице
меня внезапно охватила радость, я засвистел. Весело спрашивал прохожих, как
пройти в центр, и без труда добрался до казарм. Паулу я не встретил. Я прошел
мимо конторки, за которой два штатских играли в карты с солдатами. Один из них
был фельдфебель, пообещавший решить проблему с моим отпуском.
- Эй, ты, - позвал он.
Я развернулся и отдал честь.
- Это ты ефрейтор Сайер?
- Так точно, господин фельдфебель.
- Отлично. У меня для тебя хорошие новости. Кто-то из твоих родных приедет сюда
навестить тебя через пару дней. Мне удалось добиться пропуска для членов твоей
семьи.
- Не знаю, как и благодарить вас, герр фельдфебель. Правда, я вам очень
благодарен.
- Да я сам вижу, парень.
Я щелкнул каблуками, повернулся, а четверо мужчин обменивались шуточками на мой
счет.
- Ты развлекся в отеле "Фантазио", а?
Они, вероятно, имели в виду бордель.
Я лег спать, но провел бессонную ночь: все мысли занимала Паула.
Прошло два дня, наполненные радостью. Я ни на шаг не отходил от Паулы. Обедали
мы у фрау X., а ужинали у Нейбахов. Фрау X., от которой ничто не скроется,
заметила, что между мною и Паулой возникли какие-то чувства. Это ее пугало. Она
несколько раз давала мне понять, что война еще не закончилась и глупо в такой
обстановке влюбляться. Потом я могу раскрыть свои чувства, но сейчас думать о
любви преждевременно.
В моем неоформившемся сознании война никак не могла повлиять на любовь к
девушке. Ни о чем другом не могло быть и речи. Единственные ограничения налагала
продолжительность отпуска, но как раз это-то от меня не зависело.
Поскольку кто-то из моей семьи должен был навестить меня, слишком удаляться от
центра я не мог, и ночевал только там. Но при этом терял бесценное время,
которое мог бы провести с Паулой. В день ожидаемого прибытия родителей я
возвращался в центр раз пять или шесть. Наконец ближе к вечеру добряк
фельдфебель сказал мне:
- Кое-кто ждет тебя в казармах, Сайер.
- А, - заметил я, как будто этого меньше всего ожидал. - Спасибо, герр
фельдфебель.
Я взбежал по ступеням и открыл настежь дверь большой комнаты, где провел уже
несколько ночей. Быстро оглядев двойной ряд коек, я встретился глазами с
человеком в темно-сером пальто. Это был мой отец.
- Здравствуй, папа, - произнес я
- Ты возмужал, - сказал отец свойственным ему робким тоном. - Как ты? Мы почти
ничего не знаем о тебе. Мать жутко беспокоится.
Я внимательно слушал, как всегда, когда говорил с отцом. Я понял, что здесь, в
самом центре Германии, в казармах, где все напоминает о беспрекословной
войсковой дисциплине, он чувствует себя не в своей тарелке.
- Может, выйдем, папа?
- Как хочешь. Да, кстати. Я привез для тебя гостинец. Мы с мамой долго его
собирали. Немцы держат его внизу. - Произнося "немцы", он понизил голос, как
будто говорил о банде ублюдков.
Несмотря на то что отец взял в жены немку, он никогда не испытывал добрых чувств
к Германии. Он так и не смог забыть ужасы первой войны, хотя с ним,
военнопленным, обращались неплохо. Но то, что один из его сыновей служит в
германской армии, мешало ему слушать новости по лондонскому радио.
Внизу я спросил у фельдфебеля, где посылка. Он передал мне ее, а к отцу
обратился на безупречном французском:
- Мне очень жаль, месье, но в казармы запрещено вносить пищу. Вот ваша посылка.
- Благодарю вас, - ответил отец. Он явно был смущен.
Пока мы шли по улицам и разговаривали, я просмотрел содержимое посылки: плитка
шоколаду, печенье и - о, радость! - пара носков, которые связала заботливая
бабушка.
- Их мне как раз и не хватало.
- Я думал, тебя больше всего порадуют сигареты и шоколад. Но разумеется, у тебя
нет в этом недостатка. - Мой отец был убежден, что мы с утра до ночи только и
делали, что пировали. - Здесь же все иначе. Немцы забирают все.
- Да, у нас нормально. - Я уже научился наслаждаться сегодняшним днем и не
думать о том, что несет с собой завтрашний.
- Что ж, тем лучше. У нас все не так здорово. Твоя мать с трудом может наскрести
что-нибудь поесть. Нам приходится нелегко.
Я не знал, что ответить, и захотел вернуть ему гостинец.
- Да-а, - протянул отец. - Остается надеяться, что война скоро закончится.
Немцам дают прикурить. По лондонскому радио только и слышишь: американцы то,
американцы се. Италия... союзники...
Сказанное отцом стало для меня новостью. С песней прошел отряд военно-морских
пехотинцев. Я, как полагается, отдал честь. Отец с отвращением взирал на меня.
Когда во Франции творится черт знает что, ничто не могло его радовать.
Целые сутки он рассказывал мне о страданиях Франции, поясняя такие подробности,
будто говорил с канадцем или англичанином. Я оказался в трудном положении, не
знал, как отнестись к его словам. Я сдерживал себя, ограничившись короткими
репликами: "Да, папа. Конечно, папа". Мне хотелось бы поговорить о чем-то еще,
позабыть войну, рассказать о моей любви к Пауле. Но я боялся, что он не поймет
меня и только рассердится.
На следующий день я проводил отца, пребывавшего в мрачном расположении духа, на
вокзал. Я, как дурак, взял под козырек, когда отправлялся поезд, - от этого ему
стало еще хуже. Мимо меня проплыло его встревоженное лицо. Стоял жаркий июньский
вечер. Я увижу его снова только через два года, годы, которые растянутся на
целую вечность.
Как только уехал отец, я бросился к Нейбахам. Я изв
...Закладка в соц.сетях
