Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
...ричневыми. На полях приковывали к себе
взгляд огромные подсолнухи.
Русские, особенно украинцы - очень веселые и гостеприимные люди; они готовы
праздновать по любому поводу. Помню несколько пирушек в их домах, на которых все
забывали горести, связанные с войной. Я знавал девушек, которые заливались
смехом - и это при том, что у них были все основания нас ненавидеть. Они
совершенно отличались от парижских красавиц, которых занимал только их внешний
вид и косметика.
Около каждой группы домов располагалось собственное кладбище, которое никогда не
было печальным местом. Напротив, здесь росло множество цветов, стояли деревянные
столы, где часто сидели и пили крестьяне. У каждой группы домов красовалась
табличка с видоизмененным названием села: "Прекрасная Ахтырка", "Наш городок,
Ахтырка", "Милая Ахтырка".
Через четыре дня после нашего прибытия прибыла и вторая часть добровольцев. Им
пришлось попотеть, чтобы добраться до нас: почти весь путь они проделали пешком.
Наконец, на пятый день мы заняли свои места в конвое, направлявшемся в
Недригайлов. Наши пропуска на отпуск сказались недействительны. Они имели силу
только в Познани. А оттуда мне предстояло проделать немало километров до места,
где жили мои родители, - Висамбура. Таким образом, меня ожидало почти недельное
путешествие. Мы проехали огромный район с совершенно ровной поверхностью - ни
одного холмика или оврага. То здесь, то там работали на полях трактора. До
Недригайлова добрались на приличной скорости, по дороге, перестроенной
армейскими саперами; через каждые пять километров виднелись останки оставленных
в спешке советских военных машин. Мы проделали уже километров двести, когда наше
внимание привлекли крохотные точки, появившиеся на отдалении на фоне чистого
неба. Их очертания были окутаны облаками; послышались звуки разрывов.
Два грузовика, шедшие впереди, замедлили ход, а затем и вовсе остановились. Как
обычно, фельдфебель, отвечающий за конвой, вышел из первого грузовика и достал
бинокль. А мы ждали приказа выйти из машин. Все вели себя тихо, пристально
смотрели за фельдфебелем, пытаясь по его поведению сделать вывод о происходящем.
В тишине слышалось урчание работающего вхолостую мотора. Веселье, появившиеся на
наших лицах несколько дней назад, постепенно сменялось выражением страха.
Послышались голоса:
- А я уж думал, что теперь мы далеко от всяких неприятностей.
- Черт побери!
- Как думаешь, кто это?
- Партизаны, - пробурчал Гальс. Высказывались и другие мнения.
- Кем бы они ни были, я не позволю этим подонкам испортить мне отпуск.
- Интересно, чего мы ждем. Пусть скажут, чтобы мы пошли и пристрелили их.
Мы уже взяли винтовки, которые были обязаны носить солдаты даже в отпуске в
оккупированных странах. Сама мысль о том, что кто-то или что-то может помешать
нам отправиться домой, вызывала у нас бешенство. Мы готовы были пристрелить
первого встречного, если это нужно, чтобы ехать дальше на запад. Но приказ так и
не раздался. Фельдфебель забрался в грузовик, и конвой снова отправился в путь.
Когда через пятьсот метров мы поравнялись с двадцатью немецкими офицерами,
которые везли орудия, мы так обрадовались, что наши опасения были
преждевременны, что начали приветствовать их криками, будто перед нами шел сам
фюрер.
Наконец мы добрались до Недригайлова, где и оставили конвой, повернувший на юг,
чтобы направиться в Ромны, где нас должен был взять новый конвой, шедший на
запад. В Недригайлове наши ряды пополнились другими солдатами, также получившими
отпуск и съехавшимися сюда со всей России. Нас собралось почти тысяча человек.
Однако грузовики использовались для многих других нужд, но только не для
перевозки солдат, получивших отпуск. Несколько грузовиков, направлявшихся в
Ромны, захватили с собой двадцать счастливчиков. А мы, те, кто остался здесь,
болтались у полевой кухни, рассчитанной лишь на четверть нашего числа. Несмотря
на голод, мы решили пройти двести километров, отделявшие нас от Ромнов, пешком,
и выступили в путь, невзирая на поздний час, в самом прекрасном настроении. С
нами пошли двадцать солдат, которые были намного старше нас и также принадлежали
к дивизии "Великая Германия". Было также и семь или восемь человек из СС, певших
себе что-то под нос. Остальные прихлебывали из бутылок, которые передавались из
рук в руки. Они, должно быть, опустошили несколько подвалов: у каждого была
настоящая коллекция.
Мы по привычке шли тройками, словно на поле боя, быстрым маршем, стремясь
побыстрее сократить расстояние, отделявшее нас от Ромнов. Опускался вечер. Наша
форма теперь, казалось, приобрела цвет ландшафта, как кожа хамелеона. От земли
исходил терпкий, хорошо ощутимый запах. Горизонт исчезал в безграничной пустоте
темнеющего неба. Становилась темнее земля, и наша форма также стала темнее, как
по волшебству; наши шаги задавали ритм всей загадочной вселенной. Опускалась
тьма ночи. Мы замолчали, пораженные необъятностью окружающего. Мы, солдаты
армии, которую ненавидели во всем мире, были охвачены каким-то необъяснимым
чувством. Как люди, которые начинают шутить, чтобы скрыть печаль, мы стали петь,
чтобы не думать. Как гимн земле зазвучала любимая песня СС:
Мы идем все дальше по бурой земле,
И она станет принадлежать нам.
Наконец темнота полностью накрыла нас. Впервые за все эти месяцы мы не опасались
ее. Хотя все и устали, никто не предложил сделать привал. Дорога домой
предстояла длинная, и мы не хотели терять времени. Хотя официально наш отпуск не
начинался до прибытия в Познань, мысль о том, что я окажусь дома, взяла верх.
Длинный путь не пугал меня, хотя я и натер сапогами голые ноги.
Гальс, страдавший, как и я, последними словами проклинал кладовщика Ахтырки за
то, что не дал нам носков. Прошагав километров тридцать, мы замедлили шаг.
Ветераны, шедшие с нами, ноги которых были, верно, из железа, отнеслись к нам
как к плаксивым детям. Но они дали нам свои носки, и мы могли продолжать путь,
но смогли пройти еще километров пять, не более. Поскольку остальные продолжали
идти, не обращая внимания на нашу просьбу остановиться, мы решили разуться и
идти босыми ногами по траве. Вначале показалось, что так даже лучше, но вскоре и
это не помогло. Кое-кому даже пришла в голову мысль обернуть ноги в новые
фуфайки, которые нам выдали, но, испугавшись осмотра, они заколебались.
Последние несколько километров, пройденные на рассвете, стали настоящей пыткой.
Первый же жандармский пост еще более усугубил ее. Жандармы заставили нас надеть
сапоги: они не позволят нам войти в город в таком виде. Мы чуть не убили их.
Спасение нашли только в телегах цыган, которые подсадили тех, кому было совсем
невмоготу.
Госпиталь находился в том же здании, что и комендатура. Нам даже удалось
поговорить с комендантом. Он был вне себя: как, солдаты из "Великой Германии" не
имеют даже носков! Он послал в лагерь Ахтырку гневное письмо, в котором разнес
неумелых чиновников, которые не могут как следует обеспечить новобранцев. Те,
кто нуждался в медицинской помощи, отправились в госпиталь. Здесь их ноги
погрузили в воду с хлороформом, что сняло боль как по волшебству. Каждый из нас
получил металлическую коробочку красного цвета с кремом, которым нужно натирать
ноги, но носков так и не выдали.
Те же, кто в госпиталь не пошел, принялись рассуждать, куда нас направят теперь
Железная дорога Харьков - Киев проходила через Ромны; ежедневно в обоих
направлениях отправлялись поезда. Поэтому мы ужасно огорчились, когда два наших
фельдфебеля объявили, что мы останемся в городе дня два, а то и больше. Составы,
отправляющиеся ла фронт, заполнены боеприпасами, а в тех, которые возвращались в
тыл, все места заняты тяжелоранеными. Для тех, кто ехал в отпуск, не хватало
места. В нашем полутысячном отряде быстро распространялись самые невероятные
слухи; ведь нам был дорог каждый час. Мы думали, как бы добраться в Киев своими
силами: может, попросить солдат из конвоя подвезти нас или тайком забраться в
поезд, пока он стоит, а то и просто украсть у русских лошадей и поехать на них.
Некоторые договорились до того, что предлагали пройти двести километров пешком.
Но, даже если мчаться галопом, это заняло бы не меньше четырех дней. Так или
иначе не оставалось ничего, как ждать.
Ворчуны не унимались:
- Вот так и будем здесь протирать штаны, пока не закончатся отпуска. Надо отсюда
выбираться! Сейчас говорят, что мы уедем через два дня, но пройдет неделя, а мы
все так и будем здесь околачиваться. Нет уж, с нас хватит, мы уносим ноги.
Мои же ноги так болели, что от одной мысли о пешем походе у меня сжималось
сердце. Гальсу и Ленсену было не намного лучше. Так что пришлось нам оставаться
в Ромнах. Мы не знали, что делать и даже где спать. Жандармы не давали нам
покоя. Пытаться им что-то объяснить было бесполезно: они даже не слушали. На
Украине, в раю для уходящих в отпуск солдат, жандармы, наконец, обрели власть,
которой они пользовались в мирное время. Лучше с ними было не спорить, а то
порвут отпускное свидетельство прямо у тебя на глазах. Мы своими глазами видели,
как это произошло с сорокалетним солдатом. Жандармы вдарили ногой по его ранцу,
как по мячику, а он в раздражении сказал, что полгода воевал на Кавказе и не
позволит с собой так обращаться.
- Предатели! - заорал жандарм. - Предатели, это вы побежали от русских, вы
оставили Ростов. Всех вас надо вернуть на фронт и вообще не отправлять в
отпуск. - И жандарм, прямо на глазах бедняги, разорвал его свидетельство на
кусочки. Мы подумали, что тот от горя взвоет. Как бы не так: он набросился на
обоих жандаров и сбил их с ног. Мы еще не успели оправиться от изумления, а его
уж и след простыл. Жандармы встали на ноги, крича, что пристрелят его. Мы же
решили убраться подобру-поздорову, пока не пристрелили нас.
Через два дня мы все же отправились в Киев: нас посадили в поезд, где было
полным-полно скота. Но об удобстве мы не беспокоились. Ведь нам нужно было
только добраться до Киева: а он - до уничтожения города оставалось еще несколько
месяцев - был по-прежнему прекрасен.
В Киеве у нас возникло чувство: мы спасены, война кончилась. Повсюду
распустились цветы, люди жили своей обычной мирной жизнью. Белые с красной
полосой автобусы проезжали мимо толп ярко одетых жителей. Повсюду прогуливались
солдаты в вычищенной форме, идущие под руку с украинскими девушками. Киев
понравился мне еще зимой, а теперь город стал еще прекраснее. Я бы не отказался,
если бы война закончилась прямо здесь.
В Киеве мы без труда сели в поезд, направлявшийся в Польшу. Путешествие прошло в
гражданском вагоне, заполненном до отказа. С нами ехали русские: тут нам
представилась возможность познакомиться с ними лучше, чем на войне. Состав с
разными вагонами ехал по колее, которая вела через бесконечные болота Припяти.
Русские не переставая горланили песни, непрерывно пили и предлагали выпить
солдатам. Стоял невероятный шум. На полустанках люди входили и выходили; шутки
самого неприличного свойства утопали в раскатах хохота. Женщины смеялись еще
больше, чем мужчины. Так мы и ехали из Украины в Польшу. Через два с половиной
дня прибыли в Люблин, где надо было делать пересадку. В Люблине жандармы
произвели досмотр, а до отправления нам было приказано посетить военного
парихмахера. Но мы так боялись, что не успеем на поезд, что отважились нарушить
приказ. Нам с Гальсом и Ленсеном удалось пройти через пост военной жандармерии
нестрижеными. Как оказалось, рисковали мы не зря: иначе б наверняка опоздали.
В Познань мы приехали посреди ночи. Здесь прием был организован как следует. Нам
выдали талоны в столовую и казарму; для регистрации паспортов было приказано
явиться в штаб утром. Он работал с семи до одиннадцати, но нам посоветовали
прийти не позднее шести часов, потому что тут всегда выстраивалась очередь. Нам
показалось странным слышать подобное. Ведь тогда отпускники, прибывшие в
Познань, скажем, в пять минут двенадцатого, будут ждать до утра, чтобы
продолжить свой путь. Думаю, эти ухищрения были призваны сохранить войсковой
контроль над солдатами даже тогда, когда их направляли в отпуск. Так, с
Восточного фронта можно было прислать приказ об отмене отпуска, пока человек еще
не успел уехать. Бюро, через которое проходили солдаты, возвращающиеся на фронт,
напротив, было открыто круглосуточно.
Остаток ночи мы провели в казармах, напомнивших мне о Хемнице, а в шесть утра
уже ожидали своей очереди у штаба. Впереди стояло человек двадцать. Наверное,
они провели там всю ночь. К семи же часам толпа достигла трех сотен человек.
Бюрократы, которых так и распирало от важности, не торопясь проверяли наши
документы, а мы стояли, храня напряженное молчание. Жандармы у двери были
начеку: в случае чего тот, кто выйдет из себя, рисковал лишиться отпуска.
Получив необходимые печати на документах, мы отправились в зал, расположенный в
здании напротив, где проверили форму. Еще раньше нам приказали до блеска
натереть сапоги и начистить кители: глядя теперь на нас, все решат, что в России
царит стерильная чистота! А в конце нас ожидал приятный сюрприз: женщины в форме
раздали деликатесы, завернутые в бумагу с изображениями орла и свастики. На
обертке красовалась надпись: "Храбрые солдаты! Счастливого вам отдыха! " Милая
родина: она никогда не забывала нас!
Гальс, готовый на все ради мясного бульона, никак не мог прийти в себя:
- Если б нас так кормили в Харькове!
Подарки тронули нас. Казалось, выдав колбасу, варенье и сигареты, нам отплатили
за ночи, проведенные в жутком морозе, и путешествие по грязным дорогам в районе
Дона. Мы с Гальсом направились в Берлин, а Ленсен поехал в Пруссию.
В Берлине мы убедились, что война вовсе не окончена. Как вблизи Силезского
вокзала, так и в округах Вайсензе и Панков виднелись развалины зданий,
разрушенных первыми бомбежками. Но в целом жизнь огромной столицы шла своим
чередом.
В Берлине я был впервые; здесь мне предстояло выполнить обязательство, которое я
дал сам себе. Я решил, что должен встретится с женой Эрнста Нейбаха, которая
жила с его родителями в южном районе города. Гальс уговаривал меня подождать до
тех пор, пока я не окажусь в Берлине на обратном пути. Но я прекрасно понимал,
что не захочу на день раньше уезжать из родительского дома, да и родители до
последней минуты не захотят меня отпускать. Гальс осознавал это, хоть и пытался
меня переубедить. Ему тоже не хотелось понапрасну тратить время, и при первой же
возможности он отправился в Дортмунд, предварительно заставив меня пообещать,
что я навещу его.
Лучше бы я последовал разумному совету, который давал мне друг. Уже на следующий
день из-за пожара в Магдебурге я вынужден был остаться в Берлине - городе,
который был мне совершенно незнаком и где приходилось прилагать нечеловеческие
усилия, чтобы меня поняли.
С ранцем на плечах и с оружием, казавшимися значительно тяжелее, чем прежде, я
начал поиски дома Нейбаха. К счастью, я смог прочитать адрес, нацарапанный на
записке, оставшейся от моего погибшего друга. Но как туда добраться: ехать на
метро или на автобусе? Я решил, что лучше всего все же пойти пешком, чтобы найти
дом Нейбахов наверняка. В то время еще не было ничего необычного в том, чтобы
пешком пересечь город. Впрочем, идти на запад, тогда как мне нужно на юг, я тоже
не хотел. Я увидал знак: "Южный Берлин", который хотя бы верно указывал
направление. Прошел мимо двух жандармов, окинувших меня с ног до головы
продолжительным холодным взглядом. Я отдал им честь (приходится отдавать этим
ублюдкам честь, как будто они армейские офицеры!), а затем продолжил путь.
Город обладал особой красотой, но при этом в нем царила атмосфера военной
столицы. Бомбардировки начались совсем недавно; от них пострадали округа,
расположенные в непосредственной близости от железнодорожных вокзалов. Все в
этом величественном городе со строгими домами, окруженными пышными замысловатыми
изгородями, казалось, было подчинено четкому ритму. Не было ни шумных толп, ни
родителей, которые снимают детишкам штаны, чтобы те помочились. Мужчины,
женщины, дети, велосипеды, машины, грузовики двигались в одном и том же ритме в
четко заданном направлении: казалось, они сознательно выбрали такой темп, при
котором невозможна напрасная трата энергии. Как редко такая обстановка
отличалась от виденного мною в Париже. Ненужная спешка в Берлине была
недопустима; ноги мои сами собой двигались в заданном ритме. Остановиться без
веской причины было просто невозможно. Заработал огромный механизм, созданный
режимом. Об этом можно было догадаться даже по жестам, которые делала маленькая
старушка, шедшая передо мною: я остановил ее, чтобы спросить, как пройти по
нужному мне адресу. Ее аккуратно уложенные седые волосы прекрасно гармонировали
с безупречной красотой города. Звук моего голоса, казалось, оторвал ее ото
сна. - Простите, сударыня, - сказал я с чувством неловкости, как будто заговорил
в театре после начала пьесы. - Не могли бы вы помочь? Как пройти по этому
адресу? - Я показал ей клочок бумаги, который выглядел так, будто его вытащили
из помойки. Старушка улыбнулась, словно ангела увидела.
- Идти далеко, молодой человек, - произнесла она мягким голосом, напомнившим мне
о детстве. - Очень далеко. Вам нужно на автостраду Темпельгоф. Но это очень
далеко.
- Не важно. - Я не смог придумать, что бы еще сказать.
- Лучше поехать на автобусе. Так будет гораздо проще.
- Не важно, - повторил я будто во сне. В голову, как нарочно, не лезли другие
немецкие слова. Доброта старой женщины, казавшаяся чем-то странным после крика
военных, тронула меня. - Мне идти не трудно. Я пехотинец, - наконец сообразил я,
что сказать, и улыбнулся.
- Знаю, - произнесла старушка. Теперь она улыбалась еще нежнее, чем минуту
назад. - Вам, наверное, приходилось много ходить. Я доведу вас до замка
императора Вильгельма. А оттуда покажу дорогу.
Старушка пошла со мной. Я не знал, что сказать, и она взяла на себя инициативу.
- Откуда вы, молодой человек?
- Из России.
- Россия большая страна. Где вы были?
- Да, большая. Я был на юге, близ Харкова.
- Харькова! - произнесла она с акцентом. - Вот как. Это большой город.
- Да, большой.
Для моей милой попутчицы Харьков был не более чем названием, о котором можно
забыть. Для меня же Харьков - город, лишившийся жизни, который когда-то был
большим, а теперь превратился в груду развалин. Над ним вьется пыль, дым, пламя,
там раздаются крики и стоны, какие не услышишь в обычных городах, длинный
коридор из трупов, которые надо выволочь на воздух, и трое большевиков,
привязанных к изгороди, из животов которых торчат кишки.
- Мой сын в Брянске, - произнесла пожилая дама: она явно надеялась, что я сообщу
ей новости с фронта.
- Брянск, - повторил я в раздумье. - Он, кажется, в центральном районе. Там мне
бывать не приходилось.
- Пишет, все хорошо. Он лейтенант в бронетанковой дивизии.
"Лейтенант, - подумалось мне. - Офицер! "
- Вам, видно, пришлось несладко?
- Да, уж всего натерпелись. Теперь, правда, все путем. Я в отпуске, - добавил я
с улыбкой.
- Я рада за вас, молодой человек, правда, - сказала она совершенно искренне. -
Вы приехали в Берлин навестить семью?
- Нет, сударыня. Хочу увидеться с родителями друга.
Друг! Какой он теперь друг, Эрнст. Он ведь умер. Ради какого друга я битый час
брожу по городу? Старуха начала действовать мне на нервы.
- Друг, наверное, из вашего полка, - сказала она так, как будто вместе со мной
радовалась отпуску.
У меня возникло желание посадить ее на кол на одной из вычурных изгородей.
- А откуда ваши родители? - задала она вопрос.
- Из Висамбура. Это в Эльзасе.
Она с удивлением посмотрела на меня:
- Значит, вы эльзасец. А я прекрасно знаю Эльзас. Я хотел ей сказать: не
сомневаюсь, она знает его лучше меня, но сдержался.
- Да, эльзасец, - сказал я, надеясь, что она от меня отстанет.
Пожилая дама начала рассказывать мне, как ездила в Страсбург, но я уже не
слушал. Она заставила меня вспомнить об Эрнсте, и этого я не мог ей простить.
Стоял прекрасный день, у меня был отпуск, мне нужно было увидеть что-то
радостное. Я стал раздумывать, как вести себя, когда приду к Нейбахам. Ведь они
только что потеряли сына, возможно, их переполняет горе... А может, они и не
знают, что он погиб. Если это так, как я сообщу им такую новость? Лучше
навестить их на обратном пути. Тогда им уж точно сообщат. Гальс был прав. Надо
было поступить как он говорил. Он хоть, по крайней мере, жив.
Мы подошли к перекрестку, напротив которого располагался мост через речушку, а
может, через большую реку. Я знал наверняка, что в Париже течет Сена, но на
какой реке - на Эльбе или на Одере - стоит Берлин, мне было неизвестно. Справа
находилось несколько внушительных зданий - замок императора Вильгельма, а прямо
напротив улицы - большой памятник героям войны 1914-1918 годов: несколько касок
того времени, разложенных во дворе: они символизировали жертвы, принесенные
народом во время войны. Два часовых из личной гвардии Гитлера медленно
прогуливались по покрытой цементом площадке, расположенной перед монументом. Их
медленные шаги вызвали у меня мысли о движении человека к вечности. С точностью,
которой мог позавидовать часовщик высшего разряда, два солдата разворачивались
вполоборота, лицом друг к другу на расстоянии тридцати метров, возобновляли ход,
сходились вместе, поворачивались и снова начинали путь. Эти движения произвели
на меня угнетающее впечатление.
- Вот мы и пришли, молодой человек, - сказала пожилая дама. - Вам нужно перейти
через мост и идти дальше по этой улице.
Она указала на огромный массив каменных зданий: где-то здесь находился и нужный
мне дом. Но я уже перестал ее слушать. Я знал, что не пойду к Нейбахам. В ее
объяснениях отпала всякая необходимость. Тем не менее я превзошел себя в
изъявлениях благодарности, даже пожал руку пожилой дамы. Она удалилась,
повторяя, Что не стоит ее благодарить. Я не мог сдержать улыбки. Как только она
скрылась из виду, я бросился туда, откуда мы пришли, пытаясь нагнать потерянное
время и как можно быстрее добраться до вокзала, с которого отходит поезд на
запад.
Я пробежал по набережной со скоростью обезумевшего маньяка. Неожиданно в воздухе
раздались звуки марша, по аллее прошел военный оркестр. Музыканты были одеты в
великолепную форму. Я вспомнил, чему нас учили в Белостоке, и отдал честь,
салютуя командиру, который не обратил на меня ни малейшего внимания. Через
полчаса, несколько раз останавливаясь, чтобы узнать дорогу, я прибыл на вокзал,
с которого отправлялись составы на запад Германии и во Францию. Я отчаянно
пытался найти Гальса среди скопившихся на платформе солдат. Он наверняка поедет
этим же поездом. Но увидеть его за несколько минут, оставшихся до отправления,
мне так и не удалось. Я заметил, что ритм поезда, который набирал скорость,
совпадает с ритмом города. Все разительно отличалось от России. Даже в солдатах
чувствовалась солидность, которой была наполнена цивилизованная и организованная
жизнь европейских стран. Все это было не похоже на то, что я видел в России. Я
подумал: все испытанное там было всего лишь дурным сном.
Наступила ночь. Мы ехали часа три, может, больше, но казалось, никак не
выберемся из города. Пригородов видно не было, одни здания. Неожиданно поезд
остановился, но не на станции. Все высунулись из окон, чтобы посмотреть, что
случилось. Несмотря на темноту, небо вдали озаряли ярко-красные вспышки. До нас
доносились приглушенный гул и стрельба из зениток. От рева самолетов задрожали
стекла поезда.
- Громят Магдебург, точно, - произнес солдат, который протиснулся рядом со мной
к окну.
- Кто бомбит? - спросил я. Он удивленно воззрился на меня:
- Янки, кто же еще. - Он решил, что имеет дело с придурком. - Здесь приходится
несладко, прямо как на фронте.
Я не мог оторвать взор от полыхающего города. Ведь мне казалось, что война
осталась в прошлом. Снова поехал поезд, но через четверть часа опять
остановился. Вдоль состава пробежали солдаты. Они заставили всех выйти. Кто-то
сказал, что колею разбомбили, и всем военным, не важно, в отпуску они или нет,
придется перейти в подчинение местным властям. Вот так я, в вычищенной форме, с
подарком, отправился расчищать завалы с остальными солдатами.
Наверное, полчаса мы шли, продираясь через едкий дым пожарищ Принялись разбирать
бревна и камни. В это время бомбы замедленного действия разносили на куски
оставшееся в городе население. Мирных жителей, дрожащих от страха, загнали в
бригады для разгребания руин; руководили всем этим делом военные, оравшие во всю
мочь. Работать заставили всех. Хотя ночь была в самом разгаре, светло было как
днем: вспыхнувший газ в разорванных трубах давал свету не меньше, чем
осветительные ракеты, которые бросали мертвенный отблеск на груды камней,
бревен, битое стекло, развороченную мебель, чьи-то ноги и руки.
Местные солдаты-добровольцы раздали нам кирки. Остальное оборудование мы сложили
у пожарных машин. Разбирать завалы нужно было как можно быстрее: до нас
доносились крики и стоны погребенных в подвале. Рыдающие от страха женщины и
дети возили на тележках кирпичи и камни Повсюду слышались крики:
- Скорее, сюда!
- Здесь требуется помощь!
- Прорвало водопровод! Сейчас затопит подвал!
Разумеется, с самыми опасными случаями приходилось иметь дело военным: их
посылали туда, где опасность обрушения была особенно велика.
Мы пробрались в подвалы через глубокие вентиляционные шахты. Чтобы проникнуть
туда, откуда доносились крики, необходимо было разрушить кирпичную стену. Моя
кирка попала во что-то мягкое - наверное, в живот какому-то бедняге,
погребенному под развалинами. Ну и наплевать! У меня отпуск, а вместо отдыха
приходится здесь копаться. От взрыва сотряслась земля: разорвалась еще одна
американская бомба замедленного действия. И все же старались мы не зря. Под
нашими ударами пала последняя кирпичная стена. Через образовавшийся пр
...Закладка в соц.сетях
