Жанр: Мемуары
Последний солдат третьего рейха
...аненых, с серой повязкой на глазах. - Бензин
кончился?
- Нет. Только что погиб мой товарищ. Они заглянули в кабину.
- Черт... ну, не все так плохо. Ему хоть не пришлось страдать.
Я знал, что это не так. Предсмертные страдания Эрнста длились полчаса.
- Надо его похоронить, - сказал один из раненых.
Мы трое вытащили труп. Он уже начал коченеть. Я двигался как автомат, на лице
моем ничего не выражалось. Я увидел небольшой холмик, земля которого была
истоптана меньше, чем вокруг; туда мы и перенесли Эрнста.
Лопат у нас не было. Мы копали землю касками, прикладами винтовок и просто
руками. Я собрал документы и жетоны, по которым можно было опознать Эрнста. Двое
попутчиков засыпали тело землей и утрамбовывали ее сапогами, когда я бросал
последний взгляд на изувеченное лицо. Я почувствовал, что в душе у меня что-то
навсегда застыло. Ничего более ужасного уже не могло произойти. Мы воткнули в
могильный холм палку и повесили на нее каску Эрнста. Штыком я расщепил палку и
прикрепил к ней листочек из блокнота, который всегда носил с собой Эрнст. На нем
я написал по-французски: "На этом месте я похоронил друга, Эрнста Нейбаха".
Затем, чтобы снова не сорваться, повернулся и побежал к грузовику.
Мы отправились в путь. Один из раненых перешел вперед и занял место Эрнста:
какой-то глупец, который почти сразу же погрузился в сон. Десять минут спустя
мотор чихнул и заглох. От удара мой спящий попутчик проснулся.
- Что-то с двигателем?
- Нет, - сказал я не раздумывая. - У нас кончился бензин.
- Черт. И что теперь?
- Пойдем пешком. Приятно прогуляться в такой солнечный денек. Тем, кто
посильнее, придется помочь остальным.
Смерть моего друга сделала из меня циника; я чуть ли не радовался, что
остальным, как и мне, придется страдать. Мой попутчик оглядел меня сверху вниз.
- Что ты хочешь этим сказать? Мы не можем идти.
Его глупая уверенность довела меня до бешенства. Придурок, который никогда ни о
чем не задумывается; и на войну-то пошел, потому что его послали. Затем слишком
близко разорвалась русская граната и ранила его. Вот и все, что он знал и что
чувствовал. С тех пор он накачивал себя сульфанамидом.
- Можешь оставаться здесь и ждать, пока придет помощь или придет иван. А я
ухожу.
Я подошел к кузову, открыл борт и объяснил создавшееся положение. Внутри стоял
отвратительный запах. Раненые лежали вперемежку. Некоторые даже не услышали моих
слов. И постыдился своей жестокости. Но что еще оставалось делать? Семь-восемь
раненых с трудом приподнялись. У них резко выступали черты лица. На щеках
торчала щетина, а глаза лихорадочно блестели. Я уже раскаялся. Стоило ли
заставлять их идти? Когда те, что могли ходить, выбрались из машины, мы обсудили
участь оставшихся.
- Их поднять невозможно. Пойдем, не будем им ничего говорить. Может, кто-нибудь
проедет мимо и поможет им. За нами еще идут грузовики.
Наш несчастный отряд отправился в путь. Нас преследовали призраки умирающих,
оставшихся в "татре". Но что еще оставалось делать?
Я был единственным, у кого не было ранений и кто нес оружие. Я предложил им
пистолет Нейбаха, но никто не захотел его взять. Вскоре с нами поравнялся
автомобиль; он остановился, хотя мы и не подавали сигнала. В нем ехали два
солдата из бронетанковых войск - два благородных человека. Один уступил место
раненому, собрал пожитки, вышел и пошел с нами. Как-то удалось втиснуть в машину
еще троих раненых.
Итак, снова мне составил компанию сильный и молодой человек; его благородный
жест вызвал во мне теплые чувства. Я уже не помню его имя, помню лишь, что мы
проговорили о многом. Он сообщил, что русские совершенно внезапно предприняли
наступление и на этой огромной территории нас в любую минуту может остановить их
танковая часть. Во рту у меня пересохло, но мой попутчик не сомневался ни в
своих силах, ни в возможностях нашей армии.
- Настала весна, так что мы возобновим наступление. Отбросим иванов за Дон и за
Волгу.
Удивительно, как тот, кто чувствует себя совершенно разбитым, нуждается в
уверенности и воодушевлении. Казалось, сами Небеса послали мне этого солдата,
чтобы поднять мой дух. Мне, конечно, больше было бы по душе, если б остался в
живых Нейбах, но перед лицом Провидения нет смысла протестовать. Ведь именно я,
а не Нейбах должен был быть за рулем и погибнуть.
К вечеру мы подошли к одинокому хутору. Приблизились со всей осторожностью.
Партизаны любили скрываться в подобных местах: выбор у них был тот же, что и у
нас, а крыша над головой это для всякого крыша.
Высокий солдат, который шел со мной, отправился вперед, медленно и осторожно, не
спуская рук с оружия. На некоторое время он скрылся за постройками. У нас по
спине пробежал холодок. Но вскоре он снова выглянул и подозвал нас жестом. В
хуторе жили русские, которые сделали все, чтобы облегчить страдания раненых.
Женщина приготовила нам горячий обед. Крестьяне сказали, что ненавидят
коммунистов. Их выслали с их собственного небольшого хутора, находившегося в
окрестностях Витебска, для работы в большом колхозе, через который мы проходили.
Они сказали, что часто дают убежище немецким солдатом. В одном сарае у них стоит
"фольксваген", который сломался и был оставлен каким-то немецким батальоном. Их
не беспокоят партизаны, хотя и знают, что они часто укрывают солдат вермахта.
Разговоры о "фольксвагене" не очень понравились нашему высокому попутчику:
может, они все наврали и просто украли его. Мы попытались завести машину, но,
хотя двигатель и заработал, она не сдвинулась с места.
- Починим завтра, - сказал солдат. - А теперь надо отдохнуть. Я буду дежурить
первым, а ты сменишь меня в полночь.
- Будем караулить? - с удивлением спросил я.
- Придется. Этим людям нельзя доверять. Все русские лжецы.
Значит, ночь не удастся поспать спокойно. Я прошел в заднюю часть сарая, в
которой царила полутьма. Из тюков сена и соломы приготовил мягкое ложе. Я уже
собирался снять сапоги, когда товарищ остановил меня.
- Лучше не надо. Завтра не сможешь их надеть. Пусть высохнут прямо на ногах.
Я собрался было ответить, что намокшая кожа сапог не даст ногам высохнуть, но
ничего не сказал. Какая, в конце концов, разница, промокли ли мои сапоги или
ноги? Я чувствовал себя выжатым, грязным и совершенно разбитым...
- Но вымыть ноги стоит. Это тебя взбодрит, но завтра.
Ну что за человек? Он так же, как я, перемазался в грязи, но, казалось, бурлил
энергией, как будто не случилось ничего, что изменило привычный образ жизни.
- Я чертовски устал, - сказал я.
Он засмеялся.
Я бросился на спину, превозмогая изнеможение, от которого болели мышцы спины и
шеи. Я вглядывался в темноту. Сквозь тьму виднелись лишь грязные перекрытия
сарая. Сон был плохой, без сновидений. Только у счастливых людей бывают кошмары
- от переедания. Для тех, кто живет в кошмаре, сон подобен черной дыре, в
которой нет времени, как у смерти.
Оттого, что рядом кто-то задвигался, я проснулся. Медленно сел. Уже рассвело,
через распахнутую широкую дверь сарая виднелось чистое небо. У двери,
погруженный в сон, сидел мой вчерашний товарищ. Я вскочил как ужаленный. В моем
мозгу пронеслось: вдруг и он уже мертв? Я убедился, что жизнь и смерть так
смыкаются, что можно легко перейти из одного состояния в другое, и никто ничего
не заметит. В свежем утреннем воздухе слышались звуки разрывов.
Я подошел к своему старшему товарищу и как следует потряс его.
Он забурчал что-то.
- Подъем!
Тут он сразу же встал и машинально потянулся к оружию. Я даже испугался.
- Да?.. Что стряслось? - спросил он. - Черт, уже рассвело. Заснул на дежурстве,
черт побери.
Он так рассвирепел, что мне было не до смеха. Впрочем, его оплошность позволила
нам обоим выспаться. Неожиданно он указал винтовкой на раскрытую дверь. Еще не
успев повернуться, я услыхал чужой голос. Один из русских, приютивших нас вчера,
вошел и встал в проеме.
- Товарищ, - сказал он по-немецки. - Сегодня утро нехорошо. Бах-бах уже рядом.
Мы вышли из сарая. На крыше маленького строения перед нами стояли какие-то
русские и осматривали окрестности. Мы услыхали новые взрывы.
- Большевики уже рядом, - повторил украинец, повернувшись к нам. - Мы уходим с
немец солдат.
- А раненые где? - спросил мой товарищ, раздосадованный, что его застали
врасплох.
- Куда их положили вчера, - ответил иван. - Два немец умереть.
Мы, ничего не понимая, смотрели на него.
- Иди помоги нам, - сказал мой попутчик.
Двое из тех, кто был тяжело ранен, умерли. Осталось четверо, которым тоже было
несладко. Один из них стонал и держался за правую руку, у которой не хватало
кисти. Начиналась гангрена, которая поглощала его последние силы.
- Рой две могилы вон там, - приказал высокий солдат. - Мы должны их похоронить.
- Мы не солдаты, - ответил иван с улыбкой.
- Ты... рыть могилу... две могилы, - настаивал немец, нацелив ружье на русских. -
Две могилы, и побыстрей!
Глаза русского, уставившегося на дуло ружья, заблестели. Он что-то произнес порусски.
Остальные принялись за дело.
Мы стали менять раненым повязки и тут услыхали на дворе звук мотора. Даже не
раздумывая, выбежали наружу. Подъехало несколько бронетранспортеров, из них
выскочили немецкие солдаты и побежали к колодцу. За машинами следовало четыре
танка "Марк-4". Вышел офицер. Мы поспешили ему навстречу и объяснили, кто такие.
- Ладно, - произнес офицер. - Помогите нам разгрузиться. Поедете с нами.
Мы попытались сдвинуть с места "фольксваген", но это оказалось нам не под силу.
Тогда его вытащили из сарая и бросили гранату. Через секунду автомобиль
разлетелся на кусочки. Появились новые машины. Мы не могли понять, что
происходит. На юго-востоке не утихали взрывы. Шоссе, проходившее через колхоз,
теперь оказалось забито. Когда грузовики останавливались, я спрашивал, не знают
ли солдаты про мою роту, но никто о ней и понятия не имел. Кажется, мои товарищи
по 19-й роте успели уйти далеко на запад.
Теперь я снова повернул на запад, оказавшись в машине в обществе солдат,
собранных из нескольких пехотных подразделений. Мы, по-видимому, ехали
параллельно линии фронта, перпендикулярно к позициям русских, которые с севера
начали наступление в южном направлении, надеясь окружить наши войска,
находившиеся по-прежнему в треугольнике Воронеж - Курск - Харьков. Полтора дня
мы ехали на машинах, которые использовались в России со времен немецкого
наступления 1941 года.
Нашим войскам пришлось бросить большое количество грузовиков, тракторов и
танков.
Особенно тяжело приходилось танкам: они оказались в таких условиях, которые и в
голову не могли прийти их разработчикам. Нередко можно было наблюдать, как один
танк тащит за собой пять грузовиков. Но когда русские перешли в
контрнаступление, стало понятно, что наши легкие танки не могли соперничать со
знаменитыми "Т-34", намного превосходившими "Марк-2" и "Марк-3". Позже у нас на
вооружении появились "тигры" и "пантеры", способные противостоять "Т-34" и "KB".
К сожалению, на земле, как и в воздушных боях, нам приходилось сражаться с
превосходящими силами противника, да к тому же на двух фронтах. По существу,
оборонялась крепость, периметр которой составлял пятнадцать тысяч километров.
Вот лишь один пример. Во время боев на Висле, к северу от Кракова,
двадцативосьмитысячная немецкая армия при поддержке тридцати шести танков "тигр"
и двадцати "пантер" оказалась бессильна против двух мощных советских армий,
состоявших из шестисот тысяч солдат и семи полков, в распоряжении которых
находилось тысяча сто танков различных наименований.
К полудню следующего дня мы прибыли в деревушку, расположенную милях в
пятнадцати северо-восточнее Харькова. Называлась она Учены, или как-то в этом
роде, точно не помню. Повсюду горели деревни, и, судя по доносившимся звукам,
поблизости все еще кипел бой.
Легковушка офицера, взявшего нас с собой в колхозе, прошла вперед. Мы вышли из
грузовиков. Впереди, на расстоянии восьми километров, мерцала освещенными
ракетами линия фронта. Солдаты, вышедшие со мной, прислонились к изгороди и
вытащили из рюкзаков запасы пищи. Их лица ничего не выражали. Мне же никогда не
удавалось вести себя безразлично перед лицом опасности; тем не менее я попытался
скрыть охвативший меня страх. Возможно, остальные тоже не желали показать, что
боятся. Вернулся офицер; два фельдфебеля переписали наши имена. Затем нас
разделили на отряды по пятнадцать человек под командованием сержанта или оберефрейтора.
Офицер вскарабкался на сиденье машины и обратился к нам, не тратя
попросту слов:
- Противник отрезал нас от линии отступления. Чтобы обойти врага, нам пришлось
бы повернуть на север, в равнину, где нет дорог. Там нам конец. Поэтому, чтобы
занять наши новые позиции, которые уже близко, придется прорывать блокаду. После
чего вы станете обороняться до новых приказов. Удачи! Хайль Гитлер!
Я было собрался объяснить, что состою в транспортном полку, но понял, что это
бесполезно. Раскрыли ящики с боеприпасами, распределили их содержимое. Мои
карманы были заполнены до отказа; мне достались две гранаты, с которыми я не
умел обращаться. Все вместе вышли на край сгоревшего села. Часть солдат занялась
ранеными. Дымились обгоревшие немецкие машины. Лейтенант приказал мне и еще
пятерым солдатам идти с ним. Мы двинулись по длинной улице, которая почти не
пострадала. Раздался свист от летящего снаряда, и мы бросились на землю. Он
разорвался где-то в центре села, в семистах-восьмистах метрах от нас. Осколки
посыпались между двумя рядами зданий.
Мы шли в течение пятнадцати минут, придерживаясь строений. Неожиданно раздалась
автоматная очередь. Из облака дыма вышло несколько человек.
- Берегись! - закричал лейтенант.
Мы бросились на землю, готовясь открыть огонь, но остановились, увидав немецкую
форму. К нам на подмогу уже бежали другие солдаты.
Солдаты из отряда, который мы сначала приняли за русских, подбежали ближе.
Я увидел, как один из них, без ружья, держался за правое бедро обеими руками. Он
упал, поднялся снова и снова упал. За ним плелись еще двое. Я услыхал крик:
- Ко мне!
Этот возглас раздался на моем родном языке. Тут стрельба возобновилась. Часть
отряда бросилась в укрытие, но двое продолжали бежать к нам, невзирая на
опасность. Они добежали до двери сарая, без труда вышибли ее и встали в проеме,
ругаясь по-французски.
Не думая об опасности, я перебежал улицу и, подобно урагану, оказался рядом с
ними. Солдаты не обратили на меня ни малейшего внимания.
- Эй, - сказал я, схватив одного из них за оружейный ремень. - Вы француз.
Какую-то долю секунды они молча разглядывали меня. Затем их взоры обратились к
облаку пыли и дыма, прорывающемуся из только что загоревшегося дома.
- Нет. Валунская дивизия, - сказал один, не поворачивая головы.
От нескольких разрывов мы невольно согнули плечи.
- Эти мерзавцы стреляют нас, как в кроликов. В плен они не берут, свиньи.
- Я француз, - сказал я с неуверенной улыбкой.
- Тогда берегись. Добровольцы в плен не попадают.
- Но я не доброволец!
На улице опять раздалась стрельба, теперь уже ближе. В двадцати ярдах упала
крыша. Лейтенант просигналил об отступлении. Мы со всех ног бросились бежать по
тому же маршруту, каким пришли сюда, преследуемые пулеметным огнем. Два или три
солдата с криками упали на землю. Мы чуть не наткнулись на двоих солдат,
вооруженных крупнокалиберным пулеметом, стрелять из которого они перестали, так
как мы загораживали им обзор.
Несколько человек добралось до улицы, расположенной перпендикулярно к той, по
которой двигались мы; все укрылись за обломками. Лейтенант снова засвистел,
чтобы перегруппировать нас, когда неожиданно в поле зрения появились два танка
"Марк-3". Они подъехали к лейтенанту, который задержал их, размахивая руками.
После недолгой беседы танки пошли по улице, с которой мы только что убежали,
преследуя противника. Лейтенант перегруппировал наши ряды, и мы пошли за
танками, гусеницы которых разбрасывали щебенку, покрывавшую улицы. Я перебегал
от углов зданий к грудам щебня, не помня себя от страха, не соображая, что
делаю, не видя возможных мишеней.
Несколько раз танки пропадали из поля зрения, скрытые пылью, песком, огнем, но
потом появлялись снова; их пушки непрерывно стреляли. Вскоре мы достигли места,
с которого началось наше отступление. Это была открытая площадка, окруженная
крестьянскими избами, стоявшими вокруг пруда. Танки объезжали пруд, круша все
препятствия. На дальней стороне пруда ясно различались фигуры людей,
разбегающихся от танков. Мы закрепились на берегу и открыли огонь. Справа от нас
появилась еще одна немецкая рота и стала бросать гранаты в избы.
Танки уже добрались до другой стороны пруда и принялись крушить позиции, только
что оставленные врагом. Наконец-то мне представилась возможность стрелять в
русских. Они были всего в тридцати метрах - выбежали из дома, взорванного
гранатами наших солдат. Раздались выстрелы из десяти винтовок, и ни один русский
больше не встал. То, что мы наступаем, то, что наконец взяли положение под
контроль, воодушевило нас. Мы одолели численно превосходившего врага - так
всегда случалось в России; от гордости за себя у нас словно выросли крылья.
Атакующие всегда действуют с большим воодушевлением, чем те, кто находится в
обороне. Только наступающие войска способны на подвиг. Так обстояло дело и с
немецкой армией: она была организована как наступательная, а оборонительная
тактика ее заключалась в том, чтобы замедлить наступление противника с помощью
контратаки. Несколько наших солдат захватили русское оружие и тут же развернули
его и начали стрелять. Наши танки и эта импровизированная артиллерия стали
действовать заодно: орудие стреляло снарядами, захваченными у русских, по
тщательно выбранным целям.
Но вот танки развернулись и ушли, оставив нас оборонять участок. Под
руководством лейтенанта мы заняли позиции и приготовились к обороне. Вокруг шла
стрельба. Начался сильный дождь.
Сгущались сумерки. Мы, как и раньше, обменивались с противником огнем; ряды
русских росли, они готовились вернуть оставленные позиции. С наступлением
темноты огонь прекратился. Лейтенант отправил солдата раздобыть осветительные
ракеты. На юго-западе горизонт горел от вспышек артиллерийского огня. Ничего не
подозревая, мы стали участниками третьей битвы под Харьковом, фронт которой
простирался вокруг города на расстоянии восьмисот километров. Для нашей роты бой
подошел к концу. Мы слышали отдаленный звук автоматов, доносившийся из-за шума
запущенных двигателей. Наши грузовики пытались, пользуясь темнотой, прорваться
сквозь блокаду русских. А мы затаились, ожидая атаки русских. Сзади появился
"фольксваген" с включенными фарами. Водитель перебросился несколькими словами с
командиром и передал четырем нашим солдатам мины.
С побелевшими лицами они пошли в темноту, чтобы расставить мины по обеим
сторонам пруда. Через пять минут слева донесся приглушенный крик, а вскоре после
этого вернулись только два солдата. Прождав еще полчаса, мы поняли, что двое
других нарвались на ножи русских.
Позже той же ночью, когда всех нас уже обуревал сон, мы стали свидетелями
трагедии, от которой кровь застыла в жилах. Мы бросили несколько гранат вслепую,
для предотвращения возможной атаки, когда слева от меня из воронки раздался
долгий пронзительный возглас. Создавалось впечатление, что кто-то отчаянно
борется за свою жизнь. Затем раздался призыв о помощи; мы повыскакивали из
укрытий. В темноте вспыхнули вспышки нескольких выстрелов. К счастью, никто не
пострадал.
Мы достигли края воронки. Русский, бросив револьвер, поднял руки. Внизу в
воронке боролись еще двое. Один из них, размахивая кортиком, подмял под себя
солдата из нашего отряда. Двое занялись русским, поднявшим вверх руки, а молодой
обер-ефрейтор пробрался в воронку и ударил нападавшего лопаткой по затылку.
Русский тут же ослабил хватку; немец, с которым он боролся, выскочил наверх. Он
весь покрылся кровью; одной рукой он размахивал ножом, а другой пытался
остановить кровь, струившуюся из раны.
- Где он? - яростно кричал раненый. - Где этот второй? - Сделав несколько
широких шагов, он подошел к двум солдатам, удерживавшим пленного. Прежде чем мы
успели что-то сделать, он воткнул нож прямо в живот окаменевшего от ужаса
русского. - Головорез! - проревел он, ища, кому бы еще вспороть живот.
Мы схватили его, чтобы солдат не прорвался через наши ряды.
- Отпустите меня! - не унимался солдат. - Я покажу этим дикарям, как орудовать
ножом.
- Заткнись! - рявкнул лейтенант, уставший иметь дело с отрядом, состоящим не
поймешь из кого. - Возвращайтесь в окопы, пока иван не раскрошил вас пулеметным
огнем.
Помешанного, кровотечение у которого не останавливалось, потащили в тыл два
солдата. Я вернулся в окоп. Я еще не успел свыкнуться с мыслями о событиях дня,
а теперь, с опозданием, начал реагировать на происшедшее.
От дождя, который то начинался, то переставал, наша одежда пропиталась водой и
отяжелела. Из пруда шел отвратительный запах. Двое моих соседей по окопу
захрапели. Всю ночь, которая, казалось, никогда не закончится, я беседовал с
товарищами, чтобы не сорваться. В отдалении слышалось тарахтение наших
грузовиков. Задолго до рассвета противник снова перешел в наступление.
Вспыхнувшие над позициями сигнальные ракеты ослепили нас неожиданными вспышками.
Мы смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Ослепительный свет
придавал нашим лицам жуткое выражение.
С рассветом вражеская артиллерия начала обстреливать дорогу в четверти мили от
нас снарядами всевозможных калибров. Отважившись выглянуть наружу, я увидал, как
то здесь, то там из окопов высовываются головы в касках; уставшие от
бесконечного напряжения солдаты пытались угадать, что нас ждет у пруда.
Я доел последние крохи витаминизированного печенья. От бессонницы и изнеможения
мы не могли даже понять, что именно происходит. Даже если бы появился крохотный
отряд русских, мы бы не смогли их остановить.
К счастью, советские войска не пошли в атаку. Нам пришлось пережить лишь час
артиллерийского обстрела; девять человек было ранено. Когда солнце достигло
зенита, мы почувствовали себя лучше. Ведь солдат рейха должен был быть стойким,
выдерживать стужу, жару, дождь, боль, голод, страх. В животе все
переворачивалось, кровь стучала в висках. В воздухе, на земле, во всем мире тоже
творилось что-то неладное. Но мы уже настолько привыкли ко всему, что старались
не замечать постигших нас трудностей
К шести часам вечера поступил приказ оставить позиции. Это указание надо было
выполнять со множеством предосторожностей. Нам со всем вооружением нужно было
пройти большое расстояние. Двое саперов шли сзади и минировали путь для
противника Лишь добравшись до развалин первого дома, мы смогли выпрямиться.
Войдя в избу, мы начали шарить по всем углам в поисках пищи. Помню, как я
расправился с тремя сырыми картофелинами - никогда не ел ничего более вкусного.
Мы добрались до перекрестка, с которого отправился наш отряд сутки назад. Еще
можно было узнать две дороги, по которым мы двигались за день до этого; теперь
их поверхность была перерыта. В облаке дыма повсюду, куда хватало взгляда, на
развалинах домов лежали останки брошенных машин вермахта. Здесь же, в грязи,
лежали у машин и трупы немцев, ожидающие похоронного отряда.
Саперы поджигали грузовики, загораживавшие проезд. Некоторое время мы шли через
этот хаос, поддерживая раненого. В ста ярдах отступал другой отряд,
превосходивший нас по численности; солдаты вывозили оружие и оборудование.
Мы шли за лейтенантом до полуразрушенного здания, в котором раньше находились
офицеры, отвечавшие за оборону города. Там не осталось ни души. Сидевший на
мотоцикле сержант ждал перед зданием, чтобы дать указания тем, кто отстал от
своих отрядов. Лейтенант повел нас дальше на запад.
Мы прошагали пешком еще двенадцать миль под угрозой быть схваченными
партизанами, готовые не раздумывая открыть огонь. Сделав крюк в двадцать миль,
чтобы избежать обстрела русских, мы прибыли на оставленный аэродром люфтваффе.
Мы надеялись, что в деревянных строениях, напоминавших те, которые мы занимали
на Дону, есть еще немного продуктов. Неся четырех раненых на изготовленных по
пути носилках, мы вошли в один ангар, еле волоча ноги от усталости, и замерли,
потрясенные ужасным зрелищем.
На дне бункера лежало тело. Две тощие кошки обгладывали его руку. Мне стало
дурно.
- Брысь! - крикнул мой попутчик.
Лейтенант, чувствовавший себя не лучше, чем я, кинул гранату. Кошки бросились
наутек, а от взрыва взлетели в воздух человеческие останки.
- Если уж кошки поедают мертвых, - произнес кто-то, - тогда здесь явно не
осталось никакой пищи.
На пустом поле стояли два самолета с мальтийскими крестами на крыльях. Возможно,
они были неисправны. С неба послышался тревожный звук, становившийся все громче.
У всех побелели лица: мы поняли, что стоим у двух самолетов в самом центре
огромного пустого поля. Вряд ли нас могли не заметить.
Мы бросились в убежище, не ожидая приказа. Распластавшись по земле, надеялись
укрыться от шести черных точек, приближающихся к нам. Мне сразу же пришла в
голову мысль о бункере, где утоляли голод кошки. То же подумали и шестеро моих
товарищей. Хотя я и бежал со всех ног, но пришел предпоследним, когда бункер был
уже забит до отказа. Я с отчаянием смотрел на него, надеясь, что произойдет чудо
и бункер станет больше. Может, мы вообще ошиблись и это наши самолеты... Нет. Звук
самолетов противника нельзя не узнать.
Тарахтение моторов становилось все громче. Я бросился на землю, понимая, что
ничто теперь не защитит меня, обнял голову руками и закрыл глаза, пытаясь не
замечать приглушенных взрывов. Земля поднималась вверх, потрясая каждую часть
моего тела. Я наверняка знал, что не выживу. Но буря прошла так же быстро, как и
началась. Я поднял голову и увидел, что самолеты противника разделилась, набирая
высоту в бледно-голубом небе. Повсюду поднимались сол
...Закладка в соц.сетях
